Прививка

Сорок.

Тридцать.

– Две минуты до герметизации, – объявила громкая связь. – Активация первичных затворов.

Ворота начали закрываться. Медленно, неумолимо – тонны стали пришли в движение, и зазор между створками начал сужаться.

Виктор бежал быстрее. Анна видела его лицо – искажённое паникой, блестящее от пота. Он что-то кричал, но звук тонул в гуле механизмов.

Двадцать метров.

Десять.

Зазор сократился до метра.

Виктор бросился в него – и не успел.

Створки сомкнулись с глухим лязгом, и последнее, что видела Анна, – его руки, прижатые к стали снаружи. Его рот, открытый в беззвучном крике. Его глаза, встретившиеся с её глазами через толстое стекло смотрового окошка.

Потом включились внешние камеры, и Анна увидела небо.

Оно изменилось.

Геометрические структуры больше не висели неподвижно. Они пульсировали – все двенадцать тысяч, в едином ритме, как сердце размером с планету. И от каждой из них вниз, к земле, к морю, к горам – тянулись потоки чего-то, что было одновременно светом и туманом и ничем из этого.

Аэрозоль.

Триллионы наноструктур, несомых ветром. Мерцающая взвесь, похожая на северное сияние, опустившееся на землю.

Анна смотрела, как облако накрывает горы. Как оно достигает входа в убежище, обтекает скалы, просачивается в каждую щель, в каждую трещину. Она смотрела на Виктора – он всё ещё стоял у ворот, прижавшись к стеклу, – и видела, как он поднимает голову к небу.

Как он вдыхает.

Его глаза расширились – не от страха, от чего-то другого. Удивление? Осознание? Что-то, чему не было названия?

Потом он медленно опустил руки от стекла. Отступил на шаг. Повернулся и пошёл прочь – спокойно, размеренно, как человек, который знает, куда идёт.

На экране ветер нёс мерцающую взвесь над горами, над фьордами, над миром. Вакцинация началась.

А Анна стояла по эту сторону стекла и смотрела вслед человеку, который опоздал на одну минуту.

Рука не дрожала.

Глава 2: Бабочка и гусеница

На третий день в убежище Анна обнаружила, что забыла, какого цвета было небо.

Не в абстрактном смысле – она помнила слово «голубой», помнила закаты над Копенгагеном, помнила, как Мия однажды спросила, почему небо не зелёное. Но само ощущение – взгляд вверх, бесконечность над головой, облака, плывущие куда-то за горизонт – это ускользало. Потолок жилого модуля был белым и низким, и каждый раз, поднимая глаза, Анна упиралась в него взглядом, как в стену.

Впрочем, это и была стена. Просто горизонтальная.

Утро начиналось в шесть – не потому, что кто-то решил, а потому, что система освещения имитировала естественный цикл, и в шесть ноль-ноль лампы начинали медленно разгораться, переходя от тусклого янтарного к холодному белому за сорок пять минут. Анна просыпалась на двадцатой минуте, когда свет достигал определённой интенсивности, – её биологические часы подстроились быстрее, чем она ожидала.

Эйдан просыпался позже. Или не засыпал вовсе – она не была уверена. По ночам, когда она выходила в туалет, его половина кровати часто пустовала. Он сидел в гостиной с планшетом для рисования, и экран бросал на его лицо мертвенный свет.

Дети адаптировались по-разному. Лео – методично: он составил расписание, выяснил, где находится библиотека (минус четвёртый уровень, секция C), и проводил там по четыре часа в день, читая всё, что мог найти о Санаторах, о вакцине, о радиационной биологии. Мия – судорожно: она цеплялась за Анну или за отца, боялась оставаться одна и просыпалась по ночам с криками от кошмаров, которые не могла описать.

– Там было что-то, – говорила она, прижимаясь к матери. – Что-то, что хотело меня изменить.

Анна гладила её по волосам и не знала, что ответить.

На пятый день Хенрик Дален созвал общее собрание.

Атриум заполнился людьми – все тысяча восемьсот обитателей убежища, и пространство, казавшееся просторным при первом взгляде, вдруг стало тесным. Анна стояла у края толпы, держа Мию за руку. Эйдан и Лео были где-то рядом – она видела макушку сына над морем голов.

Дален поднялся на импровизированную сцену – металлический помост у главного экрана – и поднял руку. Шум стих не сразу, но стих.

