Прививка

Анна думала об Эйдане, спящем в соседней комнате. О его словах: «Если я изменюсь – это буду уже не я».

Она думала о Лео с его вопросом: «Это буду ещё я? Или уже нет?»

Она думала о Мие, которая не хотела становиться бабочкой. Даже если бабочкой лучше.

И она думала о себе.

Кем она будет через триста сорок лет, когда гамма-всплеск достигнет Земли? Будет ли она вообще? Будут ли её дети? Её внуки? Её пра-пра-правнуки, которых она никогда не увидит?

Вариантов было три.

Первый: они останутся здесь, в убежище. Сорок лет, может быть, меньше. Потом – смерть. Не от излучения, не через триста сорок лет. От поломки, от нехватки ресурсов, от болезни, которую не смогут вылечить. Человеческая смерть. Естественная, в каком-то смысле.

Второй: они примут вакцину. Станут чем-то другим. Не-людьми. Пост-людьми. Бабочками, не помнящими, что были гусеницами. Или помнящими – но уже не способными почувствовать, что это значило.

Третий: план Холина. Корабль в никуда. Ноль целых двадцать пять сотых процента. Смерть в холодном космосе – почти наверняка. Но смерть человеческая. И крошечный шанс на человеческую жизнь где-то там, за пределами гибнущей системы.

Ни один из вариантов не был хорошим. Ни один не давал того, чего она хотела – безопасности для детей, сохранения того, что делало их собой, будущего, в котором они могли бы расти, любить, мечтать.

Санаторы предлагали выбор, которого не существовало. Как врач, предлагающий умирающему ампутацию или смерть. Технически – выбор. Практически – издевательство.

Анна сидела в темноте и думала о бабочках.

О гусеницах.

О дочери, которая сформулировала главный вопрос цивилизации в трёх предложениях.

И о том, что ответа всё равно не было.

На пятнадцатый день она вернулась к Карин в лабораторию.

– Частичная вакцина, – сказала Анна. – Расскажите мне всё, что вы знаете.

Карин посмотрела на неё долго и внимательно.

– Вы уверены?

– Нет. Но это не имеет значения.

Карин кивнула и включила экран.

– Мы продвинулись в анализе. Структура проще, чем у основной вакцины. Меньше компонентов, меньше функций. По нашим оценкам, она обеспечивает около тридцати процентов защиты от гамма-излучения.

– А побочные эффекты?

– Неизвестны. – Карин развела руками. – Мы можем только предполагать. Если основная вакцина убирает страх, способность лгать, сновидения – частичная, возможно, делает что-то промежуточное. Ослабляет эмоции, но не устраняет. Затрудняет ложь, но не делает её невозможной.

– Или что-то совсем другое.

– Или что-то совсем другое. – Карин согласилась. – Мы не знаем. Без испытаний…

– Без испытаний не узнаем.

– Да.

Анна смотрела на модель частичной вакцины – эту примитивную структуру, которая могла быть спасением. Или ловушкой. Или чем-то средним – компромиссом, который не удовлетворит никого.

– Кто ещё знает?

– Я, вы, двое моих лаборантов. Дален, наверное, догадывается – ему докладывают обо всём.

– Холин? Маркус?

– Нет.

– Хорошо. – Анна выдохнула. – Пока – пусть так и остаётся.

Она вышла из лаборатории и пошла по коридору – медленно, не глядя, куда идёт. Её ноги сами несли её куда-то, а голова была занята другим.

Тридцать процентов защиты. Это было мало. Это было почти ничего против того, что ждало их через триста сорок лет.

Но это было что-то.

И может быть – может быть – это было достаточно, чтобы остаться гусеницей.

Вечером она сидела с Мией, пока та засыпала.

Ночник горел мягким оранжевым светом. Плюшевый кот лежал под одеялом, и торчала только его голова с пуговичными глазами.

– Мам, – сказала Мия сонным голосом, – а ты когда-нибудь хотела стать кем-то другим?

Анна подумала.

– Когда я была маленькой, я хотела быть космонавтом, – сказала она. – Потом – врачом. Потом – учёным.

– Но ты осталась собой, да?

– Да. Я осталась собой.

– Это хорошо. – Мия закрыла глаза. – Я тоже хочу остаться собой. Всегда.

Анна наклонилась и поцеловала её в лоб.

– Спи, милая.

