Прививка

Теперь страха нет.

Вместо него – что-то другое. Состояние, для которого у нас есть слово, но у вас – нет. Ближайший перевод: «открытое внимание». Полное присутствие без напряжения. Готовность к любому исходу без предпочтения.

Это не равнодушие. Равнодушие – отсутствие связи. У меня – связь есть. Она сильнее, чем раньше. Я чувствую Анну за стенами убежища – её тревогу, её сомнения, её любовь к детям, которая горит внутри неё, как маленькое солнце.

Но я не страдаю от того, что она боится меня. Не злюсь на то, что она не понимает. Не тоскую по тому, кем я был.

Я просто вижу её. Полностью. Со всем, что она есть.

И я жду.

У нас есть время. У нас теперь много времени.

Анна вернулась в жилой модуль к вечеру.

Эйдан сидел в гостиной, уставившись в планшет, но не рисуя. Дети были где-то – наверное, на площадке или в библиотеке. Она села рядом с ним и долго молчала, не зная, с чего начать.

– Ну? – спросил он наконец, не поднимая глаз. – Как твой разговор с мертвецом?

– Он не мёртвый.

– Нет?

– Нет. – Анна потёрла глаза. – Он… другой. Изменённый. Но не мёртвый.

– В чём разница?

– В том, что он помнит. – Она посмотрела на мужа. – Он помнит всё. Нашу свадьбу. Сонату. Как он боялся высоты и напивался на Рождество. Он помнит, Эйдан.

– Помнить – не то же самое, что чувствовать.

– Нет. Но это что-то. – Она помолчала. – Он сказал, что видит мир иначе. Что видит электромагнитные поля. Тепловое излучение. Вещи, которые мы не можем воспринять. Он сказал, что мы… – она запнулась, – …что мы красивые. Что светимся изнутри.

Эйдан поднял голову. Его лицо было непроницаемым.

– И ты ему поверила?

– Я не знаю, во что верить. – Анна откинулась на спинку дивана. – Я знаю только, что он – не монстр. Не демон, как говорит Маркус. Не имитация, как ты говоришь. Он – что-то другое. Что-то, чего мы не понимаем.

– «Не понимаем» – не значит «безопасно».

– Нет. Но и не значит «опасно».

Они молчали. Между ними было расстояние – не физическое, а какое-то другое. Расстояние во взглядах, в словах, в том, как они понимали мир.

– Я не хочу, чтобы ты ходила туда ещё раз, – сказал Эйдан тихо.

– Эйдан…

– Я не запрещаю. Я прошу. – Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше: не злость, не страх. Усталость. Глубокая, выматывающая усталость. – Каждый раз, когда ты говоришь с ними, ты приносишь их сюда. В наш дом. К нашим детям. И я… – Он не закончил.

– Ты что?

– Я боюсь, – сказал он. – Не их. Тебя. Того, как ты смотришь, когда возвращаешься. Как будто ты видишь что-то, чего не вижу я. Как будто ты уже наполовину там.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что он неправ, что она здесь, полностью здесь, что её любовь к нему и детям не изменилась.

Но слова застряли в горле.

Потому что он был прав. Она возвращалась другой. Каждый разговор с Марком – а она знала, что будут ещё разговоры, что она не сможет остановиться – менял что-то в ней. Не физически, не химически. Но что-то.

– Я не знаю, что делать, – сказала она. – Я специалист по биоэтике. Моя работа – понимать. Принимать решения. Но я не понимаю, Эйдан. Впервые в жизни – не понимаю.

– Тогда, может, не надо пытаться?

– Это не вариант. – Она покачала головой. – Если мы не будем понимать их – как мы примем решение? О себе, о детях, о будущем?

– Решение уже принято. – Эйдан встал. – Мы здесь. Они – там. Между нами – стена. Так и должно быть.

– Стена не вечна.

– Пока вечна.

Он вышел из комнаты, и Анна осталась одна.

Она сидела на диване, глядя в стену, и думала о Марке. О его глазах – глубоких, чужих, знакомых. О его словах – обрывочных, неуклюжих, честных до боли.

О пропасти, которая разделяла их – и которая, может быть, была не такой широкой, как казалось.

Или наоборот – гораздо шире.

На следующий день Лео пришёл к ней с вопросом.

– Мам, – сказал он, садясь рядом на диван. – Ты разговаривала с изменённым вчера, да?

