Плёнка

Мика сел, не глядя на Рамеша. Достал из кобуры пистолет, проверил затвор – щелчок, привычный, как утреннее «доброе утро», – и убрал обратно. Руки при этом двигались плавно, без тремора. У Мики тремор появлялся только при прицеливании – в тот момент, когда нужна полная неподвижность, FUS подбрасывала дрожь, как издевательство. Он стрелял в паузах между толчками. Окно – полторы секунды. Этого хватало. Пока хватало.

Четвёртый – Коджо Менса. Двадцать шесть. Тот, кто завязывал Рамешу глаза в фургоне. Крупный – метр восемьдесят восемь, девяносто три кило, – но двигался тихо, как кошка, привыкшая к темноте. Его кожа – тёмная, с пепельным оттенком на скулах, который Линь научилась распознавать как признак хронического стресса. Руки Коджо дрожали – обе, постоянно, мелкой рябью, от которой он не мог избавиться и которую не пытался скрыть.

Коджо сел последним. Положил ладони на стол – открытые, дрожащие, как два маленьких землетрясения.

– Коджо Менса, – сказала Линь. – Рядовой первого класса. Специалист по городскому бою. До FUS – один из лучших. После FUS – потерял сорок процентов зрения и получил тремор, который делает невозможной прицельную стрельбу. Компенсировал: тактильная навигация, рукопашный бой вслепую.

Коджо посмотрел на свои руки. Потом – на Рамеша. Улыбнулся – коротко, как вспышка.

– Пол наклонился, – сказал он. Тихо. – Или это я наклонился. Раньше я знал разницу.

Рамеш смотрел на четверых. Линь видела, как его взгляд переходил от одного к другому – от тика Яо к шраму Надии, от анизокории Мики к дрожащим рукам Коджо. Лица бойцов в красном свете были похожи на лица с барельефа: застывшие, неподвижные, с тенями, заполняющими впадины глазниц. Каждый – повреждён. Каждый – функционален. Каждый заплатил за право не транслировать – куском собственной нервной системы.

– Это не весь отряд, – сказала Линь. – Нас шестнадцать. Остальные – на позициях, на других объектах, или в транзите. Четверо, которых вы видите, – ядро. Те, с кем вы будете работать.

– Работать, – повторил Рамеш. – Над чем?

Линь достала из-под стола папку – бумажную, без маркировки, без электронных носителей. Бумага. Ручка. Карты, отпечатанные на принтере, который потом уничтожили. В мире, где каждый экран – канал утечки через глаза того, кто на него смотрит, бумага стала единственным безопасным носителем. Если только на неё не смотрит плёнконосный – но в этой комнате все были «чистые». Кроме Рамеша.

– Смотрите в пол, – напомнила Линь.

Рамеш опустил взгляд. Линь открыла папку и начала говорить – не ему, не в его глаза, а в его уши. Слух Плёнка тоже считывала, но слух передавал только звук – не визуальную информацию. То, что Линь произносила вслух, могло быть перехвачено; но ей было нечего скрывать в этой части рассказа. Факты – не тактика.

– Плёнка транслирует на ретранслятор. Мы знаем один – в Андах, Перу, на высоте четыре тысячи двести метров. Бывшая радиообсерватория, перестроенная – чем-то. Не людьми. Мы называем его «Узел». Он собирает сигналы со всей Южной Америки и отправляет дальше – предположительно к объекту в космосе. Спутник, точка Лагранжа, пояс астероидов – мы не знаем. Мы знаем, что сигнал уходит.

– И вы хотите его уничтожить, – сказал Рамеш. Не вопрос – вывод.

– Да. Но есть проблема. Узел биологически связан с каждым носителем Плёнки на планете. Деактивация – физическое разрушение – может вызвать нейровоспалительный каскад. Наша лучшая оценка: шестьдесят процентов – чистое отключение, Плёнка умирает, носители не пострадают. Сорок процентов – массовый нейровоспалительный шок. Судороги, кровоизлияния, смерть. У восьми миллиардов человек одновременно.

