Прививка

На этот раз заметили все. Накамура запнулся на полуслове, его лазерная указка замерла на графике.

– Техническая неполадка? – спросил Мюллер, поворачиваясь к двери.

Дверь открылась раньше, чем он закончил фразу. На пороге стоял Маттиас – один из ассистентов секретариата, совсем молодой парень, недавно из университета. Анна помнила, как собеседовала его три месяца назад: толковый, старательный, немного нервный. Сейчас он был бледен до синевы, и его руки тряслись так, что планшет, который он держал, ходил ходуном.

– Простите, – выдавил он. – Простите, что прерываю. Но вам нужно… всем нужно…

Он не договорил. Вместо этого он повернул планшет экраном к залу и включил трансляцию.

Первые секунды Анна не понимала, что видит.

Экран показывал небо – обычное дневное небо где-то в тропиках, судя по насыщенной синеве и кучевым облакам. Камера дрожала, снимавший тяжело дышал. В кадре мелькнули пальмы, край белого здания, кусок пляжа с загорающими людьми.

Потом камера поднялась выше, и Анна увидела.

Над горизонтом, там, где небо переходило в море, висело нечто. Не одно – десятки. Сотни. Геометрические формы, которые глаз отказывался воспринимать как единое целое: октаэдры, вписанные в сферы, вписанные в структуры, которым не было названия в евклидовой геометрии. Они не летели – они присутствовали, неподвижные и одновременно пульсирующие, как сердце, которое бьётся так медленно, что удары сливаются в одну непрерывную вибрацию.

– Что за… – начал кто-то.

– Тихо, – оборвал Мюллер.

Голос из трансляции – женский, срывающийся – говорил на испанском. Анна разбирала отдельные слова: «небо», «объекты», «не двигаются», «Бог мой, что это».

Маттиас переключил канал. CNN. Та же картина, но с другого ракурса – вид из Нью-Йорка. Объекты над Манхэттеном выглядели иначе: более угловатые, словно кристаллы, выросшие из ничего. Ведущая в студии говорила что-то о «неопознанных воздушных явлениях» и «экстренном заявлении Пентагона».

Ещё переключение. Пекин. Токио. Сидней.

Везде – одно и то же. Геометрические структуры, неподвижно висящие в небе.

– Сколько их? – Анна не узнала собственный голос.

Маттиас посмотрел на неё пустыми глазами.

– Двенадцать тысяч, – сказал он. – По всей планете. Над каждым континентом. Над каждым океаном.

Конференц-зал молчал. Накамура всё ещё стоял у экрана с указкой в руке, забыв опустить её. Виктор медленно закрыл блокнот. Доктор Чен смотрела на свой телефон так, будто тот мог укусить.

Анна достала собственный телефон. Семнадцать пропущенных вызовов. Эйдан, школа Лео, снова Эйдан, номер, который она не узнала, Эйдан, Эйдан, Эйдан.

Она нажала на вызов.

– Анна! – Голос мужа был таким, каким она слышала его только однажды – когда Мия в два года упала с лестницы, и они неслись в больницу, не зная, насколько серьёзно. – Ты видела? Ты в безопасности?

– Я на заседании. В Женеве. Что происходит?

– Никто не знает. – Эйдан говорил быстро, глотая окончания слов. – Они просто… появились. Час назад. Над всем миром. Лео звонил из школы, его отпустили домой, он со мной. Мия в садике, я еду за ней. Анна, что это?

Она хотела ответить, что не знает. Что она специалист по биоэтике, а не по контактам с внеземным разумом. Что её область – человеческие решения о человеческих телах, а не геометрические аномалии в стратосфере.

Но она посмотрела на экран, где CNN показывал карту мира с двенадцатью тысячами красных точек, и что-то внутри неё – та часть, которая двадцать лет изучала границы человеческого, пределы допустимого, точки невозврата – сказало ей: это касается тебя. Это касается всех.

– Забери Мию, – сказала она. – Я вылетаю первым рейсом.

– Рейсы отменены. Все. Воздушное пространство закрыто.

Разумеется. Двенадцать тысяч неопознанных объектов – какой диспетчер выпустит хотя бы один самолёт?

– Тогда я поеду. Найду способ. Будь с детьми. Не выходите из дома.

– Анна…

– Я люблю тебя.

