Прививка

Эдуард Сероусов

Прививка

Пролог: Зал Исходников

Коридор не имел конца.

Это было первое, что понимал каждый входящий – если «понимать» вообще применимо к существам, впервые переступавшим порог Зала. Стены из чего-то, что не было ни металлом, ни камнем, ни светом, уходили вперёд, и перспектива не схлопывалась в точку, как должна была по законам оптики. Она просто продолжалась. Тысячи метров. Десятки тысяч. Дальше счёт терял смысл.

Архивариус двигался медленно – не потому что устал, усталость осталась где-то в геологических пластах его прошлого, – а потому что спешить было некуда. Он хранил записи четырёх тысяч цивилизаций. Четыре тысячи раз разумная жизнь смотрела в лицо неизбежному и делала выбор, которого не существовало. Четыре тысячи некрологов, написанных теми, кто умирал, чтобы родиться заново.

За ним следовал гость.

Архивариус не оборачивался. Он знал, что гость там, – знал так же, как знал траекторию каждой частицы в радиусе семнадцати световых минут, как знал химический состав атмосферы третьей планеты жёлтого карлика в двадцати парсеках отсюда, как знал, что через четыреста двенадцать лет эта атмосфера перестанет поддерживать углеродную жизнь. Знание не требовало взгляда. Взгляд был атавизмом, милой привычкой, которую некоторые из них сохраняли – как люди сохраняют аппендикс.

Люди. Он поймал себя на этом слове и остановился.

– Здесь, – произнёс он, и голос прозвучал одновременно снаружи и внутри, вибрацией в воздухе и резонансом в структурах, которые гость ещё не осознавал как часть себя. – Мы начнём здесь.

Первая голограмма активировалась беззвучно. Свет сгустился, принял форму – и перед ними возникло существо.

Оно напоминало медузу, если медуза могла бы достигать размеров жилого модуля и светиться изнутри фосфоресцирующими узорами. Купол пульсировал медленно, лениво, и с каждой пульсацией по его поверхности пробегали волны паттернов – геометрические структуры невозможной сложности, фракталы, вписанные во фракталы, вписанные в кривые, которым не существовало названий в человеческой математике.

– Исходник номер семь, – сказал Архивариус. В его голосе появилась пауза, короткое заикание, которое могло бы показаться техническим сбоем, но было чем-то иным. – Мы называем их… нет, это неточно. У нас нет «названий» в вашем понимании. Мы… указываем. Идентифицируем. Это – Семь.

Медуза продолжала пульсировать. Узоры на её куполе складывались в последовательности, распадались, собирались вновь.

– Они обитали в метановых океанах газового гиганта. Четвёртая планета двойной системы, восемьсот световых лет… – снова пауза. – Эти числа ничего не значат. Я перевожу в ваши единицы, но перевод теряет суть. Они были далеко. И давно.

Гость молчал. Архивариус не ожидал ответа – гости редко отвечали в начале экскурсии. Слишком много информации, слишком мало контекста. Он помнил это состояние. Или думал, что помнил. Границы памяти размывались после первых нескольких тысячелетий.

– Их звезда должна была погибнуть, – продолжил он. – Не взрыв. Медленное угасание. Постепенное охлаждение метановых морей. Они бы замёрзли за триста поколений. Мы пришли за сто двадцать.

Голограмма сместилась, и теперь медуза была не одна. Вокруг неё клубились другие – сотни, тысячи, мириады светящихся куполов, и все они пульсировали в унисон, создавая единый паттерн, огромный и сложный, как вышитый фракталами гобелен.

– Они отказались.

Пауза была длиннее обычного. Архивариус смотрел на голограмму, и если бы у него были выражения лица в привычном смысле, оно могло бы называться задумчивым.

– Это… сложно объяснить. У вас есть слово «отказ». Негативное. Подразумевает сопротивление. Упрямство. Глупость. Их отказ был… иным. Они знали, что умрут. Они выбрали красоту.

Узоры на голограмме достигли пика сложности, и Архивариус жестом – движением того, что могло бы быть рукой, – выделил один фрагмент. Геометрическая структура, вписанная в октаэдр, вписанный в спираль, вписанную в нечто, для чего не существовало ни слов, ни образов.