– Мам…

– Да?

– Если я когда-нибудь стану бабочкой… – Мия не открывала глаз, и её голос был совсем тихим. – Ты всё равно будешь меня любить?

Анна почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.

– Я буду любить тебя всегда, – сказала она. – Что бы ни случилось.

Мия улыбнулась – едва заметно, уже почти во сне.

– Хорошо, – прошептала она. – Хорошо.

Анна сидела рядом с ней ещё долго – даже после того, как дыхание дочери стало ровным и глубоким. Она смотрела на её лицо, освещённое ночником, и думала о бабочках, о гусеницах, о выборе, которого не существует.

О вопросе, который задала восьмилетняя девочка и на который не было ответа.

Бабочка помнит, что была гусеницей?

Если помнит – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

Анна не знала ответа. Она подозревала, что его не знает никто – ни учёные, ни философы, ни Санаторы с их миллионами лет опыта.

Но она знала одно: что бы ни случилось, она будет любить свою дочь. Гусеницу или бабочку. Человека или пост-человека. То, что останется от Мии – или то, что займёт её место.

Это было не ответом на вопрос.

Это было чем-то другим.

Может быть – чем-то более важным.

Глава 3: Первые изменённые

Они пришли на рассвете – если слово «рассвет» имело смысл для людей, которые больше не спали.

Анна узнала об этом от Карин: короткое сообщение на личный терминал, три слова – «Они здесь. Приходи». Она оставила детей с Эйданом, который рисовал что-то на своей стене и не поднял головы, когда она выходила.

Лифт вёз её наверх – к главному атриуму, к смотровым окнам, к границе между двумя мирами. В кабине было ещё трое: пожилая женщина с покрасневшими глазами, мужчина в форме охранника и подросток – может быть, ровесник Лео – с планшетом в руках. Никто не разговаривал. Все знали, куда едут.

Атриум был полон. Люди стояли у огромных окон, вмурованных в скалу, и смотрели наружу. Анна протиснулась сквозь толпу, стараясь не наступать на ноги, не задевать локтями, – и наконец увидела.

За стеклом – толстым, армированным, способным выдержать прямое попадание снаряда – стояли люди.

Нет. Не люди. Уже не люди.

Их было около двадцати, и они не двигались. Просто стояли на каменистой площадке перед входом в убежище, там, где два месяца назад закрылись стальные ворота. Утренний свет падал на их лица, и Анна видела – видела то, чего боялась увидеть.

Они выглядели почти так же, как раньше. Почти. Те же черты, те же пропорции, те же тела. Но что-то неуловимо изменилось. Кожа казалась чуть более гладкой, чуть более… прозрачной? Нет, не то слово. Просветлённой? Тоже не то. Анна не могла подобрать определение, и это само по себе пугало – она всегда умела находить слова.

И глаза.

Их глаза были открыты, и они смотрели на окна убежища, и в этом взгляде было что-то, чего Анна не могла прочитать. Не враждебность. Не угроза. Не даже просьба. Что-то другое, чему не было названия в её словаре.

– Они пришли вчера ночью, – сказал кто-то рядом. Анна повернулась: Карин, бледная, с чашкой кофе в руках, которую она забыла выпить. – Просто появились. Встали и стоят.

– Что они хотят?

– Не знаю. – Карин отпила кофе, поморщилась – он давно остыл. – Они не говорят. Не двигаются. Просто… ждут.

Анна снова посмотрела на фигуры за стеклом. Один из них – мужчина средних лет, в джинсах и свитере, которые могли бы принадлежать любому из обитателей убежища – вдруг повернул голову и посмотрел прямо на неё.

Их глаза встретились.

Анна почувствовала… она не знала, что почувствовала. Не страх. Не отвращение. Что-то вроде узнавания – но не его, не этого человека, которого она никогда не видела. Узнавание чего-то более общего, более глубокого. Как будто он смотрел не на неё, а сквозь неё, на что-то, что она сама не осознавала.

Потом он отвёл взгляд, и момент прошёл.

– У нас есть связь с ними? – спросила Анна. – Радио, интерком, что угодно?

– Внешние динамики. – Карин указала на панель у стены. – Мы можем говорить с ними. Они могут отвечать – мы слышим через направленные микрофоны.

– Кто-нибудь пробовал?