Она нажала отбой раньше, чем он успел ответить. Руки не дрожали. Она отметила это машинально, как отмечала симптомы пациентов на клинических разборах: отсутствие тремора, ровное дыхание, пульс учащённый, но в пределах нормы. Шок ещё не наступил. Или она была из тех, у кого шок проявляется позже, когда опасность миновала.

Если она минует.

Следующие шесть часов слились в одну непрерывную ленту событий, которые Анна воспринимала словно сквозь толщу воды.

Комитет распустили. Мюллер пытался организовать экстренное совещание, но связь с ООН была перегружена, серверы ложились один за другим под наплывом запросов. Виктор куда-то исчез – кажется, он говорил, что у него есть контакты в ВОЗ. Накамура сидел в коридоре с закрытыми глазами и шевелил губами – Анна не сразу поняла, что он молится.

Она взяла служебную машину. Женева застыла в пробках, люди выходили из автомобилей и смотрели вверх. Объекты над Альпами были видны даже отсюда – крошечные геометрические тени на фоне закатного неба. Анна объехала центр по набережной, выскочила на автостраду A1 и вдавила педаль газа до упора.

Через сорок минут радио прервало музыку.

«Экстренное сообщение. Объекты над Землёй начали передачу. Повторяю: объекты передают сигнал. Трансляция ведётся на всех частотах, на всех языках одновременно…»

Анна съехала на обочину. Руки всё ещё не дрожали, но она не доверяла себе вести машину на скорости сто сорок, слушая голос из радио – голос, который не был человеческим, хотя и говорил человеческими словами.

Голос звучал ровно, без интонаций, без пауз для дыхания – потому что за ним не стояло дыхания. Каждое слово было отдельным, точным, лишённым той естественной связности, которая делает речь живой.

«Мы. Те. Кого. Вы. Назовёте.»

Пауза. Статический шорох, как шелест сухих листьев.

«Санаторами. Мы. Пришли. Потому что. Бетельгейзе. Взорвалась.»

Анна знала о Бетельгейзе. Красный сверхгигант в созвездии Ориона, один из кандидатов на сверхновую. Астрономы обсуждали его столетиями, строили модели, спорили о сроках.

«Шестьсот. Пятьдесят. Лет. Назад. По. Вашему. Времени. Свет. Ещё. Не. Дошёл. Фронт. Излучения. Достигнет. Солнечной. Системы. Через. Триста. Сорок. Лет.»

Триста сорок лет. Анна смотрела на приборную панель, и числа не складывались в смысл. Триста сорок лет – это двенадцать поколений. Это дети её правнуков. Это так далеко, что…

«При. Стандартных. Параметрах. Расстояние. Было бы. Безопасным. Но. Взрыв. Асимметричен. Концентрированный. Поток. Гамма. Излучения. Направлен. К. Солнечной. Системе.»

Она поняла раньше, чем голос произнёс следующие слова. Двадцать лет работы с медицинскими прогнозами научили её читать между строк, слышать невысказанное, видеть тень катастрофы в сухих цифрах.

«Без. Модификации. Углеродная. Жизнь. В. Радиусе. Пятидесяти. Световых. Лет. Будет. Уничтожена. Полностью.»

Голос замолчал. Радио шипело статикой, и Анна слышала, как где-то далеко сигналит машина – кто-то тоже съехал на обочину и теперь пытался выехать обратно.

«Мы. Прибыли. Вакцинировать. Вас.»

Дорога до Копенгагена заняла двенадцать часов вместо обычных девяти.

Анна останавливалась дважды: один раз заправиться, один раз позвонить Эйдану. Оба раза люди вокруг выглядели так, будто мир уже кончился – потерянные, оглушённые, цепляющиеся за телефоны как за спасательные круги. На заправке женщина с двумя детьми плакала у кассы, не в силах вспомнить PIN-код от карты. Анна заплатила за неё и за себя наличными, которые нашла в бардачке.

Радио передавало подробности. Голос Санаторов (так их уже называли все) звучал снова и снова, и с каждым повтором Анна улавливала новые детали. Вакцина. Наноструктуры. Аэрозольное распыление. Семьдесят два часа.

Семьдесят два часа на то, чтобы спрятаться. Или не прятаться.

«Мы. Не. Спрашиваем. Разрешения. Разрешение. Предполагает. Возможность. Отказа. Отказ. Означает. Вымирание. Мы. Не. Уничтожаем. Разумную. Жизнь. Мы. Спасаем. Её.»

Где-то под Гамбургом Эйдан перезвонил сам.