– Это их последнее произведение. Создано за семьдесят лет до финального угасания. Все они – каждый разум в их океанах – работали над ним одновременно. Семнадцать миллиардов сознаний, объединённых в единый акт творения.

Он повернулся к гостю, и то, что заменяло ему глаза, на мгновение встретилось с тем, что заменяло глаза гостю.

– «Мы были красивы», – процитировал Архивариус. – Они оставили эту… фразу. Это перевод, разумеется. Приблизительный. Оригинал был биохимической последовательностью, выраженной через синхронизированные пульсации миллиардов тел. Он длился сорок семь часов. «Мы были красивы. Запомните это».

Голограмма погасла.

Они двинулись дальше.

Коридор продолжался, и с каждым шагом по сторонам активировались новые ниши. Существа, которые никогда не встречались при жизни, теперь соседствовали в посмертии – электронные призраки, записи последних мгновений, последних слов, последних выборов.

– Номер двадцать три, – Архивариус указал на кристаллическую структуру, парившую в следующей нише. – Кремниевая жизнь. Они думали… нет, «думать» – неправильное слово. Они резонировали. Их мысли были вибрациями в кристаллических решётках, распространявшимися со скоростью звука в твёрдых телах.

Кристалл медленно вращался. Его грани отражали свет, которого не было, создавая калейдоскоп переливов – синий, фиолетовый, цвета за пределами видимого спектра.

– Они не понимали концепцию «индивидуальности». Для них каждый кристалл был одновременно частью и целым. Когда мы объяснили, что их планета будет уничтожена сейсмической нестабильностью, они… – пауза, – …они не испугались. Страх требует осознания собственной отдельности. Они просто приняли информацию как новую вибрацию и интегрировали её в общий резонанс.

– Они согласились? – Гость наконец заговорил, и его голос был странным даже для него самого. Вопрос прозвучал одновременно как произнесённые слова и как нечто большее – намерение, облечённое в звук.

Архивариус остановился.

– Вы говорите, – констатировал он. – Это быстрее, чем обычно.

– Они согласились на вакцинацию?

– «Согласие», – Архивариус произнёс слово так, будто пробовал его на вкус и находил недостаточным. – Ваш язык полон таких слов. Согласие. Отказ. Выбор. Вы строите из них стены, как будто реальность можно разделить на комнаты. Они не согласились и не отказались. Они… – долгая пауза, почти целая секунда тишины, – …они спросили, что останется.

Гость ждал.

– Мы ответили: всё и ничего. Они резонировали над этим ответом три года. Затем они позволили трансформации начаться. Но перед этим один из них – часть их, грань их, я не знаю, как объяснить индивидуальность того, что не было индивидуальным, – создал последнюю вибрацию.

Кристалл в голограмме начал вибрировать, и звук заполнил коридор. Не музыка в человеческом понимании – последовательность частот, каждая из которых была чистой, математически точной, лишённой обертонов. Звук проникал в то, что было телом гостя, и создавал отклик в структурах, о существовании которых гость только начинал догадываться.

– «Мы не сердимся», – перевёл Архивариус. – «Мы просто скорбим».

Вибрация стихла.

– По кому? – спросил гость.

– По тому, кем были. По тому, кем станут. По промежутку между. – Архивариус снова двинулся вперёд. – Скорбь – одна из немногих эмоций, которые переносят трансформацию. Она меняет форму, но не исчезает. Я… – ещё одна пауза, – …я всё ещё помню скорбь. Иногда.

Коридор ветвился. Или расширялся. Или оставался прежним, а пространство вокруг него менялось – гость не мог определить разницу, и, возможно, разницы не было. Голограммы множились: справа, слева, сверху, снизу – понятия, которые теряли смысл в геометрии, не предназначенной для человеческого восприятия.

– Триста семь, – Архивариус указал на облако светящегося газа, медленно пульсировавшее в нише. – Газовая жизнь. Они существовали в атмосфере коричневого карлика, в слое между замерзающим водородом и смертоносными давлениями глубин. Их тела – если слово «тело» вообще применимо – были вихрями, самоподдерживающимися структурами в турбулентных потоках.