Тишина. Линь позволила ей повиснуть. Яо сидел неподвижно – только тик, раз в четыре секунды, как пульс на мониторе. Надия смотрела на Рамеша – не с сочувствием, а с профессиональным интересом, как на показатели на приборе. Мика – в стену. Коджо – на свои руки.

– Сорок, – сказал Рамеш. Голос – ровный, странно ровный, как у человека, который пересчитывает слишком большое число и не может поверить результату. – Сорок процентов. Три миллиарда двести миллионов.

– Оценка приблизительная. Основана на неполных данных. Может быть лучше. Может быть хуже.

– И вы всё равно хотите это сделать.

– У нас нет варианта «не делать», – сказала Линь. – Есть вариант «сделать сейчас» и вариант «не успеть». Потому что фаза два – не отдалённая перспектива. Она уже здесь.

Линь встала. Прошла к стене, где висела карта – Земля, проекция Меркатора, с красными точками, нанесёнными от руки. Каждая точка – подтверждённый случай фазы два.

– Джакарта. Лагос. Мехико. Дакка, – перечисляла она, касаясь точек кончиком пальца. – Зафиксировано за последние две недели. Единичные случаи, небольшие группы: десять-двадцать человек, синхронное движение, потеря произвольного моторного контроля. Выглядит как массовый психоз. Списывается на экологию, стресс, инфекции. Никто не связывает.

– Связываете вы.

– Потому что мы знаем, на что смотреть. Фаза два распространяется экспоненциально. Каждый переход – в определённом радиусе от ретранслятора, как круги на воде. Чем ближе к Узлу – тем раньше. Южная Америка – первая. Юго-Восточная Азия – вторая. Европа – через две-три недели. Когда фаза два достигнет критической массы – примерно тридцать процентов носителей, – процесс станет необратимым. Мы теряем контроль. Мы перестаём быть людьми, которые не знают, что за ними наблюдают, и становимся людьми, которых ведут.

Рамеш молчал. Его глаза были направлены в пол, как просила Линь, но она видела, как двигаются мышцы его лица – быстрые, микроскопические движения, вычислительная работа, происходящая за закрытой дверью лба.

– Почему я? – спросил он наконец.

– Потому что вы – единственный живой нейровизуалист с полным пониманием структуры Плёнки. Уханьская группа мертва. Другие – либо «Зрячие», либо не знают. Вы опубликовали препринт – вы единственный, кто открыто описал Плёнку и остался в живых. Нам нужен человек, который может идентифицировать структуру ретранслятора на месте – визуально, по нейровизуальному анализу, в реальном времени. Это вы.

– Визуально, – повторил Рамеш. Линь услышала в его голосе тот надлом, который бывает, когда человек понимает ловушку. – Вы хотите, чтобы я смотрел. На ретранслятор. Своими глазами, которые транслируют.

– Да.

– Вы понимаете, что это значит? Каждый раз, когда я открываю глаза, я – канал утечки. Я показываю противнику всё, что вижу. Ваше лицо, эту комнату, вашу карту—

– Карту вы не видите, – сказала Линь. – Вы смотрите в пол. Но да, вы правы. Вы – актив и угроза одновременно. Инструмент, который работает на обе стороны. Мы будем вас использовать – дозированно, с контролем, минимизируя время открытых глаз. Но использовать – будем.

Яо, не поднимая головы, произнёс:

– Шлем – шесть часов. Батарея – три. Клетка Фарадея блокирует трансляцию, пока на голове. Снял – транслируешь. Надел – слеп и глух на восемьдесят процентов.

Рамеш повернулся к нему. Яо не смотрел на Рамеша – смотрел на свой детектор, пальцы поворачивали антенну, привычно, как курильщик крутит зажигалку.

– Вам его не наденут, – добавил Яо. – Вам нужны глаза. Нам нужно, чтобы вы их открывали. Но только когда мы скажем.