– Я нашёл место, – сказал он. Голос был усталым, но в нём появилось что-то новое – решимость, которую она слышала, только когда он говорил об искусстве. – Убежище. В Норвегии. Один из клиентов, помнишь Хенрика Далена?

Анна помнила. Технологический миллиардер, коллекционер современного искусства. Эйдан продал ему серию работ два года назад – что-то о границах восприятия, Анна не очень разбиралась в его перформансах, но деньги были хорошими.

– Он из этих… новых выживальщиков. У него бункер в горах. Рассчитан на две тысячи человек, автономное жизнеобеспечение, герметичные системы. Он приглашает нас.

– Почему?

– Потому что я расписал ему стены его гостиной. – Эйдан невесело хмыкнул. – И потому что он параноик, который всю жизнь готовился к апокалипсису. Теперь апокалипсис настал, и ему нужны люди, которым он доверяет.

Анна молчала. За окном машины проносились поля, перемежаемые ветряками – белые лопасти вращались в сумерках, как механические руки, машущие вслед уходящему миру.

– Сколько у нас времени?

– Меньше суток. Он высылает транспорт к паромной переправе. Анна… – Эйдан помолчал. – Если мы опоздаем…

– Мы не опоздаем.

Она повесила трубку и снова вдавила газ.

Паромная переправа в Хиртсхальсе выглядела как сцена из фильма о катастрофах – только без голливудского лоска, без красивых ракурсов и без хэппи-энда, маячащего за горизонтом.

Тысячи машин. Люди с чемоданами, с детьми, с собаками, с тележками, набитыми консервами. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то сидел на асфальте с пустыми глазами. Полиция пыталась организовать очередь, но очередь не хотела организовываться – она жила своей жизнью, толкалась, распадалась и собиралась снова, как амёба под микроскопом.

Анна бросила машину в километре от терминала и пошла пешком, расталкивая толпу. Её сумка с ноутбуком и сменой белья била по бедру, но она не сбавляла шаг. Эйдан сказал: причал номер семь, частный катер, капитан по имени Свен.

Она увидела их раньше, чем ожидала. Эйдан стоял у ограждения, высокий и нескладный, в своей вечной джинсовой куртке, которую он носил ещё со студенческих времён. На плечах у него сидела Мия, вцепившаяся в его волосы. Рядом Лео – серьёзный двенадцатилетний мальчик в очках, слишком взрослый для своего возраста, – держал за руку плюшевого медведя, которого он забрал из дома для сестры.

– Мама!

Мия спрыгнула с плеч отца и бросилась к ней. Анна подхватила дочь на руки, прижала к себе, вдохнула запах детского шампуня и чего-то ещё – страха, древнего животного запаха, который выделяют даже восьмилетние дети, когда мир рушится.

– Всё хорошо, – сказала она. – Я здесь. Всё будет хорошо.

Это была ложь. Она знала это, и Эйдан знал, и даже Лео, вероятно, знал. Но некоторые слова нужно произносить не потому, что они правдивы, а потому, что они необходимы.

Эйдан обнял её поверх Мии – неловко, одной рукой, но крепко.

– Катер ждёт, – сказал он. – У нас сорок минут до отплытия.

– Мы успеем?

Он посмотрел ей в глаза, и она увидела там то, чего раньше не замечала: не страх, не панику, а что-то похожее на ясность. Ту особую ясность, которая приходит, когда все лишние вопросы отпадают сами собой, и остаётся только один – как выжить.

– Мы уже успели, – сказал он. – Просто ещё не добрались.

Катер был быстрым и неудобным – военное судно на подводных крыльях, которое Хенрик Дален то ли купил, то ли арендовал, то ли конфисковал у какого-нибудь обанкротившегося флота. Анна сидела на жёсткой скамье, прижимая к себе Мию, и смотрела, как берег Дании исчезает в утреннем тумане.

Лео устроился напротив, рассматривая что-то на планшете.

– Мам, – сказал он, не поднимая глаз, – я прочитал про вакцину.

Анна напряглась. Ей хотелось сказать «не сейчас», хотелось оградить его от информации, которую она сама ещё не успела переварить. Но Лео был её сыном – рациональным, дотошным, неспособным игнорировать данные только потому, что они неудобны.

– Что ты узнал?

– Они называют это «модификацией». Наноструктуры перестраивают митохондрии, меняют нервную проводимость, что-то делают с теломеразой. – Он наконец поднял глаза. – Написано, что модифицированные живут до восьмисот лет.