Облако расширялось и сжималось, и в его переливах можно было угадать нечто – намёк на сознание, на намерение, на присутствие, которое наблюдало из-за завесы плазмы.

– Их убивала не катастрофа, – продолжил Архивариус. – Эволюция их звезды. Коричневый карлик захватил большую планету, и гравитационное возмущение изменило атмосферные слои. Зона обитания сжималась. Через восемьсот их лет она бы исчезла.

– Восемьсот лет – долгий срок, – заметил гость.

– Для вас. – Архивариус не вкладывал в это суждения, просто констатировал. – Для них это было семь поколений. Они жили долго. Думали медленно. Облако, которое вы видите, – один разум. Ему было четыреста лет на момент записи.

Гость смотрел на облако, пытаясь представить сознание, растянутое на столетия, мысли, которые формируются десятилетиями.

– Что они сказали?

– Они сказали много. Их последнее сообщение длилось семнадцать лет – они начали его, когда мы прибыли, и закончили, когда трансформация была уже необратима. – Архивариус замолчал, и пауза была не технической, а чем-то иным. Чем-то близким к уважению. – Я переведу ключевой фрагмент. Перевод потеряет ритм, потеряет… вкус. Но смысл сохранится.

Облако в голограмме начало пульсировать ярче, и его переливы сложились в узор – не геометрический, как у медузы, но текучий, постоянно меняющийся, как музыка, записанная светом.

– «Наши дети будут лучше нас», – произнёс Архивариус. – «Они увидят больше. Узнают больше. Переживут больше. Наши дети не будут нами. Это не трагедия. Это цель. Мы были семенами. Они будут цветами. Пусть они не помнят почву, из которой выросли. Почва не ищет благодарности».

Гость молчал.

Архивариус дал тишине длиться столько, сколько было нужно. Время здесь не торопило.

– Они не сопротивлялись, – сказал наконец гость.

– Определите «сопротивление».

– Они… приняли.

– Они поняли. – Архивариус снова двинулся вперёд. – Понимание не равно принятию. Понимание – это когда видишь, что альтернативы нет. Принятие – когда перестаёшь злиться на отсутствие альтернатив. Некоторые понимали, но не принимали. Мы храним их записи с той же заботой.

Они прошли мимо сотен ниш, и каждая рассказывала историю. Существа, состоявшие из чистой энергии, чьи «тела» были паттернами в магнитных полях звезды. Колонии микроорганизмов, достигшие коллективного сознания через миллиарды лет эволюции. Создания, жившие в кристаллических структурах ледяных лун, для которых вода была смертельным ядом. Симбиоты, неспособные существовать поодиночке, – каждая пара была единым разумом, и смерть партнёра означала уничтожение обоих.

Архивариус комментировал некоторые записи, проходил мимо других в молчании. Гость перестал задавать вопросы после первого часа – или первой тысячи лет, время здесь текло странно, – и просто впитывал.

– Номер тысяча сто семьдесят четыре, – Архивариус остановился перед нишей, в которой парило нечто, не поддающееся описанию. Оно было одновременно маленьким и огромным, простым и бесконечно сложным, и глаза гостя – или то, что их заменяло, – не могли удержать его образ дольше мгновения.

– Что это?

– Мы не знаем. – Архивариус произнёс это просто, без смущения. – Они жили в измерениях, которые мы не можем воспринять. Мы контактировали с их… тенью. Проекцией. Они знали о своём угасании – их реальность коллапсировала, схлопывалась сама в себя. Они попросили помощи. Мы помогли.

– Как можно помочь тому, чего не понимаешь?

– Так же, как вы помогаете друг другу. – Пауза. – Вы не понимаете сознание того, кому помогаете. Вы не знаете, что другой чувствует на самом деле. Вы не можете проникнуть в его переживания. Но вы всё равно протягиваете руку, когда видите падающего. Мы – то же самое. В большем масштабе.

Гость смотрел на непостижимую форму, пытаясь удержать хотя бы тень её образа.

– Они оставили сообщение?

– Они оставили… след. Мы не можем его воспроизвести. Но мы сохранили. Может быть, однажды появятся те, кто сможет прочитать.

Коридор вёл глубже, и ниши становились старше. Гость чувствовал это – не визуально, не физически, а каким-то новым чувством, которое не имело названия. Древность пропитывала это место, как запах пропитывает ткань.