Рамеш обвёл их взглядом – Яо, Надию, Мику, Коджо. Линь видела, что он делает: считает. Четверо увечных. И она – пятая, со шрамом за ухом и тремором, который она прятала, сжимая правую руку в кулак под столом.

– Ваша процедура, – сказал Рамеш, обращаясь к Надии. – FUS. Она… какова летальность?

Надия посмотрела на него. Прямо, не мигая, с той клинической отстранённостью, которая была не маской, а линзой – способом видеть мир, не раздавливая себя тем, что видишь.

– Стационарная FUS, с МРТ-навигацией, в госпитальных условиях: летальность – менее двух процентов. Потеря функции – гарантирована: слух, зрение, координация, в разных комбинациях. Полевой вариант, – она коснулась аптечки на столе, – мы называем «Свисток». Портативный излучатель. Импульс мощнее, точность ниже. Уничтожает Плёнку за девяносто секунд. Летальность – тридцать процентов. Кровоизлияние в ствол мозга. Невозможно предсказать, кто выживет.

– Каждый третий, – сказал Рамеш тихо.

– Каждый третий, – подтвердила Надия. – Это не статистика, которую можно улучшить навыком. Это рулетка.

Тишина снова – но другая. Первая тишина была шоковой. Эта – рабочая. Линь различала их, как врач различает виды боли: острая и хроническая. Рамеш прошёл через шок. Теперь он считал.

– Три недели, – сказал он. – До массового перехода в фазу два.

– Восемнадцать-двадцать один день, – подтвердила Линь. – Оценка Надии. Мы укладываемся, если выдвигаемся завтра.

– Узел – в Андах. Четыре тысячи двести метров. Вы хотите довести туда шестнадцать человек с неврологическими нарушениями, включая одного полностью «заражённого» – меня, – через мир, где каждый встречный – камера, уничтожить ретранслятор с сорокапроцентной вероятностью убить три миллиарда человек, и успеть за три недели.

Линь кивнула. Без иронии, без пафоса.

– Да.

– Это невозможно.

– Возможно. Мы делали вещи хуже.

Рамеш открыл рот – закрыл. Открыл снова.

– Я нейробиолог, – сказал он. – Я не солдат. Я не умею стрелять, не умею ходить вслепую, не умею жить без экрана, без интернета, без—

– Вы умеете видеть то, что другие не видят, – перебила Линь. – Вы доказали это, когда нашли Плёнку. Вам не нужно стрелять. Вам нужно смотреть – когда мы попросим, и только когда мы попросим. Остальное – наша работа.

Мика, молчавший всё это время, произнёс – не Рамешу, а в пространство, глядя на стену:

– У него есть выбор?

Линь посмотрела на Мику. Мика не повернулся.

– Выбор есть, – сказала Линь. – Всегда есть. Доктор Айенгар может уйти. Прямо сейчас. Мы не будем его останавливать. Он вернётся в свою квартиру, к своему телефону, к своему сгоревшему кабинету – и через два-четыре дня «Зрячие» его найдут. Не мы – они. И они предложат ему другой выбор: сотрудничество или молчание. Молчание – они обеспечат.

– Как обеспечили моему коллеге, – сказал Рамеш. Не вопрос. Констатация.

– Как попытались обеспечить вашему коллегу. Он жив. Пока.

Рамеш смотрел в пол. Линолеум. Серый. Потёртый. С пятном у порога. Линь ждала. Она умела ждать – это тоже было частью работы, и, если быть честной, самой трудной частью. Действовать – проще. Ждать, пока другой человек примет решение, от которого зависит твоя миссия, – невыносимо. Но Линь умела невыносимое. FUS научила.

– Покажите мне, – сказал Рамеш.

– Что?

– Фазу два. Вы сказали – Джакарта, Лагос. Вы сказали – единичные случаи. Я хочу видеть.