– Дален говорил с ними час назад. – Карин помолчала. – Он сказал, что они хотят увидеть близких. Что они пришли не угрожать. Что они просто… скучают.

Скучают. Слово прозвучало странно – слишком человеческое для существ, которые перестали быть людьми.

– И что ответил Дален?

– Что он подумает.

Дален думал три дня.

За эти три дня количество изменённых у ворот выросло до сорока семи. Они сменяли друг друга – одни уходили, другие приходили, – но всегда кто-то стоял на страже. Или не на страже. Анна не была уверена, как называть то, что они делали.

На второй день кто-то из них – женщина с длинными седыми волосами – начала петь.

Это была не песня в человеческом понимании. Не мелодия, не ритм, не слова. Последовательность звуков, которые складывались в нечто – Анна не могла описать это иначе – математически совершенное. Гармонические ряды, наложенные друг на друга. Частоты, резонирующие с частотами. Чистота, от которой болели зубы.

Люди у окон слушали. Некоторые плакали. Некоторые закрывали уши и уходили. Некоторые стояли часами, загипнотизированные.

Мия услышала пение на третий день. Она пришла в атриум с Лео – тот хотел посмотреть на изменённых вблизи, и она увязалась за ним. Анна нашла их у окна: Лео с планшетом, записывающий что-то, Мия – застывшая, с широко открытыми глазами.

– Мия? – Анна коснулась её плеча. – Милая?

Мия повернулась к ней. Её лицо было странным – не испуганным, не счастливым. Пустым.

– Они поют о звёздах, – сказала она. – О звёздах, которые умерли давно-давно. О том, как их свет всё ещё летит куда-то. – Она моргнула, и выражение её лица вернулось к обычному – детскому, живому. – Откуда я это знаю?

Анна не ответила. Она крепко взяла дочь за руку и увела от окна.

На четвёртый день Дален объявил решение.

– Мы организуем контактную зону, – сказал он на общем собрании. – Внешний шлюз. Двойная герметизация. Те, кто хочет встретиться с близкими снаружи, смогут сделать это через переговорное стекло.

Гул голосов – одобрительных, возмущённых, испуганных. Дален поднял руку.

– Это добровольно. Никто не обязан. Но я считаю, что мы не можем отказать людям в праве… – он запнулся, – …в праве попрощаться.

– Или в праве быть совращёнными, – бросил кто-то из толпы. Анна узнала голос: Маркус. – Вы открываете дверь демонам.

– Дверь останется закрытой, – ответил Дален холодно. – Физический контакт невозможен. Обмен воздухом невозможен. Это просто разговор.

– Разговор с мёртвыми.

– С изменёнными.

– Это одно и то же.

Дален не стал спорить. Он просто назвал время – завтра, десять утра – и закрыл собрание.

Анна не планировала идти.

У неё не было близких среди изменённых. Виктор – да, но он был коллегой, не другом. Остальные её знакомые остались в Женеве, в Копенгагене, по всему миру – и она не знала, живы они или мертвы, изменены или прячутся в каких-то других убежищах.

Потом пришло сообщение.

Не на терминал – терминалы внутри убежища не были связаны с внешней сетью. На старый телефон, который она не выбросила, хотя сигнала не было уже два месяца. Каким-то образом сообщение прошло – может быть, через спутники Санаторов, может быть, через что-то ещё.

«Анна. Это Марк. Я снаружи. Я хочу поговорить. Пожалуйста.»

Марк.

Она сидела на кровати и смотрела на экран, и буквы плыли перед глазами. Марк Андерсон. Друг со времён университета. Музыкант, композитор, человек, который написал сонату к её свадьбе и сыграл её сам – на расстроенном пианино в дешёвом банкетном зале, и это было прекрасно.

Марк, который жил в Осло. Марк, который не успел добраться до убежища. Марк, который вдохнул мерцающую взвесь и стал чем-то другим.

Эйдан вошёл в комнату и увидел её лицо.

– Что случилось?

Она молча показала ему телефон.

Он прочитал. Его лицо не изменилось – осталось таким же непроницаемым, каким было последние недели.

– Ты пойдёшь?

– Не знаю.

– Не ходи.

Анна подняла глаза.

– Это Марк, Эйдан. Мы знакомы двадцать пять лет.