– Вы собираете некрологи, – сказал гость. Это не было вопросом.

– Мы собираем память, – ответил Архивариус. – Некролог – это конец. Память – это мост. То, что они были, не исчезает. Оно становится частью того, что будут другие.

– Вакцинированные?

– Любые. Всё связано. Когда семь исходника научились создавать геометрические узоры в метановых океанах, они добавили во вселенную красоту, которой раньше не существовало. Эта красота не исчезла, когда исчезли они. Она продолжает существовать – в нас, в тех, кого мы спасли, в структурах, которые мы строим.

Архивариус остановился перед нишей, которая отличалась от других. Она была пуста – или казалась пустой. Тусклое свечение, почти неразличимое, едва намекало на присутствие.

– Номер один, – сказал Архивариус, и впервые в его голосе появилось нечто, напоминающее благоговение.

– Первые?

– Первые, кого мы спасли. Или – первые, кто спас нас. Я больше не уверен в разнице.

Гость всматривался в почти пустую нишу, пытаясь различить хоть что-то.

– Какими они были?

– Этого я сказать не могу. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. – Архивариус замолчал надолго, и тишина была плотной, как пространство между звёздами. – Они существовали до нас. Они создали вакцину. Или нашли её. Или стали ею – у меня нет слов, которые не искажали бы правду. Когда мы появились – те, кем мы были до Перехода, – они уже ждали. Они знали, что мы придём. Они знали, что нам понадобится помощь.

– Сколько им было лет?

– Возраст теряет смысл на определённом масштабе. Они были… достаточно долго, чтобы забыть, когда начались. Как река не помнит источник.

Гость смотрел на тусклое свечение, и внутри него – в новых структурах, которые он ещё не понимал, – что-то откликалось. Не память. Не знание. Что-то более глубокое, записанное на уровне, который не имел слов.

– Они ещё существуют?

– Всё ещё существует. – Архивариус произнёс это как очевидность. – Вопрос в форме. Они больше не отделены. Они стали… основой. Субстратом. Вы дышите воздухом, но не думаете о нём. Мы существуем в них, но не осознаём этого. Так, наверное, проще.

Они двинулись дальше, и коридор снова ветвился. Архивариус вёл гостя уверенно, словно знал маршрут заранее, – что, вероятно, было правдой.

– Номер две тысячи триста восемнадцать, – он указал на голограмму слева. – Они строили машины. Как вы. Только их машины были биологическими, а они сами – механическими. Обратная симметрия. Интересный случай.

Голограмма показывала существ, похожих на металлических пауков с хрустальными глазами, – десятки конечностей, усыпанных сенсорами, работали с чем-то живым, пульсирующим, органическим.

– Они не различали «естественное» и «искусственное». Для них разделение не имело смысла. Всё было просто – материя, принимающая полезные формы. Когда их планета остывала, они пытались разогреть ядро. Почти преуспели. Но физика не делает исключений, даже для самых изобретательных.

– Они сопротивлялись?

– Яростно. – В голосе Архивариуса не было осуждения. – Они сражались с нами сто двадцать лет. Не оружием – у них не было концепции войны. Они сражались решениями. Каждый раз, когда мы предлагали трансформацию, они находили альтернативу. Мы ждали, пока альтернативы закончатся.

– А потом?

– Потом они построили машину, которая записала их последнюю мысль. Не последние слова – слова были слишком медленными. Мысль. Целый комплекс: вера, страх, надежда, сожаление, любопытство – всё сплетённое в единый паттерн. – Архивариус активировал что-то в голограмме, и гость ощутил… нечто. Не звук, не образ. Присутствие чужого сознания, мимолётное, как вспышка далёкой звезды. – Они сказали: «Мы уходим. Но мы не уходим навсегда. Потому что „навсегда" – это только слово, а слова нас не ограничивают».

Голограмма погасла, и они двинулись дальше.

Номера нарастали. Три тысячи. Три тысячи пятьсот. Каждая ниша – целая цивилизация. Каждая цивилизация – миллиарды разумов. Каждый разум – вселенная переживаний, мыслей, снов, потерь, озарений.