Линь колебалась – секунду. Показать видео означало включить экран. Экран, на который будет смотреть плёнконосный – Рамеш. Его глаза передадут всё, что он увидит. Но видео из Джакарты – открытые данные, снятые гражданскими камерами, уже в сети. «Зрячие» знают о фазе два лучше, чем Аргус. Утечки нет. Есть только – необходимость, чтобы Рамеш понял. Не умом – телом. Не как данные – как ужас.

Она кивнула Яо. Яо достал из рюкзака планшет – экранированный, с антибликовым покрытием, – включил. Экран засветился белым. В комнате, освещённой красным фонарём, он выглядел как окно в другой мир – яркое, резкое, режущее привыкшие к темноте глаза.

– Смотрите, – сказала Линь.

Рамеш поднял взгляд с пола на экран. Линь наблюдала не за экраном – за его лицом.

Видео: улица в Джакарте. Камера – дрон, высота метров пятьдесят. Утро, ясный день, тени короткие. Широкий проспект – шесть полос, разделитель, пальмы по обочинам. И люди.

Тысячи людей. Линь видела это видео четырнадцать раз, и каждый раз – тот же спазм в животе, тот же привкус жести во рту. Тысячи людей шли по проспекту в одном направлении. Не толпой – не так, как ходят толпы, хаотично, с рваными краями, с людьми, отстающими и забегающими вперёд. Они шли синхронно. Одинаковый шаг, одинаковая скорость, одинаковый ритм. Мужчины, женщины, старики, дети – все в одном темпе, как метрономы, выставленные на одну частоту. И глаза – открытые. Широко. Не мигая.

Камера дрона спустилась. Крупный план: лицо женщины средних лет, в рабочей одежде, с бейджем на груди. Она шла, и её ноги двигались ровно, механически, как поршни. Но лицо – лицо было живым. Глаза – открыты, зрачки расширены, слёзы текли по щекам, потому что веки не мигали, и роговица сохла, и тело плакало рефлекторно, без участия сознания. Рот – приоткрыт, губы двигались, беззвучно, как у человека, который пытается позвать на помощь, но горло перехвачено.

Она была в сознании. Она не контролировала тело. Она шла, куда вёл Поводок, и плакала, потому что не могла закрыть глаза.

Рамеш не шевелился. Его лицо – замерло. Та реакция, которую Линь уже видела: замирание, прерванное дыхание, расширенные зрачки. Стрессовый паттерн. Потом – включение: мозг перезагружается, обрабатывает, выдаёт.

– Это… сколько?

– В этом видео – около четырёх тысяч. Район Кебайоран-Ламу. Продолжалось три часа. Потом – прекратилось. Люди остановились, как будто кто-то выключил выключатель. Большинство не помнили. Некоторые помнили – и не могли объяснить. Местные власти списали на утечку газа.

– Четыре тысячи, – сказал Рамеш. – Это было—

– Вчера. – Линь забрала планшет. Экран погас. Комната вернулась в красную темноту. – Сегодня – десять тысяч в Лагосе. Завтра – больше. Послезавтра – больше. Экспонента. Доктор Айенгар, у нас три недели. Может быть – меньше. Через три недели каждый человек на этой планете будет идти, куда скажет Плёнка, смотреть, куда направит Плёнка, и жить – или не жить, – как решит Плёнка. Не инопланетяне. Не злой разум. Процесс. Автоматический, бессмысленный, бесцельный процесс, которому сорок тысяч лет и которому всё равно, что мы чувствуем.

Она наклонилась к Рамешу. Близко. Так, чтобы он видел её глаза – глаза, которые FUS лишила тридцати процентов остроты и которые не транслировали.

– Вы с нами?

Рамеш сглотнул. Линь слышала – сухой щелчок, как затвор. Он посмотрел на четверых – Яо с тиком, Надию с шрамом, Мику с разными зрачками, Коджо с дрожащими руками. Потом – на Линь.

– У меня есть условие, – сказал он.

– Какое.