Анна вздохнула.

– Откуда ты знаешь?

– Папа сказал Мие, чтобы она не задавала вопросов. – Лео поправил очки. – Это значит, что вопросы есть.

– Да, я разговаривала. С Марком. Ты помнишь его – он играл на нашей…

– Свадьбе, да. – Лео кивнул. – Соната ми-минор. – Он помолчал. – Какой он теперь?

Анна посмотрела на сына. Двенадцать лет. Слишком молод для таких вопросов. Слишком умён, чтобы их не задавать.

– Он… другой, – сказала она. – Он помнит всё, что было. Но чувствует по-другому. Видит по-другому.

– Лучше или хуже?

– Иначе.

Лео молча переваривал информацию. Его лицо – серьёзное, сосредоточенное – было так похоже на её собственное в моменты размышлений.

– Мам, – сказал он наконец. – Если вакцина делает людей… другими. Если они видят больше, чувствуют иначе, живут дольше. Почему это плохо?

Анна не ответила сразу. Она думала о Марке, о его словах про электромагнитные поля и резонанс. О том, как он сказал «мы красивые».

– Это не плохо, – сказала она. – И не хорошо. Это просто… потеря. Они теряют что-то, когда становятся другими. Страх, гнев, сны. То, что делало их людьми.

– Но они получают другое взамен.

– Да.

– Тогда это обмен. Не потеря.

Анна посмотрела на него.

– Ты бы хотел? Измениться?

Лео думал долго. Его брови сдвинулись, губы сжались – он рассматривал вопрос со всех сторон, как задачу по математике.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я знаю, что хочу видеть электромагнитные поля. Хочу жить восемьсот лет. Хочу не бояться. – Он поднял глаза на мать. – Но я не знаю, буду ли я ещё собой после этого. И если не буду – тот, кто будет вместо меня, захочет ли он того же, что хочу я?

– Это хороший вопрос, – сказала Анна тихо.

– Я знаю. – Лео пожал плечами. – У меня нет ответа.

– У меня тоже.

Они сидели рядом, и молчание между ними было уютным – не натянутым, не тяжёлым. Молчание людей, которые думают об одном и том же.

– Мам, – сказал Лео через несколько минут.

– Да?

– Не рассказывай Мие. Она ещё маленькая.

Анна улыбнулась – впервые за несколько дней.

– Она умнее, чем ты думаешь.

– Я знаю. – Лео встал. – Но она не должна думать об этом сейчас. Пусть играет. Пусть боится темноты. Пусть будет ребёнком, пока может.

Он ушёл, и Анна смотрела ему вслед, и думала о том, что её сын – двенадцатилетний мальчик в слишком больших очках – только что сказал что-то очень взрослое. И очень правильное.

На пятый день после начала контактов Марк прислал ей запись.

Это была музыка – если музыку можно было назвать так. Последовательность звуков, которая не укладывалась ни в один известный Анне жанр. Не мелодия, не гармония, не шум. Что-то среднее. Что-то новое.

Она слушала в наушниках, одна, в гостиной, пока дети спали, а Эйдан рисовал свою стену.

Первые секунды – ничего. Пустота. Тишина, которая была не совсем тишиной.

Потом – звук. Или не звук, а вибрация, которая проникала внутрь, резонировала с чем-то в её теле. Сердцебиение? Дыхание? Что-то ещё?

Звуки наслаивались друг на друга. Они не сливались – каждый оставался отдельным, различимым. Но вместе они создавали что-то большее. Пространство. Объём. Архитектуру из чистого звука.

Анна закрыла глаза.

Она не видела образов – музыка не показывала ничего. Но она чувствовала. Ощущение пространства, расширяющегося за пределы её тела. Ощущение связи – тонких нитей, тянущихся от неё куда-то в темноту. Ощущение чего-то огромного, древнего, равнодушного – но не враждебного.

Музыка говорила: «Ты не одна».

Музыка говорила: «Мы все – часть».

Музыка говорила что-то ещё – что-то, для чего у Анны не было слов.

Когда запись закончилась, она сидела неподвижно, и по её щекам текли слёзы.

Она не знала, почему плачет. Музыка не была грустной – она не была никакой в человеческих категориях. Но что-то в ней коснулось чего-то в Анне, и это прикосновение было… невыносимым. Невыносимо прекрасным. Невыносимо чуждым. Невыносимо правдивым.

Эйдан вошёл в комнату и увидел её.