– Спасибо, что пришли, – начал он. Его голос, усиленный микрофоном, звучал ровно и спокойно. – Я знаю, что у всех много вопросов. Я постараюсь ответить на те, на которые могу.

Он нажал что-то на пульте, и экран за его спиной ожил. Карта мира. Те же красные точки, что и раньше, но теперь вокруг каждой – зелёный ореол. Вакцинированная территория.

– По нашим данным, распыление завершилось сорок два часа назад, – продолжил Дален. – Аэрозоль покрыл всю поверхность планеты. Концентрация наноструктур в атмосфере снижается, но всё ещё достаточна для… воздействия.

Кто-то в толпе выкрикнул что-то неразборчивое. Дален не отреагировал.

– Мы провели замеры. Наши фильтры справляются. Системы жизнеобеспечения работают в штатном режиме. Мы – в безопасности.

– На сколько? – Голос из толпы был чётким, резким. – На сколько хватит фильтров?

Дален помедлил. Анна видела, как он взвешивает слова.

– Фильтры рассчитаны на двадцать лет непрерывной работы при максимальной нагрузке. У нас есть запасные комплекты ещё на двадцать. Итого – сорок лет при условии, что атмосфера снаружи останется заражённой.

– А если не останется?

– Тогда дольше.

Шёпот прокатился по толпе. Сорок лет. Это было много – и мало. Много для человека. Мало для цивилизации.

– Нам нужен план, – сказал кто-то справа от Анны. Она повернулась.

Мужчина лет пятидесяти пяти, военная выправка, седые виски стрижены коротко. Его голос был негромким, но в нём была привычка командовать – люди вокруг расступились, давая ему пространство.

– Сидеть и ждать – не план, – продолжил он. – Это капитуляция.

– Командор Холин, – Дален кивнул ему с выражением, которое Анна не смогла прочитать. – Я ожидал, что вы захотите высказаться.

– Не высказаться. Предложить. – Холин шагнул вперёд, и толпа снова расступилась. – Вы все знаете, кто я. Для тех, кто не знает – двадцать пять лет в космических войсках, последние десять – программа глубокого космоса. Я знаю, на что способны наши технологии. И я знаю, на что они не способны.

Он повернулся к экрану, и Дален, помедлив, передал ему пульт.

– Вот что они не могут: развернуть гамма-всплеск. Остановить сверхновую. Защитить планету от излучения на протяжении тысяч лет. – Холин переключил изображение. Схема Солнечной системы, орбиты планет, пунктирная линия, уходящая куда-то за пределы экрана. – Вот что они могут: эвакуация.

Тишина. Абсолютная.

– Проект «Семенной фонд», – продолжил Холин. – Разработан ещё до контакта, на случай глобальной катастрофы. Корабль-ковчег. Криогенные камеры. Эмбрионы в заморозке. Автоматизированная система навигации, способная функционировать тысячелетиями.

– Куда? – спросил кто-то.

– Куда угодно за пределами зоны поражения. Проксима Центавра. Тау Кита. Любая система с потенциально обитаемыми планетами.

– А шансы?

Холин не дрогнул.

– Ноль целых двадцать пять сотых процента.

Гул голосов – возмущённых, недоверчивых, насмешливых. Холин ждал, пока он стихнет.

– Это больше нуля. Это больше, чем нам оставляют здесь, если всё пойдёт не так. – Он обвёл взглядом толпу. – Я не говорю, что это хороший план. Я говорю, что это единственный план, который не требует от нас перестать быть людьми.

– Единственный? – Новый голос, откуда-то из глубины толпы. – Единственный?

Люди расступились, и вперёд вышел другой человек – крупный, с густой бородой и глазами, которые горели чем-то, что Анна узнала не сразу. Потом узнала: вера. Та особая вера, которая не спрашивает и не сомневается.

– Командор забывает, – сказал человек, – что есть ещё один план. Божий план.

Холин скривился, но промолчал.

– Меня зовут Маркус Джонс. – Человек с бородой говорил громко, и его голос заполнял атриум, отражаясь от стен. – Многие из вас меня знают. Я был пастором в Далласе, потом в Осло. Я проповедовал тридцать лет, и я никогда не видел такого испытания.

Он повернулся к экрану, к карте с красными точками и зелёными ореолами.