– Маттиас. Мой коллега. Ему нужна защита. Если «Зрячие» доберутся до него в больнице—

– Уже, – сказала Линь. – Наш человек – у его палаты. С двух часов ночи. Доктор Кёллер – наш актив тоже, пока он жив и знает то, что знает. Мы его не бросим.

Рамеш кивнул. Медленно. Как человек, подписывающий документ, который не читал до конца, но прочитал достаточно.

– Тогда я с вами.

Линь выпрямилась. Посмотрела на команду. Яо уже убирал планшет. Надия открыла аптечку – доставала что-то, Линь не видела что. Мика смотрел на Рамеша – впервые за весь разговор, прямо, оценивающе, как смотрят на человека, с которым придётся делить укрытие.

– Коджо, – сказала Линь. – Повязку. Мы перемещаемся.

Коджо встал. Протянул Рамешу чёрную ткань – ту же, что в фургоне. Руки дрожали, но узел снова вышел ровным.

Рамеш закрыл глаза.

Глава 4: Глаза и уши

База Аргуса, подземный бункер. Дни 5–6.

Бункер пах бетоном, потом и машинным маслом.

Не тем машинным маслом, которое пахнет в гараже – сладковатым, тёплым, – а другим: холодным, минеральным, с привкусом металла, которым пахнут вещи, к которым прикасаются руками в перчатках. Шлемы Фарадея лежали на стеллаже у стены – двенадцать штук, в ряд, как головы на полке средневекового палача. Провода, клеммы, батарейные блоки, мотки медной сетки, паяльная станция – рабочее место Яо, который обслуживал шлемы так, как хирург обслуживает инструменты: молча, методично, с точностью, не допускающей повторения.

Рамеш сидел в углу, за столом, перед единственным компьютером в бункере. Не ноутбуком – стационарной машиной, намертво вмурованной в бетонную стену, без Wi-Fi, без Bluetooth, без какого-либо беспроводного интерфейса. Ethernet-кабель, уходящий в стену, был единственной связью с внешним миром – и даже он, как объяснил Яо, проходил через три уровня экранирования. «Провод не транслирует, – сказал он, не поднимая головы от паяльника. – Но провод могут прослушать, если знают, где копать. Поэтому – шифрование. Три слоя. Четвёртый – я придумаю, когда первые три сломают».

Экран компьютера был заклеен поляризационной плёнкой – видно только под прямым углом. Рамеш сидел строго по центру, глаза – на экране. Сенсорный слепок: экран, данные, его лицо, стена за экраном. Плёнка транслировала всё это прямо сейчас – он знал, и от этого знания каждое движение глаз ощущалось как предательство. Каждый взгляд на экран – донос. Каждый моргнувший кадр – пакет данных, уходящий в эфир.

Но работать он мог только так. С открытыми глазами. Глядя на данные. Транслируя.

Линь разрешила ему четыре часа экранного времени в сутки. Четыре часа, в течение которых он сидел перед монитором и анализировал всё, что Аргус накопил за два года: записи трансляций Плёнки, перехваченные направленными антеннами; спектральные профили сигналов от разных носителей; результаты вскрытий – трёх человек, погибших при FUS, у которых Плёнку извлекли посмертно и изучили под электронным микроскопом. Остальные двадцать часов – повязка или темнота. Глаза закрыты. Мир – тактильный, звуковой, обонятельный. Без зрения.

Два дня. Он провёл в бункере два дня, и за эти два дня научился различать бойцов Аргуса по запаху. Яо – машинное масло и припой. Надия – антисептик и что-то цветочное, остаточное, от мыла, которое она использовала ещё в лондонской жизни. Коджо – пот и кожа бронежилета, тёплая, как седло. Мика – ничем, почти ничем, как будто он стирал себя из сенсорного поля. Линь – оружейное масло и зелёный чай, тонкий, горький, который она заваривала в термосе и пила маленькими глотками каждые два часа, не предлагая никому.