– Что случилось?

Она молча протянула ему наушники.

Он надел их. Слушал. Его лицо не менялось – оставалось замкнутым, непроницаемым. Когда запись закончилась, он снял наушники и положил их на стол.

– Это музыка? – спросил он.

– Да. Марк прислал.

– Это не музыка. – Эйдан покачал головой. – Музыка – это когда человек говорит с человеком. Когда одно сердце обращается к другому. Это… – Он не договорил.

– Это что?

– Это что-то другое. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль. – Ты плакала.

– Да.

– Почему?

– Я не знаю. – Анна вытерла щёки. – Она… сделала что-то со мной. Показала что-то. Я не могу объяснить.

– Вот именно. – Эйдан сел рядом, но не прикоснулся. – Ты не можешь объяснить, потому что это не для нас. Это их язык. Их способ говорить. И когда ты слушаешь – ты учишь их язык. А когда выучишь…

– Что тогда?

– Тогда ты забудешь наш.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что это не так работает, что язык – не единственное, что делает человека человеком, что понимание чужого не означает потерю своего.

Но она вспомнила глаза Марка. Глубокие, чужие, прекрасные.

И она промолчала.

Ночью она лежала без сна и думала о пропасти.

Посредник – тот, что говорил от имени Санаторов – называл её так: пропасть. Расстояние между типами сознания, которое нельзя преодолеть словами.

Марк стоял по другую сторону этой пропасти. Он говорил с ней, пытался объяснить, показывал музыку, которая была не музыкой. Он тянул к ней руки через бездну.

А она?

Она смотрела в эту пропасть и видела… что?

Ужас? Да, наверное. Ужас перед неизвестным.

Любопытство? Да. Профессиональное, человеческое, неистребимое.

И что-то ещё. Что-то, чему она не могла дать имя.

Притяжение?

Нет. Не то.

Узнавание?

Ближе. Но тоже не точно.

Может быть – предчувствие. Ощущение, что она стоит на краю чего-то, и этот край – не конец. Что за ним – не пустота, а что-то иное. Что-то, что ждёт.

Анна закрыла глаза, и музыка Марка зазвучала в её голове – непрошеная, неизбежная.

Она думала о бабочках.

Если бабочка помнит, что была гусеницей – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

Марк помнил. Марк был всё ещё связан с тем, кем был. Марк тянулся к ней через пропасть, потому что помнил, что значит быть по эту сторону.

Но он больше не был по эту сторону.

И пропасть между ними была реальна, и никакие разговоры, никакая музыка не могли её закрыть.

Только перейти.

Анна лежала в темноте и думала о том, что когда-нибудь ей, может быть, придётся выбирать.

Остаться гусеницей.

Или стать бабочкой.

Или – смотреть, как её дети делают этот выбор за неё.

И она не знала – не знала – какой из этих вариантов страшнее.

Глава 4: Посредник

Приглашение пришло на третий месяц.

Не электронное письмо, не радиосигнал – физический объект, материализовавшийся на пороге главного шлюза в четыре часа утра. Охранник, обнаруживший его, потом рассказывал, что моргнул – и объект просто появился, как будто был там всегда, как будто пространство вывернулось наизнанку, пропустив что-то сквозь себя.

Объект представлял собой пластину – или то, что выглядело как пластина. Тёмный материал, похожий на обсидиан, но без характерного блеска. На поверхности – символы, которые не были буквами ни одного известного алфавита, но при взгляде на них в голове возникали слова.

Дален показал пластину на экстренном совещании.

– Это приглашение, – сказал он. – Насколько мы можем интерпретировать.

– От Санаторов? – спросил кто-то.

– От кого же ещё.

Анна смотрела на изображение пластины на экране. Символы плыли, меняя форму – или это её глаза не могли зафиксировать их очертания.

– Что они хотят?

– Переговоров. – Дален переключил слайд. Текст – уже переведённый, обычными буквами, хотя перевод выглядел странно. – «Мы назначаем говорящего. Вы назначаете слушающего. Место встречи – граница. Время – когда вы будете готовы.»

– «Говорящего»? Не «представителя»?

– Именно так. – Дален нахмурился. – Терминология… своеобразная. Они не предлагают диалог. Они предлагают… монолог, который мы можем слушать.

В зале загудели голоса. Анна молчала, разглядывая текст на экране.