– Они говорят, что спасают нас. Они говорят, что это вакцина. Но мы знаем, как называется то, что входит в человека и меняет его изнутри. – Пауза. – Одержимость.

Шёпот в толпе. Анна почувствовала, как Мия сильнее сжала её руку.

– Там, снаружи, – Маркус указал куда-то вверх, – ходят существа, которые выглядят как наши братья и сёстры. Они говорят нашими голосами. Помнят наши имена. Но внутри них – пустота. Пустота, которую заполнили чужие. Демоны из-за звёзд.

– Это не религиозное собрание, – перебил Дален. – Если вы хотите…

– Это собрание выживших, – отрезал Маркус. – И я говорю выжившим правду. Мы – последние настоящие люди. Мы – хранители человечности. И мы не имеем права сдаться.

Он замолчал, и в тишине его дыхание было слышно даже без микрофона.

– Моя жена, – сказал он тише, и что-то в его голосе изменилось. – Моя дочь. Они были снаружи, когда началось. Я разговаривал с ними вчера. По радио. Они… – Он запнулся. – Они говорят, что счастливы. Что любят меня. Но это не их голоса. Не их слова. Мою дочь зовут Сара, ей было шестнадцать. Она боялась пауков и любила шоколадное мороженое. Существо, которое называет себя Сарой, говорит, что страх – это болезнь, от которой её вылечили.

Анна смотрела на него, и что-то внутри неё – та часть, которая двадцать лет изучала человеческую боль в её клинических проявлениях – узнавало то, что видела: горе, превращённое в ярость. Ярость, ищущую выход.

– Они мертвы, – сказал Маркус. – Все, кто вдохнул эту заразу, – мертвы. То, что носит их лица, – это не они. И я клянусь: я отомщу.

Он развернулся и ушёл прежде, чем кто-либо успел ответить. Несколько человек последовали за ним – Анна насчитала семерых, прежде чем они скрылись в толпе.

Дален прокашлялся.

– Есть ещё вопросы?

После собрания Анна нашла тихий угол в рекреационной зоне – небольшое пространство с диванами и искусственными растениями, притворяющимися настоящими. Мия играла с другими детьми в каком-то подобии площадки на минус третьем уровне, под присмотром волонтёров. Лео исчез в библиотеке. Эйдан – она не знала, где.

Она сидела, закрыв глаза, и пыталась думать.

Холин и его ноль-целых-двадцать-пять-сотых процента. Маркус и его демоны из-за звёзд. Дален и его сорок лет автономии. Три плана – если их можно так назвать. Три способа не решать главный вопрос.

Потому что главный вопрос был не «как выжить». Главный вопрос был: что значит «выжить», если для этого нужно перестать быть собой?

– Доктор Ларсен?

Она открыла глаза. Перед ней стояла женщина средних лет – усталое лицо, собранные в хвост волосы, бейджик на груди с надписью «Медицинская служба».

– Я Карин Нильсен, – представилась женщина. – Главный врач убежища. Можно присесть?

Анна кивнула.

Карин опустилась на диван рядом – не слишком близко, на комфортной дистанции.

– Я читала ваши работы, – сказала она. – «Информированное согласие в условиях необратимых медицинских вмешательств». «Этические границы генной терапии». Ваша статья о праве на отказ от лечения…

– Это было давно.

– Это было актуально. – Карин помолчала. – Сейчас – ещё актуальнее.

Анна повернулась к ней.

– Вы о чём?

– О том, что рано или поздно нам придётся решать. – Карин говорила тихо, но внятно. – Что делать, когда фильтры начнут сдавать. Когда еда кончится. Когда кто-то заболеет чем-то, что мы не можем вылечить без внешней помощи.

– Вы думаете, это случится скоро?

– Я думаю, это неизбежно. – Карин посмотрела ей в глаза. – Сорок лет – это оптимистичный прогноз. Реалистичный – лет двадцать, если повезёт. А люди… люди не выносят неопределённости. Им нужны ответы.

– У меня нет ответов.

– Знаю. – Карин чуть улыбнулась – устало, без веселья. – Но у вас есть правильные вопросы. А это иногда важнее.

Она встала и протянула руку.

– Если захотите поговорить – мой кабинет на минус втором, секция A. Медицинский отсек. Я почти всегда там.