Рамеш потёр глаза. Сухие – кондиционированный воздух бункера вытягивал влагу – и вернулся к данным.

На экране: графики. Временные ряды перехваченных трансляций Плёнки, снятых направленной антенной с одного носителя на протяжении шести месяцев. Аргус отслеживал добровольца – мужчину в Лиме, не подозревающего о наблюдении, – и записывал сигнал его Плёнки каждый день в одно и то же время.

Рамеш смотрел на графики двадцать минут, и что-то не складывалось. Он не мог сказать что – пока. Это было как с аномалией на снимке Дешана: ощущение «неправильной текстуры» прежде, чем мозг сформулирует, в чём неправильность. Музыкант, слышащий фальшивую ноту в оркестре, – ещё не знает, какой инструмент, но уже знает: что-то не так.

Он вернулся к первому графику. Январь. Сигнал Плёнки: амплитуда, частота, паттерн модуляции. Стабильный. Перешёл к февралю. Стабильный. Март, апрель, май – стабильный, стабильный, стабильный. Июнь.

Рамеш наклонился к экрану. Июнь. Амплитуда – та же. Частота – та же. Но паттерн модуляции – изменился. Не резко, не скачком – сдвинулся, как мелодия, которую перенесли на полтона. Та же структура, но – эффективнее. Пакеты данных стали короче. Не потому что данных стало меньше, а потому что сжатие стало лучше. Алгоритм компрессии – тот нечеловеческий алгоритм, который Линь описала как «не наш», – улучшился.

Июль – ещё эффективнее. Август – ещё. Кривая улучшения – не линейная. Экспоненциальная.

– Нет, подождите, – сказал Рамеш вслух. Бетонные стены не ответили. – Подождите. Это не должно… Если алгоритм фиксированный – прошитый, как firmware, – он не меняется. Если он меняется – значит, Плёнка его обновляет. Но кто обновляет? Ретранслятор? По обратному каналу? Или…

Он замолчал. Или Плёнка обучается сама.

Рамеш открыл второй набор данных – другой носитель, другой город, тот же период. Наложил графики. Кривые совпали. Тот же паттерн улучшения, та же экспонента, тот же временной сдвиг. Две разные Плёнки в двух разных головах, разделённых тысячами километров, обучались синхронно. Как если бы они были подключены к одной школе, получали одни и те же уроки, сдавали одни и те же экзамены.

Ретранслятор. Узел. Он не просто принимает данные – он рассылает обновления. Плёнка – не статичный инструмент; она – обучаемая система, и Узел – её учитель.

И тогда – фаза два не случайность. Не побочный эффект. Не сбой.

Фаза два – следующий урок.

Рамеш откинулся. Стул скрипнул – металлические ножки по бетонному полу, звук, от которого сводило зубы. Он закрыл глаза. Темнота. Фосфены. Запах бетона и машинного масла.

Если Плёнка обучается экспоненциально – три недели до массового перехода в фазу два были оценкой, основанной на линейной экстраполяции. Линейная экстраполяция экспоненциального процесса всегда оптимистична. Всегда. Это первое, чему учат на курсе эпидемиологии: если вы думаете, что у вас есть время, – у вас его нет.

Он открыл глаза. Нашёл на столе тактильный передатчик – браслет с вибромотором, который ему выдали вчера. Нажал кнопку вызова: три коротких. Код: «Нужен командир».

Четырнадцать секунд. Шаги за дверью – быстрые, лёгкие, почти неслышные. Линь вошла. Красный свет лёг на её лицо – и Рамеш заметил то, чего не видел раньше: тёмные круги под глазами, глубокие, как синяки. Она не спала. Может быть – сутки. Может быть – дольше.

– Данные, – сказал Рамеш. – У меня проблема. У всех у нас проблема, но вы должны это услышать сейчас.

Линь села. Не за стол – на ящик у стены, прямая спина, руки на коленях. Ждала.