Восемьсот лет. Анна попыталась представить это – и не смогла. Восемьсот лет сознательной жизни. Десять обычных человеческих сроков. Время, за которое империи рождаются, расцветают и рассыпаются в прах.

– Что ещё написано?

– Что они теряют способность лгать. – Лео нахмурился. – Это странно звучит. Как можно «потерять» способность лгать? Это ведь не орган.

– Нейроструктура. – Анна говорила машинально, её профессиональная часть включилась раньше, чем она успела подумать. – Ложь требует одновременного удержания двух версий реальности – истинной и ложной. Если изменить связи в префронтальной коре определённым образом…

– То есть это возможно? – Лео смотрел на неё так, как она сама смотрела на коллег, когда они говорили что-то важное. – Технически?

– Технически – да.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто это плохо?

Анна не ответила. Она смотрела на горизонт, где Норвегия уже проступала тёмной полоской, и думала о том, что её сын только что сформулировал вопрос, над которым она будет биться следующие месяцы. Почему способность лгать так важна? Почему её потеря кажется потерей, а не приобретением?

– Потому что иногда нужно говорить неправду, – сказала Мия неожиданно. Она подняла голову с плеча матери и посмотрела на брата серьёзными глазами. – Например, когда мама говорит, что всё будет хорошо. Она не знает, но говорит, и от этого правда легче.

Лео открыл рот, закрыл его снова. Анна почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди – гордость? боль? что-то среднее?

– Мия права, – сказал Эйдан. Он сидел в стороне, глядя на волны за бортом. – Ложь – это не только обман. Это ещё и милосердие. Надежда. Вежливость. Искусство.

– Искусство? – не понял Лео.

– Каждая картина – ложь. – Эйдан повернулся к ним, и на его лице была тень улыбки – первой за эти сутки. – Я рисую плоский холст, но вы видите глубину. Я смешиваю пигменты, но вы видите эмоции. Я лгу вам цветом и линией, и вы мне верите. Если убрать эту способность… что останется?

Анна хотела возразить, что он преувеличивает, что визуальное восприятие – это не то же самое, что сознательная ложь, что между метафорой и обманом – пропасть. Но катер качнулся на волне, Мия прижалась к ней крепче, и момент для спора прошёл.

Они молчали до самого берега.

Убежище «Аврора» оказалось не тем, что Анна ожидала.

Она представляла бетонный бункер – серый, угрюмый, похожий на те бомбоубежища холодной войны, которые показывали в документальных фильмах. Вместо этого перед ними открылся вход в скалу – огромные стальные двери, замаскированные под естественную породу, и за ними – туннель, уходящий вглубь горы.

Хенрик Дален встретил их лично. Высокий сухощавый мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и внимательными глазами, он выглядел не как технологический миллиардер, а как отшельник-философ, сошедший с полотен Каспара Давида Фридриха.

– Эйдан. – Он пожал руку мужу Анны, потом повернулся к ней. – Доктор Ларсен. Рад, что вы добрались.

– Спасибо, что приняли нас.

– Не благодарите. – Дален повёл их по туннелю, который освещался мягким светом, встроенным в стены. – Я двадцать лет готовился к концу света. Я думал, это будет ядерная война, или пандемия, или климатический коллапс. Оказалось – вакцина с неба. – Он коротко хмыкнул. – Реальность всегда изобретательнее фантазии.

Туннель вывел их в просторный атриум – бывшая естественная пещера, расширенная и укреплённая, с потолками высотой в двадцать метров. Здесь уже были люди: сотни, может быть, тысячи. Семьи с детьми, одиночки с рюкзаками, группы, похожие на офисных работников, – видимо, сотрудники компаний Далена.

– Вместимость – две тысячи сто человек при комфортных условиях, – пояснял Дален, ведя их через толпу. – Три тысячи – при уплотнении. Сейчас нас тысяча восемьсот. Мы закроем ворота через четыре часа.

– Четыре часа? – переспросила Анна. – Но ведь вакцинация начнётся через…

– Через шесть часов, если верить их расчётам. – Дален остановился у лифта и приложил ладонь к сканеру. – Но я не верю расчётам существ, которые прилетели из-за пределов Солнечной системы и говорят на всех языках одновременно. Два часа на герметизацию. Час на проверку систем. Час резерва. Мы закроемся раньше – или рискуем не закрыться вовсе.