Анна пожала её руку – сухую, прохладную, врачебную.

– Спасибо.

Карин кивнула и ушла. Анна смотрела ей вслед и думала о том, что только что получила предложение о работе. Или о чём-то, что в новом мире заменяло работу.

Вечером – если «вечер» имел смысл в месте, где не было ни солнца, ни звёзд – Эйдан вернулся в комнату с пятнами краски на руках.

– Ты рисовал? – спросила Анна. Это был первый полноценный разговор между ними за два дня.

– Пытался. – Он прошёл в ванную, открыл воду. Порция – тридцать секунд, потом автоматическое отключение. – Дален выделил мне угол в техническом секторе. Стена. Два на три метра.

– И как?

Эйдан вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Его лицо было странным – не счастливым, не грустным, а каким-то отсутствующим.

– Не знаю, – сказал он. – Раньше, когда я рисовал, я видел что-то. Образ. Идею. Теперь я смотрю на стену, и там – пустота.

– Может, нужно время.

– Может. – Он сел на край кровати, не глядя на неё. – А может, я уже не художник. Может, художники не выживают в бункерах.

Анна хотела возразить, но слова не приходили. Она знала, что он не ищет утешения – он думал вслух, и ей оставалось только слушать.

– Маркус говорил сегодня, – продолжил Эйдан. – На собрании. Я слышал.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что он сумасшедший. – Эйдан наконец посмотрел на неё. – И я думаю, что он прав.

– Это противоречие.

– Нет. Это парадокс. – Он помолчал. – Его жена и дочь – мертвы. Не физически. Их тела ходят, дышат, говорят. Но те люди, которых он любил, – их больше нет. И он это знает. И он не может принять. Потому что принять – значит похоронить их, пока они ещё дышат.

Анна молчала.

– Я не хочу, чтобы ты меня хоронила, – сказал Эйдан тихо. – Пока я ещё дышу.

– Я не…

– Если я когда-нибудь… – Он запнулся, подбирая слова. – Если я изменюсь. Не добровольно – случайно, по принуждению, неважно. Я хочу, чтобы ты знала: это буду уже не я. И ты не обязана любить то, чем я стану.

Анна протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул – едва заметно, но она почувствовала.

– Эйдан…

– Не сейчас. – Он накрыл её руку своей. – Давай просто… не сейчас.

Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только гудением вентиляции. Потом Эйдан лёг и отвернулся к стене. Анна осталась сидеть, глядя на его спину, на вздымающиеся рёбра, на позвонки, проступающие под футболкой.

Она знала этого человека двадцать лет. Она не была уверена, что знает его сейчас.

На восьмой день Анна впервые посетила медицинский отсек.

Карин Нильсен встретила её у входа – в белом халате, с планшетом в руках, выглядящая так, будто не спала последние трое суток. Возможно, так и было.

– Доктор Ларсен. Рада, что вы пришли.

– Называйте меня Анна.

– Тогда я – Карин. – Она повела Анну вглубь отсека, мимо кабинетов и процедурных. – Хочу показать вам кое-что.

Они остановились у двери с табличкой «Лаборатория – доступ ограничен». Карин приложила ладонь к сканеру, и дверь открылась.

Внутри было холодно и пахло стерильностью. Вдоль стен – оборудование, которое Анна узнала лишь частично: микроскопы, спектрометры, что-то, похожее на секвенатор ДНК.

– У нас есть образцы, – сказала Карин. – Аэрозоль. Наноструктуры. Мы собрали их с внешней стороны вентиляционных фильтров.

Она подвела Анну к экрану, на котором вращалась трёхмерная модель – сложная геометрическая структура, похожая на оригами из молекул.

– Это – одна частица. Увеличение в двести тысяч раз.

Анна смотрела на модель, и её профессиональная часть отмечала детали: углеродный каркас, металлические вкрапления, что-то, напоминающее складчатые белковые структуры.

– Она активна?

– Была. Мы облучили образцы – жёстким ультрафиолетом, потом гамма-излучением. Структура разрушилась. – Карин переключила изображение. – Вот что осталось.

Модель на экране была другой – фрагментированной, распавшейся на отдельные компоненты.

– То есть их можно уничтожить.

– В лабораторных условиях – да. – Карин покачала головой. – В реальном мире… для этого нужно облучить всю атмосферу. Дозы, которые убьют наноструктуры, убьют и всё остальное.