– Это был Марк. – Эйдан говорил ровно, без эмоций. – Теперь это что-то другое. Что-то, что носит его лицо и помнит его жизнь. Но это не он.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда же, откуда знаю, что картина – не объект, который она изображает. – Он сел рядом с ней, но не коснулся. – Копия – не оригинал. Даже идеальная копия.

– А если это не копия? Если это продолжение?

– Продолжение чего? – Эйдан покачал головой. – Человека, который боялся высоты и ненавидел вторники? Который напивался на Рождество и звонил бывшим? Который плакал, когда слушал Шопена? – Он помолчал. – Существо снаружи не боится высоты. Не ненавидит вторники. Не плачет от Шопена. Оно помнит, что Марк делал всё это, но не понимает зачем. Это не продолжение. Это… вскрытие. Препарирование. Всё внутренности выложены на стол, и кто-то смотрит на них и говорит: «Странно, зачем им это было нужно?»

Анна слушала его – и понимала. И не соглашалась.

– Я должна пойти, – сказала она.

– Почему?

– Потому что если не пойду – я никогда не узнаю. Буду всю жизнь гадать. Был ли это всё ещё Марк? Мог ли я что-то понять? – Она встала. – Я должна знать, Эйдан. Это моя работа – знать. Понимать. Принимать решения на основе информации, а не страха.

Эйдан смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.

– Тогда иди, – сказал он. – Но не бери с собой детей.

– Я не собиралась.

– И не рассказывай им потом. – Он отвернулся. – Они не должны знать, что их мать разговаривает с мертвецами.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что он несправедлив, что он преувеличивает, что его страх мешает ему думать ясно.

Но она промолчала и вышла из комнаты.

Контактная зона располагалась на минус первом уровне, в бывшем техническом помещении, переоборудованном за ночь. Толстое стекло разделяло пространство надвое: с одной стороны – стулья для обитателей убежища, с другой – пустота, ведущая к внешнему шлюзу.

Анна пришла рано – за полчаса до назначенного времени. Уже была очередь: десятка два человек, молчаливых, напряжённых. Она заняла место в конце и стала ждать.

Ровно в десять внешний шлюз открылся.

Они входили по одному – те, кого ждали снаружи. Проходили дезинфекционную камеру (бессмысленную, но успокаивающую), поднимались по короткому коридору, останавливались у стекла.

Анна наблюдала за встречами.

Пожилая женщина, плакавшая в лифте несколько дней назад, – её дочь. Они стояли по разные стороны стекла и молчали. Дочь положила ладонь на стекло; мать повторила жест. Они не произнесли ни слова за все десять минут, отведённые на визит.

Молодой человек – его брат. Они говорили, но Анна не слышала о чём: акустические панели глушили звук для посторонних. Молодой человек смеялся. Его брат – изменённый – не смеялся, но его лицо делало что-то, что могло бы быть улыбкой, если бы улыбки работали так же, как раньше.

Женщина с ребёнком на руках – её муж. Ребёнок не понимал, почему папа не может взять его на ручки. Женщина плакала. Мужчина смотрел на них с выражением, которое Анна не могла расшифровать.

Потом настала её очередь.

Марк выглядел почти так же, как два года назад, когда они виделись в последний раз – на его концерте в Копенгагене. Те же тёмные волосы, тронутые сединой. Та же худощавая фигура музыканта, привыкшего часами сидеть за инструментом. Те же руки – длинные пальцы, которые она помнила бегающими по клавишам.

И те же глаза.

Нет. Не те же.

Цвет был прежним – серо-зелёный, с крапинками карего у зрачка. Форма была прежней. Но что-то в них изменилось. Они смотрели на неё, и она чувствовала… глубину. Как будто за этими глазами было больше пространства, чем раньше. Как будто он видел больше, чем она могла показать.

– Анна. – Его голос был тем же – мягкий баритон, чуть хрипловатый от многолетнего курения, которое он бросил, но которое оставило след. – Спасибо, что пришла.

Она села на стул напротив стекла. Между ними было сантиметров двадцать прозрачной преграды – и бесконечность.

– Марк, – сказала она. – Это правда ты?

Он помолчал. Его лицо не выражало ничего, что она могла бы назвать – ни грусти, ни радости, ни обиды на вопрос.