Лифт повёз их вниз. Анна смотрела на индикатор уровней: минус один, минус два, минус пять… Убежище уходило глубоко в скалу, и с каждым уровнем она чувствовала, как толща камня над головой становится всё более реальной, всё более давящей.

– Здесь ваш сектор. – Дален вывел их в коридор, похожий на коридор хорошего отеля – ковровое покрытие, двери с номерами, мягкое освещение. – Жилой модуль четырнадцать, комнаты с восьмой по двенадцатую. Две спальни, общая гостиная, санузел. Система рециркуляции воздуха, гидропонная ферма на минус седьмом, запасы продовольствия на сорок лет.

– Сорок лет? – Лео вскинулся. – Но гамма-всплеск через триста сорок.

Дален посмотрел на него с неожиданным уважением.

– Ты слушаешь. Хорошо. Да, сорок лет – это не решение. Это отсрочка. Но отсрочка лучше, чем ничего. За сорок лет можно многое придумать.

– Например?

– Например, космическую программу. Или переговоры с теми, кто прилетел. Или способ нейтрализовать вакцину после распыления. – Дален пожал плечами. – Я не знаю, что мы придумаем. Я знаю только, что мёртвые не придумывают ничего.

Он оставил их у дверей, попрощавшись сухим кивком. Анна смотрела ему вслед, пытаясь понять, что она чувствует: благодарность? недоверие? страх? Всё сразу и ничего конкретного – эмоции смешались в однородную серую массу, как краски на палитре, которую слишком долго перемешивали.

– Мам. – Мия тянула её за руку. – Я хочу посмотреть комнату. И поесть. Я голодная.

Анна улыбнулась – или попыталась. Мышцы лица слушались плохо.

– Конечно, милая. Пойдём.

Комнаты оказались тесными, но чистыми. Две кровати в детской – двухъярусная, Лео сразу забрался наверх. Широкая кровать в родительской спальне. Небольшая гостиная с диваном, столом и экраном на стене. Санузел с душем, где вода подавалась порциями – система экономии, предупредила надпись на стене.

Эйдан нашёл в шкафу запечатанные рационы – не НЗ советских времён, а что-то современное, в вакуумных упаковках с инструкциями по разогреву. Анна накормила Мию, уложила её спать, а сама вернулась в гостиную.

Часы на стене показывали 18:47. Два часа до закрытия ворот. Четыре – до вакцинации.

– Лео тоже уснул, – сказал Эйдан, выходя из детской. – Он храбрился, но выдохся.

– Неудивительно. Ему двенадцать.

– Ему двенадцать, и он прочитал всё, что нашёл про вакцину. – Эйдан опустился на диван рядом с ней. – Ты заметила? Он не спросил, умрём мы или нет. Он спросил, останемся мы собой или нет.

Анна заметила. И она не знала, радоваться этому или ужасаться.

– Он – мой сын, – сказала она.

– И мой. – Эйдан взял её руку. Его пальцы были холодными, испачканными чем-то – наверное, он рисовал в катере, она не обратила внимания. – Анна, я должен тебе сказать кое-что.

Она повернулась к нему. В его лице было что-то новое, что-то, чего она раньше не видела – или видела, но не узнавала.

– Я не пойду с вами, если они предложат вакцину.

Слова висели в воздухе, как дым. Анна слышала их, понимала их значение, но связь между звуком и смыслом не складывалась.

– Что?

– Если они найдут способ вакцинировать нас – через систему вентиляции, через воду, через что угодно – я не соглашусь. – Эйдан говорил спокойно, словно обсуждал планы на выходные. – Я не хочу жить восемьсот лет, если для этого нужно перестать быть собой.

– Ты не знаешь, что это значит – перестать быть собой.

– Я знаю, что это значит – быть художником. Лгать холстом. Видеть то, чего нет. Мечтать. – Он сжал её руку крепче. – Они говорят, что вакцинированные теряют сны. Сны, Анна. Как я буду рисовать без снов?

Она хотела сказать, что это эгоистично. Что у них дети. Что триста сорок лет – это не абстракция, а реальная угроза их реальным потомкам. Но слова застряли в горле, потому что она видела его глаза – те же глаза, в которые она смотрела двадцать лет назад, когда он делал ей предложение на крыше заброшенного завода, под небом, полным звёзд.

– Мы поговорим об этом позже, – сказала она.

– Мы поговорим об этом сейчас, потому что позже может не быть.

