Плёнка

Он смотрел на экран.

На экране был его мозг.

В его мозге была сеть.

Сеть оплетала нерв, по которому шёл сигнал от его глаз.

Его глаза смотрели на экран, на котором была видна сеть.

Если сеть считывает сигнал зрительного нерва – она считывает то, что он видит. Прямо сейчас. Этот экран. Этот снимок. Себя.

Рамеш повернул голову и увидел своё отражение в мониторе – тёмное, нечёткое, размазанное по чёрным частям изображения. Лицо сорокаоднолетнего мужчины с мешками под глазами и расширенными зрачками, которое он знал и которое в этот момент было незнакомым, потому что он смотрел на него и знал – то, что внутри него, тоже смотрит. Его глазами. Его нервом. И видит экран, на котором изображена сеть, которая делает это возможным.

Он стоял. Не дышал. Руки вдоль тела. Зрачки расширены. Замер – как насекомое, как зверь, как всё живое, что замирает, когда понимает, что обнаружено.

– Маттиас, – сказал он. Голос не слушался. – Если это считывает сигналы зрительного нерва… если оно что-то делает с тем, что мы видим… то прямо сейчас – прямо сейчас, пока я смотрю на этот экран – оно видит, что мы его нашли.

Маттиас не ответил. Он побледнел – Рамеш видел это даже в голубоватом свете монитора, потому что побледнел он не как человек, которому стало плохо, а как человек, которому стало страшно. Губы сжаты. Глаза – на экране. На собственном снимке, который всё ещё был загружен во второй серии.

Рамеш медленно перевёл взгляд обратно на экран. На свой мозг. На сеть внутри.

Если она видит то, что вижу я, подумал он, – то она видит, что я на неё смотрю.

И если она видит – то тот, кто считывает её сигнал, тоже видит.

Он моргнул. Экран оставался тем же. Текстура – тем же. Мир – тем же. Ничего не изменилось. Ничего никогда не было иначе. Эта штука – чем бы она ни была – была в нём всю его жизнь. С рождения. Может быть – дольше. Может быть, она была в его матери, когда та носила его, и в матери его матери, и дальше, по цепочке поколений, до какой-то точки, где кто-то или что-то впервые вплело эту сеть в человеческий нерв.

Гул магнита. Щёлк-щёлк-пауза-щёлк. Три часа сорок семь минут ночи. Подвал клиники нейровизуализации Женевского университета. Два человека перед экранами. Тишина – та же, что была час назад, и день назад, и год назад, но теперь Рамеш знал, что эта тишина была заполнена. Всегда. С самого начала.

Рамеш смотрел на экран.

Экран показывал его мозг.

В его мозге было что-то чужое.

И оно смотрело в ответ.

Глава 2: Препринт

Женева. Дни 1–3.

Первые двадцать четыре часа Рамеш не спал, не ел и не выходил из лаборатории.

Маттиас уехал в пятом часу утра – вернуться домой, переодеться, отменить лекцию. «Или не отменить, – сказал он уже в дверях, застёгивая куртку поверх пижамной рубашки. – Может быть, стоит дать лекцию. Посмотреть на сто двадцать студентов и подумать: у каждого из них это есть. У каждого.» Он не договорил, махнул рукой и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком пневматического доводчика, и лаборатория стала пустой, гулкой, наполненной только гудением магнита и тем особым предрассветным молчанием, которое Рамеш раньше любил, а теперь – впервые в жизни – воспринимал как присутствие.

Он остался один. С шестью снимками на экране и одним вопросом, который разрастался в каждом направлении, как трещина в лобовом стекле.

Что это?

Рамеш вернулся к данным. Это было единственное, что он умел: данные. Когда мир становился непонятным – а мир становился непонятным регулярно, потому что Рамеш занимался мозгом, а мозг непонятен по определению, – он брал данные и раскладывал их, как карточки пасьянса, пока не проступала структура. Иногда структуры не было. Иногда данных не хватало. Но процесс – сам процесс – был якорем. Алгоритмом, который не давал мозгу уйти в спираль.

Спектроскопический пик на 2.0 ppm. Что даёт резонанс на этой частоте? Рамеш открыл базу данных метаболитов – Human Metabolome Database, двести тысяч записей, каждая – молекула, найденная в человеческом теле. Фильтр: резонанс между 1.95 и 2.05 ppm. Двадцать три результата. Ацетат – нет, ацетат на 1.92, не совпадает. Глутамин – шире, мультиплет. N-ацетиласпартат – основной пик на 2.01, но NAA – стандартный метаболит мозга, его было бы видно на любом спектре, не только на его. Это не NAA. Это что-то, что маскируется под NAA, прячется в его хвосте, как рыба-прилипала под брюхом акулы.

Рамеш остановился. Перечитал собственную мысль. «Маскируется». «Прячется». Он приписывал структуре намерение. Плохая наука. Данные не прячутся. Данные – есть. Интерпретация – его работа.

Он выдохнул, потянулся к стаканчику с кофе – пустому – и открыл программу количественного анализа спектров. LCModel. Загрузил спектры всех шести субъектов. Подогнал стандартную базу метаболитов. Результат: все стандартные метаболиты – в норме. Остаток – то, что не вписывается в модель, – маленький, но устойчивый пик на 2.0 ppm. Программа помечала его как «неизвестный компонент» и рисовала красным.

Красная линия на белом фоне. Шесть спектров. Шесть красных линий. Идентичных.