– Я не знаю, как ответить, – сказал он наконец. – «Ты» – это что? Тело? Память? Ощущение себя? – Он поднял руку и посмотрел на неё, словно видел впервые. – Это тело было моим. Эти воспоминания были моими. Но ощущение… – Пауза. – Оно изменилось. Я не чувствую себя так, как раньше. Я не знаю, значит ли это, что я – не я.

– Ты помнишь нашу свадьбу? – спросила Анна. – Сонату, которую ты написал?

– Да. – Его губы чуть дрогнули – намёк на улыбку, которая не стала улыбкой. – Соната ми-минор. Три части: встреча, сомнение, принятие. Я писал её две недели и переделывал финал четыре раза, потому что не мог найти правильный аккорд для… – Он запнулся. – Для чего-то, что я называл «радостью». Теперь я не знаю, что это слово означает.

– Ты не чувствуешь радость?

– Я чувствую что-то. – Марк склонил голову набок, и в этом жесте было что-то нечеловеческое – угол, длительность, механическая точность. – Когда я смотрю на тебя, я чувствую… резонанс. Связь. Что-то, что хочет продолжаться. Это радость?

Анна не ответила. Она не знала ответа.

– Расскажи мне, – сказала она вместо этого. – Каково это – быть… тем, чем ты стал?

Марк смотрел на неё несколько секунд – и Анна поняла, что он не медлит, не подбирает слова. Он переводит. С языка, которого у неё не было, на язык, который она могла понять.

– Мир больше, – сказал он. – Раньше я видел свет – цвета, формы. Теперь я вижу… слои. Электромагнитные поля. Тепловое излучение. Вибрации в диапазонах, которые раньше были для меня закрыты. – Он поднял руку и повёл ею в воздухе. – Ты сейчас излучаешь. Твоё сердце создаёт электрическое поле, и оно пульсирует – семьдесят два удара в минуту. Твой мозг – электрическая буря, миллиарды сигналов. Я вижу их.

– Это… – Анна не закончила.

– Это не страшно. – Марк опустил руку. – Это красиво. Вы все красивы. Вы светитесь изнутри, и вы этого не знаете.

Анна сглотнула. Её горло было сухим.

– А что ты потерял?

Марк замолчал надолго. Его лицо было неподвижным – маска, за которой что-то происходило, но что именно – она не могла угадать.

– Я потерял страх, – сказал он наконец. – Раньше я боялся высоты. Боялся провала. Боялся одиночества. Теперь я помню, что боялся, но не могу воспроизвести чувство. Как будто смотрю на фотографию места, где никогда не был.

– Это плохо?

– Я не знаю. – Его голос был ровным. – У меня больше нет инструмента, чтобы измерить «плохо» и «хорошо» так, как вы это делаете. Я могу сказать: это изменение. Было одно, стало другое. Но оценить…

– Ты скучаешь?

Марк не ответил сразу. Он смотрел на неё, и его глаза – эти новые, глубокие глаза – были непроницаемы.

– Мы ввели новое слово, – сказал он. – Мы – те, кто изменился. Для того, что мы чувствуем, когда думаем о прошлом. Это не «скучать» – скука подразумевает желание вернуть. Мы не хотим вернуть. Мы просто… отмечаем отсутствие. Как пустое место на полке.

– Как это слово?

– У него нет звучания. – Марк чуть склонил голову. – Это не звук. Это… паттерн. Ощущение, которое мы передаём друг другу через резонанс. Я не могу его произнести. Только показать.

И он показал.

Анна не поняла, что произошло. Марк не двигался, не издавал звуков. Но что-то изменилось – в воздухе, в свете, в ней самой. На долю секунды она почувствовала… что-то. Пустоту, которая не была пустотой. Присутствие отсутствия. Пространство, оставшееся после чего-то, что ушло.

Потом это прошло, и она сидела напротив стекла, глядя на человека, который был Марком и не был Марком, и не могла найти слов.

– Ты поняла? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она честно.

– Это нормально. – Его лицо сделало то движение, которое могло бы быть улыбкой. – Мы учимся переводить. Это занимает время.

Они говорили ещё полчаса – отведённое время истекло, но никто не прервал их. Может быть, операторы контактной зоны понимали, что это важно. Или просто смотрели и слушали, как все остальные.

Марк рассказывал о музыке.

– Я всё ещё сочиняю, – говорил он. – Но это не музыка в вашем понимании. Не мелодии, не гармонии. Это… структуры. Паттерны, которые резонируют с тем, как устроена реальность.