– Тогда зачем вы мне это показываете?

Карин помолчала.

– Потому что есть ещё кое-что. – Она переключила экран снова. – Мы нашли это в последней партии образцов. Другая структура. Не такая, как основная вакцина.

Новая модель была проще – меньше компонентов, менее сложная геометрия. Но что-то в ней казалось знакомым.

– Это похоже на… – Анна нахмурилась, подбирая слова, – …на черновик. Раннюю версию.

– Именно. – В голосе Карин появилось что-то, похожее на волнение. – Мы думаем, это прототип. Частичная вакцина. Не такая эффективная, как основная, но…

– Но менее инвазивная?

– Возможно. Мы не можем сказать наверняка без… – Карин замялась. – Без испытаний на живых субъектах.

Анна посмотрела на неё.

– Вы предлагаете…

– Я ничего не предлагаю. – Карин подняла руки. – Я информирую. Как специалиста по биоэтике. Потому что если эта информация распространится… люди захотят попробовать. И кто-то должен думать о последствиях.

Анна снова посмотрела на экран, на вращающуюся модель частичной вакцины.

– Вы кому-нибудь ещё говорили?

– Нет.

– Хорошо. – Анна выдохнула. – Пока – не говорите.

На одиннадцатый день Лео принёс домой распечатку.

– Мам, – сказал он, протягивая ей стопку листов, – я нашёл это в библиотеке. Полные спецификации вакцины. Не те, что показывают в новостях, – настоящие.

Анна взяла распечатку. Мелкий шрифт, схемы, таблицы с цифрами, которые она понимала лишь частично.

– Откуда это?

– Кто-то из инженеров Далена взломал внешние коммуникации. Санаторы транслируют техническую документацию на всех частотах. Наверное, хотят, чтобы мы знали, что с нами делают.

«Или хотят, чтобы мы поняли, что сопротивление бесполезно», – подумала Анна, но вслух не сказала.

Она пролистала страницы. Механизм действия. Фазы трансформации. Побочные эффекты – или то, что Санаторы считали побочными эффектами.

Эмоциональная реструктуризация: устранение адаптивных страхов (темнота, высота, хищники), замена дезадаптивными состояниями повышенной когнитивной функциональности.

Временное восприятие: переход от дискретной модели («сейчас») к континуальной («поток»). Субъективное ощущение линейности сохраняется в редуцированной форме.

Коммуникационная перестройка: устранение разрыва между интенцией и вербализацией. Невозможность намеренного искажения информации.

«Невозможность лгать», – перевела Анна для себя. Так это звучало в человеческих терминах.

– Лео, – сказала она, – ты читал всё это?

– Да.

– И что ты думаешь?

Он сел на диван напротив неё – серьёзный двенадцатилетний мальчик в очках, которые были чуть великоваты для его лица.

– Я думаю, – сказал он медленно, – что они правы. С их точки зрения.

– Что ты имеешь в виду?

– Они смотрят на людей и видят… – Он поискал слова. – Баги. Ошибки в программе. Страх – баг. Гнев – баг. Ложь – баг. И они исправляют баги. Как программисты.

Анна смотрела на сына и думала о том, что он говорит то, что она сама боялась сформулировать.

– Но мы не программы, – сказала она.

– Нет. – Лео покачал головой. – Но мы и не… – Он запнулся. – Я не знаю, как это сказать. Мы думаем, что наши эмоции – это мы. Но они – просто химия. Гормоны. Электрические сигналы. Если изменить химию…

– То что останется?

– Не знаю. – Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше: не детский страх, а взрослую неопределённость. – Это буду ещё я? Или уже нет?

Анна не ответила. У неё не было ответа.

На четырнадцатый день – две недели в убежище – Анна проснулась от плача.

Мия сидела в кровати, прижимая к груди плюшевого кота – старого, потрёпанного, которого она таскала с собой с трёх лет. Её лицо было мокрым от слёз, и она дрожала.

– Что случилось? – Анна подсела к ней, обняла. – Плохой сон?

– Там было… – Мия всхлипнула. – Там были бабочки. Много-много бабочек. И они говорили, что я тоже стану бабочкой. Но я не хочу. Я хочу остаться собой.

Анна гладила её по волосам, чувствуя, как колотится детское сердце под тонкими рёбрами.