«Говорящий» и «слушающий». Не партнёры – роли. Один говорит, другой слушает. Не переговоры в человеческом понимании. Что-то другое.

– Кого мы пошлём? – спросил Холин. Его голос был резким, командирским.

– Вопрос открыт. – Дален обвёл взглядом собравшихся. – Нам нужен кто-то с опытом переговоров. С пониманием… нюансов.

Анна почувствовала, как на неё смотрят. Несколько пар глаз, потом больше.

– Доктор Ларсен, – сказал Дален. – Вы работали в международных комитетах. Вели переговоры между сторонами с противоположными интересами.

– Между людьми, – уточнила Анна. – Это были переговоры между людьми.

– Тем не менее.

Она хотела отказаться. Хотела сказать, что это не её специальность, что она теоретик, а не практик, что есть более подходящие кандидатуры.

Но она вспомнила Марка. Его глаза – глубокие, чужие, знакомые. Его попытки объяснить то, чему не было слов.

И она сказала:

– Хорошо. Я попробую.

Подготовка заняла неделю.

Дален выделил ей команду – инженеры, психологи, лингвист, специалист по невербальной коммуникации. Они часами обсуждали возможные сценарии, строили модели, анализировали всё, что было известно о Санаторах.

Известно было немного.

Они прибыли два миллиона лет назад – по их собственным словам. Они спасли четыре тысячи цивилизаций – тоже по их словам. Они не понимали концепцию отказа – или понимали, но считали её нерелевантной. Они говорили на всех языках одновременно, но ни на одном – точно.

– Проблема в том, – говорила лингвист, Ингрид, – что они используют наши слова, но не наши значения. Когда они говорят «спасение», они имеют в виду что-то другое. Когда говорят «смерть» – тоже.

– Тогда как мы можем вести переговоры?

– Начать с базовых понятий. – Ингрид показала схему. – Установить общий словарь. Договориться о значениях.

Анна кивала, записывала, запоминала. Но внутри неё росло ощущение, что всё это бессмысленно. Что никакие схемы и модели не помогут, когда она окажется лицом к лицу с существом, которое смотрит на людей так, как люди смотрят на муравьёв.

Нет. Не так. Муравьи не вызывают желания спасать. Санаторы – вызывают. Но от этого было не легче.

Эйдан узнал о её назначении вечером того же дня.

– Ты согласилась, – сказал он. Не вопрос – утверждение.

– Да.

Он стоял у своей стены – той, что Дален выделил ему под живопись. За прошедшие недели стена покрылась образами: тёмные силуэты на светлом фоне, геометрические структуры, что-то, напоминающее армаду Санаторов над горизонтом. Краски были мрачными – серые, синие, багровые.

– Почему? – спросил он, не оборачиваясь.

– Потому что кто-то должен.

– Пусть это будет кто-то другой.

– Дален попросил меня. – Анна подошла ближе, разглядывая его работу. – И я… я хочу понять. Хочу увидеть их вблизи. Не изменённых людей – самих Санаторов.

– Зачем?

– Чтобы знать, с чем мы имеем дело.

Эйдан повернулся. Его лицо было измазано краской – синие полосы на скулах, багровое пятно на лбу. Он выглядел как воин племени, готовящийся к битве.

– Ты уже знаешь, с чем мы имеем дело. – Его голос был тихим, но жёстким. – Они хотят нас изменить. Растворить. Превратить в что-то другое. Это всё, что нужно знать.

– Может быть, есть нюансы…

– Нет нюансов, Анна. – Он шагнул к ней, и она увидела его глаза – красные от недосыпания, горящие чем-то, что она не могла назвать. – Есть мы – и есть они. Есть люди – и есть нечто, что хочет, чтобы людей больше не было. Всё остальное – детали.

– Ты не прав.

– Правота – человеческое понятие. – Он горько усмехнулся. – Они не понимают его. Ты пойдёшь к ним, будешь говорить о правах и согласии, а они будут смотреть на тебя и не понимать, о чём ты. Потому что для них мы – дети. Капризные дети, которые боятся укола.

Анна молчала. Она хотела возразить, но не находила слов.

– Иди, – сказал Эйдан. – Иди и говори с ними. Но не думай, что ты вернёшься такой же.

– Что это значит?

– Это значит, что каждый раз, когда ты смотришь в пропасть, пропасть смотрит в тебя. – Он отвернулся к стене. – Ницше. Помнишь?