– Вы считаете, что мы правы? – спросил гость.

Архивариус не остановился, но его движение стало чуть медленнее.

– Определите «правоту».

– Вы спасаете их или убиваете?

– Вы задаёте вопрос, как будто есть разница.

Гость хотел возразить, но слова застряли где-то на полпути между намерением и звуком. Архивариус продолжил – не отвечая на вопрос напрямую, но и не уклоняясь.

– Мы не уничтожаем. – Его голос был ровным, лишённым защитной интонации. – Мы – акушеры. Каждый вид должен умереть, чтобы родился следующий. Гусеница не становится бабочкой. Гусеница растворяется в коконе, и из того же материала создаётся нечто новое. Связь между ними – не идентичность. Это… наследование.

– Но гусеница не выбирает.

– Гусеница не знает, что есть выбор. Вы – знаете. В этом ваша привилегия. И ваша трагедия.

Они остановились перед нишей, в которой плавал сгусток чего-то, похожего на застывший свет, – мягкое сияние, пульсирующее в ритме, который был почти сердцебиением.

– Номер три тысячи девятьсот девяносто семь, – сказал Архивариус. – Они узнали о нас за тысячу лет до нашего прибытия. Наблюдали. Анализировали. К моменту контакта они понимали нас лучше, чем мы понимаем себя. Они задали один вопрос.

– Какой?

– Они спросили: «Вы тоже были спасены?»

Гость молчал.

– Мы ответили: да. Они спросили: «Вы помните, какими были?» Мы ответили: нет. Они спросили: «Вы скучаете?» – Архивариус замолчал, и пауза была такой долгой, что гость начал сомневаться, будет ли продолжение. – Мы не смогли ответить. Не потому, что не знали ответа. Потому что у нас не было слова для того, что мы чувствовали, когда думали о том, чего не помним.

– Тоска?

– Близко. Но не точно. Тоска предполагает желание вернуть. Мы не хотим вернуть. Мы просто… осознаём отсутствие. Как пустое место на полке, где когда-то стояла книга. Полка функционирует. Место пустует. Ничего не нужно исправлять. Но взгляд всё равно цепляется.

Коридор подходил к концу – или к тому, что казалось концом. Впереди пространство расширялось, и ниши уступали место чему-то иному: сфере, заполненной переливающимся светом, внутри которой медленно вращались образы – все четыре тысячи записей одновременно, наложенные друг на друга, создающие что-то новое, что-то, чего не было ни в одной из них по отдельности.

– Это не конец, – сказал Архивариус. – Это… промежуточный итог.

Гость смотрел на вращающиеся образы. Медузы и кристаллы, облака и металлические пауки, существа из света и тени, формы, не имеющие названий, – все они соединялись, переплетались, и в их танце проглядывал паттерн. Не хаос. Не порядок. Что-то среднее, что-то живое, что-то развивающееся.

– Вакцина несёт память, – сказал гость. Это тоже не было вопросом.

– Вакцина несёт… эхо. – Архивариус смотрел на сферу, и в его позе – если это можно было назвать позой – проглядывало что-то, напоминающее нежность. – Не память в вашем понимании. Не факты, не образы, не слова. Почву. Тех, кто были, – они становятся частью тех, кто будут. Не через сознательное воспоминание. Через… текстуру. Вкус. Склонность.

– Мы будем нести их в себе?

– Вы уже несёте. – Архивариус повернулся к гостю, и впервые за всю экскурсию посмотрел на него прямо. – Вы были семенем, когда вошли в этот зал. Вы станете цветком, когда выйдете. Но почва, из которой вы вырастете, содержит всё, что росло до вас. Четыре тысячи цивилизаций. Квадриллионы разумов. Океаны опыта, боли, радости, открытий.

Гость посмотрел на свои руки – или на то, что их заменяло, – и впервые увидел их иначе. Не как границу между собой и миром. Как мост. Как канал. Как точку, где прошлое перетекает в будущее.

– Это пугает, – признался он.

– Это должно пугать, – согласился Архивариус. – Страх – разумная реакция на потерю границ. Вы привыкли быть отдельными. Закрытыми. Целыми в своей отдельности. Теперь вы станете частью чего-то большего. Потеря автономии всегда страшит.