Рамеш развернул к ней монитор – на секунду забыв, что Линь «чистая» и ей можно смотреть, и одновременно вспомнив, что он не «чистый» и его глаза транслируют монитор прямо сейчас. Двойной стандарт. Шизофрения рабочего процесса.

– Плёнка обучается, – сказал он. – Не метафорически – буквально. Алгоритм сжатия данных улучшается с каждым циклом трансляции. Экспоненциально. Вот, – он ткнул пальцем в кривую на экране, – январь, февраль, март – плоская полка. Июнь – начало подъёма. Август – крутой рост. Если экстраполировать…

– Сколько, – сказала Линь.

– Ваша оценка – восемнадцать-двадцать один день до массового перехода. Если процесс экспоненциальный, а не линейный, – это может быть двенадцать-пятнадцать дней. Может быть – десять. Я не могу дать точное число, потому что у меня недостаточно точек данных для подгонки кривой, но направление – однозначное. Три недели – оптимистичная оценка. Скорее всего, у нас меньше.

Линь смотрела на экран. Потом – на Рамеша. Её лицо не изменилось. Линь не из тех, чьё лицо меняется; она из тех, чей голос становится тише.

– Надия, – сказала она. Тихо.

– Что?

– Надия должна это видеть. Она строила модель перехода. Ей нужны ваши данные. – Пауза. – Рамеш. Хорошая работа.

Она встала и вышла. Дверь закрылась. Рамеш сидел перед экраном, на котором экспоненциальная кривая уходила вверх, как самолёт на взлёте – сначала медленно, потом быстрее, потом – отвесно.

Он подумал: если Плёнка обучается – значит, она не просто инструмент. Инструменты не обучаются. Обучаются системы, которым кто-то или что-то дал способность обучаться. И если Плёнка обучалась сорок тысяч лет – чему она научилась за это время? И чему – не научилась ещё, но научится завтра?

Он закрыл файл. Закрыл глаза. Темнота. Антисептик и бетон.

Два часа из четырёх потрачены. Осталось два.

Тренировку он запомнил телом, не памятью.

Коджо вывел его из аналитической комнаты в коридор бункера – длинный, прямой, бетонный, с трубами под потолком и аварийными лампами, которые были выключены. Полная темнота. Рамеш шёл с повязкой на глазах – не потому что не мог закрыть глаза сам, а потому что «закрытые глаза – это дисциплина, а повязка – это протокол», как объяснил Коджо. Дисциплину можно нарушить. Протокол – труднее.

– Стена, – сказал Коджо. – Правой рукой. Найди.

Рамеш вытянул руку. Пальцы нашли бетон – шершавый, холодный, с мелкими выбоинами, похожими на оспины. Поверхность, которую он никогда бы не заметил глазами – ровная серая стена, – оказалась ландшафтом: бугры, впадины, швы, ржавый след от арматуры, тонкий, как вена.

– Иди вдоль стены. Рука – на стене. Не отрывай. Стена – твой глаз.

Рамеш пошёл. Медленно. Пальцы скользили по бетону, считывая: шов – вертикальный, значит стык плит; выбоина – глубокая, с острыми краями; труба – горизонтальная, на уровне плеча, тёплая, отопление или водоснабжение.

– Быстрее, – сказал Коджо. Голос – откуда-то справа и сзади. – На улице ты не можешь идти как старик в музее. Шаг – нормальный. Рука – скользит, не цепляется. Если пальцы цепляются – ты остановишься. Если остановишься – ты мишень.

Рамеш ускорился. Левая нога запнулась обо что-то – ящик, контейнер, что-то жёсткое и угловатое – и он полетел вперёд, теряя равновесие. Правая рука оторвалась от стены. Темнота стала абсолютной – без стены он потерял единственную опору, единственное «зрение», и мозг отреагировал мгновенно: паника, адреналин, руки вперёд, защитный рефлекс. Он упал на колени. Боль – резкая, тупая, в обеих коленных чашечках. Бетон.