Она помнила. И она ушла, не найдя, что ответить.

Переговорная зона была устроена в отдельном помещении на минус первом уровне – подальше от контактной зоны, где обитатели убежища встречались с изменёнными родственниками. Здесь было формальнее: длинный стол, стулья с одной стороны, пустое пространство – с другой.

Анна пришла за час до назначенного времени. Инженеры ещё раз проверяли оборудование – камеры, микрофоны, датчики, которые должны были фиксировать всё, что можно было зафиксировать.

– Готовы? – спросил Дален.

– Нет, – честно ответила Анна.

– Это нормально. – Он чуть улыбнулся. – Я тоже не был готов, когда впервые говорил с ними.

– И как это было?

– Странно. – Он помолчал, подбирая слова. – Они… не такие, как изменённые. Марк, другие – они всё ещё похожи на нас. Имеют форму, размер, лицо. Санаторы… – Он покачал головой. – Вы увидите.

Анна не стала спрашивать, что именно она увидит. Через сорок минут она узнает сама.

Посредник появился точно в назначенное время.

Не вошёл – появился. Пространство за столом дрогнуло, как рябь на воде, и из ниоткуда возникла фигура.

Анна заставила себя не отводить взгляд.

Фигура была… почти человеческой. Рост, пропорции, общий силуэт – всё это могло бы принадлежать высокому мужчине. Но детали были неправильными. Лицо – гладкое, без морщин, без пор, без волос. Глаза – слишком большие, слишком глубокие, без зрачков. Кожа – если это можно было назвать кожей – имела оттенок, который не существовал в человеческой палитре: что-то между серым и голубым, с едва заметным мерцанием.

Он – оно – не двигался. Стоял неподвижно, и эта неподвижность была абсолютной, нечеловеческой. Ни дыхания, ни микродвижений, ни той постоянной подстройки равновесия, которую совершает каждое живое тело. Статуя. Но статуя, которая смотрела.

– Добрый день, – сказала Анна. Её голос звучал ровно – она потратила много сил, чтобы добиться этого.

Посредник не ответил сразу. Пауза длилась три секунды, четыре, пять. Потом его рот – или то, что заменяло рот – открылся.

– День. – Слово прозвучало странно: правильное произношение, правильные фонемы, но интонация была… механической. Как будто кто-то собрал звук из отдельных элементов. – Вы измеряете время циклами вращения планеты вокруг оси. «Добрый» – оценочное суждение. Вы желаете, чтобы этот цикл был… благоприятным для меня?

Анна моргнула.

– Это приветствие. Формула вежливости.

– Формула. – Посредник повторил слово, как будто пробуя его на вкус. – Последовательность звуков без… – Пауза. Долгая, неудобная. – …без информационного содержания. Ритуал.

– Да. Ритуал.

– Мы понимаем ритуалы. – Его голова чуть наклонилась – жест, который мог бы быть кивком, если бы выполнялся человеком. – Мы практиковали ритуалы. Давно. Мы… – Снова пауза. Что-то прошло по его лицу – не выражение, а скорее рябь, искажение. – …мы помним.

Анна сделала мысленную пометку: они помнят. Что-то из своего прошлого, до трансформации.

– Меня зовут Анна Ларсен, – сказала она. – Я представляю жителей этого убежища.

– Имя. – Посредник произнёс слово с той же странной интонацией. – Идентификатор для различения отдельных сознаний. Мы используем… другое. Но мы можем адаптировать. Анна-Ларсен.

– Просто Анна.

– Анна. – Он – оно – замер на мгновение. – Корень: «благодать» в одном из ваших древних языков. Вы несёте имя как… пожелание? Программу?

– Это просто имя. Мои родители выбрали его.

– Выбор. – Посредник произнёс это слово иначе – с чем-то, что могло бы быть интересом. – Вы придаёте значение выбору. Это… характерно.

Анна не знала, как интерпретировать эту фразу. Она решила двигаться дальше.

– Как мне называть вас?

Долгая пауза. Лицо Посредника снова подёрнулось рябью.

– У нас нет имён в вашем понимании. Мы… – Он замолк. Секунда, две, три. Потом из его рта вырвался звук – не слово, а что-то вроде статического треска, короткий всплеск шума. – …мы не различаем так, как вы. Но для целей коммуникации вы можете использовать слово «Посредник». Это функция, которую я… – Снова треск. – …выполняю.