– Нет. – Она отняла руку. – Сейчас мы ничего не решаем. Сейчас мы ждём. Через четыре часа начнётся вакцинация, и мы будем внутри, в безопасности. После этого у нас будут дни, недели, месяцы – сколько угодно времени, чтобы думать, спорить, решать. Но не сейчас.

Эйдан смотрел на неё долго, и она не могла прочитать его выражение. Потом он кивнул – медленно, неохотно.

– Хорошо. Не сейчас.

Он встал, подошёл к экрану на стене и включил его. Новостной канал – один из немногих, которые ещё работали. На экране была карта мира, усыпанная красными точками, и голос ведущего говорил что-то о «беспрецедентной ситуации» и «глобальном кризисе».

Анна смотрела на экран, но не видела его. Она видела лицо Эйдана – профиль, освещённый мерцающим светом, – и думала о том, что знает этого человека двадцать лет, а сейчас впервые не понимает его.

Или впервые понимает.

Закрытие ворот назначили на 20:30.

За полчаса до этого Анна вышла из жилого модуля и поднялась на лифте к главному атриуму. Она хотела увидеть – не по трансляции, не через камеры, а собственными глазами.

Атриум гудел, как улей. Люди толпились у огромных экранов, на которых транслировалось небо над убежищем – внешние камеры показывали норвежские горы, закатное солнце и далёкие силуэты геометрических структур над горизонтом.

Дален стоял у контрольной панели, окружённый техниками. Его голос звучал по громкой связи:

– Внимание всем. Герметизация через двадцать минут. Если вы ожидаете кого-то снаружи – это ваш последний шанс связаться.

Анна посмотрела на ворота – огромные стальные створки, всё ещё открытые. За ними виднелся кусок неба, обрамлённый скалами. Туда смотрели все – и она смотрела тоже, пытаясь понять, что чувствует.

Облегчение? Да, наверное. Они успели. Они внутри.

Вину? Да. За всех, кто не успел. За коллег, оставшихся в Женеве. За соседей по старому дому в Копенгагене. За миллиарды людей, которые сейчас смотрят в небо и не знают, куда бежать.

Страх? Да. Но не за себя – за детей. За мир, который они унаследуют. За выбор, который им придётся сделать.

– Доктор Ларсен?

Она обернулась. Перед ней стоял мужчина средних лет в помятом костюме – лицо показалось знакомым, но она не могла вспомнить откуда.

– Томас Вернер. – Он протянул руку. – Мы встречались на конференции в Брюсселе, три года назад. Я работал над проектом CRISPR-модификаций для…

– Рак печени, – вспомнила Анна. – Да, помню.

Вернер кивнул. Его глаза были красными от недосыпания, пиджак сидел криво, галстук отсутствовал вовсе.

– Я хотел… – Он запнулся, потёр лицо. – Я просто хотел сказать. Если… когда всё это закончится… нам понадобятся специалисты по биоэтике. Больше, чем когда-либо. Вопросы, которые встанут… выбор между вакцинацией и… и сохранением человечности… кто будет решать? Кто имеет право решать?

Анна молчала. Вернер говорил то, о чём она сама думала последние сутки, но слышать это вслух было странно – как будто мысли материализовались и обрели собственный голос.

– Никто не имеет права, – сказала она наконец. – Но кто-то должен.

Вернер посмотрел на неё – долго, серьёзно. Потом кивнул.

– Да. Кто-то должен.

Громкая связь ожила снова:

– Десять минут до герметизации. Повторяю: десять минут.

Вернер пробормотал что-то о том, что ему нужно вернуться к семье, и исчез в толпе. Анна осталась стоять, глядя на ворота.

Девять минут.

Восемь.

Семь.

Она видела, как последние опоздавшие вбегают внутрь – растрёпанные, запыхавшиеся, с безумными глазами. Техники у контрольной панели переговаривались, их пальцы бегали по сенсорным экранам. Дален отдавал команды, его голос был ровным и уверенным.

Пять минут.

Четыре.

И тут она увидела его.

Мужчина бежал по туннелю к воротам – нескладный, лысеющий, в очках, которые сползали на нос. Анна узнала его не сразу, а когда узнала – сердце пропустило удар.

Виктор.

Виктор Рейес, её коллега по комитету. Виктор, который исчез в Женеве, сказав, что у него контакты в ВОЗ. Виктор, о котором она забыла в хаосе последних суток.

Он был всего в пятидесяти метрах от ворот.