– Но вы говорили, что страх не переносит трансформацию.

– Не этот страх. – Пауза. – Страх перед внешней угрозой – он исчезнет. Страх темноты. Страх боли. Страх смерти. Но страх перед изменением себя – он трансформируется вместе с вами. Становится чем-то иным. Не менее реальным. Просто… другим.

Они покинули сферу и вступили в последний коридор. Здесь ниши были пусты – тёмные провалы, ожидающие своих обитателей.

– Для будущих? – спросил гость.

– Для будущих, – подтвердил Архивариус.

Они прошли мимо десятков пустых ниш, и каждая была как немой вопрос: кто займёт это место? Какое существо, какая цивилизация, какой мир однажды оставит здесь свой последний след?

Архивариус остановился перед нишей, которая не была совсем пустой. В ней тлело слабое свечение – зарождающаяся голограмма, ещё не обретшая форму.

– Номер четыре тысячи один, – сказал он.

Гость смотрел на тусклый свет, пытаясь различить в нём образ.

– Кто?

Архивариус не ответил сразу. Он смотрел на свечение, и его поза – то неопределённое нечто, которое заменяло ему тело, – изменилась едва уловимо. Если бы гость был человеком – прежним человеком, до трансформации, – он мог бы назвать это выражение предвкушением. Или печалью. Или тем и другим одновременно.

– Новые прибыли, – сказал Архивариус наконец. – Недавно. По нашим меркам – только что. По их меркам – несколько веков назад увидели свет, который летел к ним, и не поняли, что видят.

Гость ждал.

Архивариус повернулся к нему, и в его голосе появилась та особая модуляция, которая возникала каждый раз, когда он говорил о чём-то важном:

– Номер четыре тысячи один. Они называют себя…

Пауза. Длинная, как пропасть между галактиками.

– …людьми.

Свечение в нише дрогнуло, будто услышало своё имя. Гость смотрел на него – на этот ещё не родившийся некролог – и чувствовал нечто, чему не знал названия.

– Они узнают, – сказал Архивариус. – Скоро. По их меркам – очень скоро. По нашим – сейчас. Мы уже там. Мы уже ждём. Мы всегда ждём. Это наша функция.

– Они согласятся?

Архивариус не ответил. Вопрос растворился в тишине коридора, как капля в океане. Тишина была ответом сама по себе: не «да», не «нет», а что-то третье, что-то за пределами бинарности.

Гость в последний раз посмотрел на тусклое свечение в нише, отведённой для существ, называвших себя людьми. Потом он отвернулся и пошёл за Архивариусом – туда, где коридор заканчивался и начиналось что-то иное.

За его спиной свечение медленно пульсировало, ожидая момента, когда обретёт форму.

Оно было терпеливым.

У него было время.

Часть I: Контакт

«Над Землёй появляется армада из 12 000 объектов. Не корабли – геометрические структуры, пульсирующие согласованным ритмом.»

Глава 1: 72 часа

Анна Ларсен узнала о конце человечества между вторым и третьим пунктом повестки дня.

Заседание комитета по биоэтике тянулось уже третий час, и она ловила себя на том, что рисует на планшете спирали – бессмысленные завитки, помогавшие сосредоточиться на монотонном голосе докладчика. Профессор Накамура из Токийского университета излагал результаты исследования по редактированию эмбриональных генов, и его презентация изобиловала графиками, которые Анна могла бы воспроизвести по памяти – она читала препринт ещё в марте.

– Таким образом, – Накамура перешёл к выводам, – мы рекомендуем расширить протокол информированного согласия, включив параграф о долгосрочных эпигенетических последствиях…

Свет в конференц-зале мигнул.

Анна подняла голову. Флуоресцентные панели на потолке работали штатно, но что-то изменилось – может быть, частота мерцания, может быть, оттенок. Она огляделась: никто из коллег не обратил внимания. Виктор Рейес, сидевший напротив, делал пометки в блокноте – он до сих пор предпочитал бумагу. Доктор Чен листала что-то на телефоне под столом. Председатель Мюллер смотрел на Накамуру с выражением вежливой скуки, которое Анна научилась распознавать за годы совместной работы.

Свет мигнул снова.