– Посредник. – Анна кивнула. – Хорошо.

Она достала блокнот и ручку – старомодно, но ей так было легче думать.

– Вы хотели говорить. Мы готовы слушать.

Разговор – если это можно было назвать разговором – продолжался четыре часа.

Посредник говорил медленно, с частыми паузами и сбоями. Иногда его речь прерывалась тем странным статическим треском – Анна начала понимать, что это происходило, когда он искал эквивалент для понятия, которого не было в человеческом языке.

Он рассказывал о Санаторах.

– Мы существуем… – Треск. – …давно. Ваши единицы времени не подходят для измерения. Вы говорите «годы» – обороты планеты вокруг звезды. Мы говорим… – Долгая пауза. – …мы не говорим. Мы просто есть. Были. Будем. Время для нас – не линия. Это… – Треск, длинный. – …слово отсутствует.

Анна записывала, стараясь ухватить суть за корявыми формулировками.

– Вы спасаете цивилизации. Почему?

– «Почему». – Посредник повторил слово с чем-то, похожим на удивление. – Вы ищете причину. Мотивацию. Вы думаете: они делают это ради чего-то. Ради выгоды. Ради цели.

– Разве нет?

– Нет. – Его лицо было неподвижным, но что-то в нём изменилось – может быть, угол наклона головы, может быть, глубина теней в глазницах. – Мы спасаем, потому что спасение – это… – Треск. – …потому что не спасать – это… – Снова треск, длиннее. – Ваш язык не содержит нужных слов. Вы спрашиваете «почему дышите». Ответ: потому что не дышать – значит умереть. Мы спасаем, потому что не спасать – значит… – Пауза. – …значит быть не тем, чем мы являемся.

Анна обдумывала это.

– Для вас это не выбор? Это необходимость?

– Необходимость. – Посредник попробовал слово. – Близко. Но не точно. Необходимость предполагает внешнее принуждение. Мы не принуждаемы. Мы… – Треск. – …мы просто делаем. Как вы просто дышите.

– Но мы не просим вас спасать нас.

– Нет.

– И мы не хотим вашего спасения. По крайней мере – не все.

– Мы знаем. – Его голос был ровным, без эмоций. – Это не меняет необходимости.

Анна почувствовала, как внутри неё поднимается что-то – гнев? разочарование? бессилие?

– Вы понимаете концепцию согласия? – спросила она. – Право личности решать, что происходит с её телом и сознанием?

Посредник молчал долго. Его глаза – эти странные, бездонные глаза – смотрели на неё, и Анна чувствовала себя препарируемой.

– Мы понимаем, – сказал он наконец. – Мы помним. Когда мы были… – Треск. – …другими, мы тоже верили в согласие. В право. В выбор.

– И что изменилось?

– Мы увидели… – Пауза. – …мы увидели масштаб. Время. Последствия. Вы видите отдельную жизнь и говорите: эта жизнь имеет право решать за себя. Мы видим… – Долгий треск. – …мы видим реку. Миллиарды капель, текущих к океану. Каждая капля думает, что она отдельна. Каждая капля хочет течь своим путём. Но река – одна. И океан – один.

– Это не отменяет права капли.

– Права на что? – Посредник наклонил голову. – На испарение? На высыхание? На то, чтобы никогда не достичь океана?

– На выбор своей судьбы.

– Судьба капли – стать частью океана. Или исчезнуть. Это не выбор. Это… – Треск. – …физика.

Анна сжала ручку так, что побелели костяшки.

– Мы не капли, – сказала она. – Мы – сознания. Личности. Мы думаем, чувствуем, мечтаем.

– Да. – Посредник кивнул – тот странный, нечеловеческий кивок. – Вы думаете, чувствуете, мечтаете. И вы умираете. Каждый из вас – отдельно. Каждый – теряя всё, что накопил. Вы называете это… – Пауза. – …«достоинством»? «Свободой»? Мы называем это… – Длинный треск. – …слова нет. Но оно близко к «расточительству».

Перерыв был необходим – не Посреднику, который, казалось, мог стоять неподвижно вечно, а Анне.

Она вышла в коридор, где её ждала команда поддержки. Ингрид протянула ей стакан воды.

– Как вы?

– Не знаю. – Анна отпила воды. Руки дрожали – она заметила это только сейчас. – Он… они… это как разговаривать со стеной. Со стеной, которая отвечает, но не слышит.