– Это просто сон, милая. Ты в безопасности.

– Но бабочки… – Мия подняла на неё заплаканные глаза. – Мам, а бабочки помнят, что были гусеницами?

Вопрос повис в полутьме комнаты. Анна открыла рот, чтобы ответить – и замерла.

– Я… – начала она.

– Потому что если помнят – тогда бабочка ещё немножко гусеница, да? – Мия смотрела на неё серьёзно, и слёзы уже высыхали на её щеках. – Внутри. Она помнит, как ползала. Как ела листья. Как боялась птиц. И это делает её гусеницей-которая-стала-бабочкой.

Анна молчала.

– А если не помнит… – Мия сжала плюшевого кота крепче. – Если бабочка не помнит ничего… тогда гусеница умерла. Совсем умерла. И бабочка – это кто-то другой. Кто-то новый. Кто просто вылупился из того, что осталось от гусеницы.

В комнате было тихо. Даже вентиляция, казалось, замолчала.

– Мия… – Анна не знала, что сказать. – Откуда ты это взяла?

– Ниоткуда. – Девочка пожала плечами. – Просто подумала. Когда проснулась. – Она снова посмотрела на мать. – Мам, а те люди снаружи, которые изменились… они помнят? Что были людьми?

– Я не знаю.

– А если не помнят – значит, они умерли?

– Я не знаю.

– А если помнят – значит, они ещё немножко люди?

– Мия…

– Я просто хочу понять. – Голос девочки был тихим и очень серьёзным. – Потому что если они умерли – тогда это грустно, но понятно. А если не умерли, а просто стали другими – тогда непонятно. Это хорошо или плохо – стать другим? Бабочки красивые. Они умеют летать. Гусеницы не умеют. Может, бабочкой быть лучше?

Анна обняла её крепче и ничего не сказала. Она чувствовала, как её собственные мысли, которые она пыталась выстроить последние две недели, рассыпаются и собираются заново – вокруг простого детского вопроса, который был сложнее любого философского трактата.

Бабочка помнит, что была гусеницей?

Если помнит – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

– Давай спать, – сказала Анна наконец. – Уже поздно.

– Ты включишь ночник?

– Конечно.

Она уложила Мию, подоткнула одеяло, включила маленький светодиодный ночник – единственную уступку страху темноты, которую они привезли из дома. Мия закрыла глаза, всё ещё прижимая к себе плюшевого кота.

– Мам…

– Да?

– Я не хочу становиться бабочкой. – Голос был сонным, но твёрдым. – Даже если бабочкой лучше. Я хочу остаться собой.

– Ты останешься, – сказала Анна.

Это была ложь. Она не знала, правда ли это. Но она сказала, потому что некоторые вещи нужно говорить, даже если они неправда.

Мия, которая уже засыпала, не ответила.

Анна вышла в гостиную и села на диван.

Эйдан спал – или притворялся, что спит. Лео видел третий сон на верхней койке. В комнате было тихо и темно, только слабый свет из коридора просачивался под дверью.

Она сидела и думала.

Бабочка и гусеница. Такой простой образ. Такой очевидный. Почему она сама не додумалась?

Потому что она думала как взрослый. Как специалист. Она искала ответы в терминах – «идентичность», «континуальность личности», «проблема корабля Тесея». Она читала Парфита и Деннета, Хофштадтера и Нагеля. Она строила сложные конструкции из слов, которые должны были описать простую вещь.

А Мия – восьмилетняя девочка, которая боялась темноты и таскала с собой плюшевого кота – задала вопрос, который содержал всё.

Помнит ли бабочка?

Если да – она ещё связана с тем, чем была. Она – мост между прошлым и будущим. Она – непрерывность.

Если нет – гусеница умерла. Бабочка – новое существо. Красивое, возможно. Способное летать, возможно. Но не гусеница. Никогда – не гусеница.

Люди снаружи, которые приняли вакцину – Виктор, которого она видела у ворот, миллиарды других – помнят ли они? Знают ли они, кем были? Скучают ли по тому, что потеряли?

Или там нечему скучать? Может быть, бабочка не может скучать по листьям, потому что у неё нет для этого инструментов? Может быть, новые люди не способны сожалеть о старых людях – не потому что не хотят, а потому что само понятие «сожаление» было частью того, что они потеряли?