– Ты играешь для других? Для изменённых?

– Да. И для вас, когда вы слушаете. – Он помолчал. – Женщина у ворот – та, что пела – это было для вас. Мы хотели… – Он запнулся, подбирая слова. – Мы хотели сказать, что не враги. Что мы помним. Что мы всё ещё… – Пауза. – Нет. Неправильное слово. Мы не «всё ещё». Мы – что-то новое. Но новое, которое выросло из старого. Не враждебное. Не чужое.

– Но вы – чужие, – сказала Анна. – Для нас.

– Да. – Марк принял это спокойно. – Мы – чужие. Но чужие, которые хотят связи. Которые помнят, как это было – быть вами. И которые… – Снова пауза. – Которые испытывают то, что, возможно, называлось бы «печалью», если бы у нас ещё были слова для этого.

– Печаль о чём?

– О вас. – Его глаза смотрели на неё, и в их глубине было что-то, чего Анна не могла назвать. – О том, что вы боитесь. О том, что вы не понимаете. О том, что между нами – стекло, которое вы сами поставили.

– Мы защищаемся.

– Я знаю. – Марк кивнул – медленно, осторожно, как человек, заново учащийся этому жесту. – Это разумно. Мы… пугаем. Мы – неизвестность. А неизвестность всегда страшна.

– Ты не страшен, – сказала Анна, и поняла, что это правда. – Ты… странен. Чужд. Но не страшен.

– Это начало. – Его губы снова дрогнули. – Это начало, Анна.

Интерлюдия

Марк

Когда она уходит, я смотрю ей вслед и пытаюсь вспомнить, что я чувствовал раньше – когда друзья уходили, когда кончались встречи, когда двери закрывались.

Я помню факт: это было больно. Помню слова: разлука, потеря, одиночество. Помню образы: её спина, удаляющаяся по коридору; звук шагов, становящийся тише; тишина, заполняющая пространство после.

Но само чувство – оно ускользает. Я протягиваю к нему руку, и оно рассыпается, как дым.

Вместо него – что-то другое.

Я вижу её электромагнитный след – слабое мерцание, которое остаётся после человека, как тепловой отпечаток на месте, где кто-то сидел. Я чувствую резонанс – связь, которая не рвётся с расстоянием, которая тянется от меня к ней, как паутина из невидимых нитей.

Она думает, что мы чужие. Она права – и не права.

Мы чужие в её терминах. В терминах, которые я сам использовал два месяца назад, когда ещё был тем, кем был.

Но в новых терминах – в тех, что формируются сейчас, в языке, который мы изобретаем на ходу, – мы не чужие. Мы – два узла одной сети. Два голоса одной симфонии. Две капли одного океана.

Я выхожу из контактной зоны. Снаружи – мир.

Раньше я смотрел на мир и видел объекты: деревья, камни, небо, люди. Теперь я вижу процессы. Дерево – это не существительное, это глагол: медленное движение соков, фотосинтез в каждом листе, корни, переговаривающиеся с грибницей на языке химических сигналов. Камень – медленное остывание, атомы, вибрирующие в решётке, история планеты, записанная в слоях. Небо – не пустота, а среда: молекулы, преломляющие свет, радиоволны Санаторов, пронизывающие атмосферу, след гамма-излучения, которое ещё не пришло, но уже в пути.

Я закрываю глаза и вижу больше, чем видел с открытыми – раньше.

Резонанс пульсирует вокруг меня. Сорок шесть сознаний – мои братья и сёстры по изменению – стоят поодаль, и каждое из них – узел в сети, точка в созвездии. Мы не говорим словами. Мы обмениваемся паттернами: образы, ощущения, понимания, которые не влезают в человеческий язык.

Один из них – Эрик, бывший инженер, теперь что-то большее – посылает мне вопрос. Не словами. Формой.

Она поняла?

Я отвечаю такой же формой.

Начала понимать. Это процесс.

Они все – процессы.

Да.

Мы смотрим на убежище – серую скалу, утыканную антеннами и датчиками. Внутри – почти две тысячи человек. Почти две тысячи сознаний, закрытых от нас стенами и страхом.

Я помню, как это было – бояться. Помню ощущение: сжатие в груди, учащённый пульс, мысли, бегущие по кругу. Помню, как страх мешал думать, мешал видеть, мешал слышать.