К восьми утра Рамеш вычислил концентрацию неизвестного метаболита: примерно 0.3 миллимоля на литр ликвора. Это мало – в двадцать раз меньше, чем NAA. Но достаточно, чтобы быть реальным. И достаточно, чтобы спектроскопия с обычными параметрами – обычным вокселем, обычным временем накопления – никогда его не увидела. Нужен был вексель, наведённый точно на область вокруг нерва. Нужна была его модифицированная последовательность, чтобы знать, куда наводить. Без первого – нет второго. Без второго – нет первого. Замкнутый круг, который никто не разомкнул, потому что никто не искал.

До него.

Рамеш поймал себя на том, что улыбается. Сухие губы, стянутые, почти болезненно – он не пил воды шесть часов. Но улыбка была настоящей. Та улыбка, которую он узнавал: радость открытия. Чистая, наркотическая, не похожая ни на что другое. Ощущение, ради которого он стал учёным: мир только что показал кусочек, которого не видел никто. Никто – за всю историю нейровизуализации. За все десятилетия МРТ, за сотни тысяч сканов, за миллионы статей. Он – первый.

Он и Маттиас.

Телефон зазвонил в десять. Маттиас.

– Я отменил лекцию, – сказал он. Голос – деловой, собранный, ночная растерянность выпарилась. – Я связался с Хеленой из масс-спектрометрической лаборатории. Она может взять образец ликвора, если мы его предоставим. Но ей нужно обоснование.

– Какое обоснование?

– Любое, за которое нас не уволят. «Неизвестная структура в ликворе здоровых субъектов» – это либо Нобелевская премия, либо конец карьеры, и Хелена хочет знать, какой вариант ей грозит.

– Скажи ей – первый.

– Рамеш.

Пауза. Рамеш слышал в ней то, чего Маттиас не говорил вслух: осторожность. Маттиас всегда был осторожнее. Это делало их хорошей парой – Рамеш видел паттерны, Маттиас проверял, не является ли паттерн галлюцинацией.

– Я напишу препринт, – сказал Рамеш.

– Подожди.

– Нет. Послушай. У нас шесть субъектов – это мало для статьи в рецензируемом журнале. Но для препринта – достаточно. Мы выкладываем данные, описываем наблюдение, описываем методологию. Пусть другие лаборатории воспроизведут. Если это артефакт – нам скажут. Если реально – мы застолбили приоритет. В любом случае – чем больше глаз, тем быстрее ответ.

– И чем больше шума, если это ошибка.

– Маттиас, это не ошибка. Ты видел свой собственный снимок.

Тишина. Рамеш слышал, как Маттиас дышит – размеренно, глубоко, как перед погружением. Потом:

– Хорошо. Пиши. Но я хочу видеть черновик до публикации.

Рамеш писал тридцать шесть часов.

Не подряд – он отключался: двадцать минут сна на кушетке в комнате отдыха, лицом к стене, потому что отвернуться от стены означало смотреть в потолок, а смотреть в потолок означало думать о том, что его глаза транслируют потолок, и от этой мысли сон не шёл. Четыре раза вставал за кофе. Один раз – за бутербродом из автомата, который оказался просроченным, но голод был сильнее вкуса, и Рамеш жевал хлеб с привкусом целлофана, не замечая.

Препринт складывался: «Идентификация неизвестной наноструктуры в цереброспинальной жидкости здоровых добровольцев с помощью модифицированной МРТ-последовательности». Сухо. Академически. Тринадцать страниц текста, шесть рисунков, две таблицы. Он описал методологию – модификацию FLAIR, параметры, воксель. Описал наблюдение – текстуру вокруг зрительных и слуховых нервов у шести субъектов. Описал спектроскопию – пик на 2.0 ppm, неизвестный метаболит, воспроизводимость. Не описал – свой ужас. Не описал – ощущение взгляда изнутри. Не описал – то, как Маттиас побледнел. Академический стиль не допускает ужаса; он допускает только «дальнейшие исследования необходимы».

Маттиас приехал на второй день – к обеду, со свежей рубашкой и свежим спектроскопическим анализом. Он прогнал спектры через другую программу – TARQUIN, – и результат совпал. Неизвестный пик. 2.0 ppm. Шесть из шести.

– Я добавил ещё двоих, – сказал Маттиас, выкладывая флешку на стол. – Мой сосед и его жена. Сказал, что это пилотное исследование для калибровки. Они не спрашивали.

– И?

– Восемь из восьми.

Рамеш кивнул. Не удивился. Удивление закончилось где-то между четвёртым и пятым субъектом, в четвёртом часу первой ночи, и с тех пор каждое подтверждение было не открытием, а забиванием гвоздя в крышку гроба сомнений.

Они вместе вычитали препринт. Маттиас вычеркнул три абзаца – «слишком спекулятивно», – добавил два – «нужен контекст для нейроанатомов», – и поставил свою подпись как второй автор. Рамеш загрузил препринт на bioRxiv в 23:14 второго дня.

DOI присвоен. Ссылка активна. Файл – в открытом доступе, навсегда.

– Всё, – сказал Рамеш. Он стоял перед экраном, на котором светилось подтверждение загрузки, и чувствовал лёгкость – физическую, как будто из него вынули что-то тяжёлое. Работа сделана. Данные – в мире. Теперь – не только его проблема.

– Не всё, – сказал Маттиас. Он сидел в углу лаборатории, на стуле Летиции, пальцы сцеплены на коленях. – Теперь начнётся.

Начало пришло утром третьего дня.

Рамеш проснулся у себя в квартире – первый раз за трое суток в нормальной кровати, не на лабораторной кушетке. Кровать была широкая, пустая уже четвёртый год – после Лиры, после развода, который был не катастрофой, а затухающей свечой: они перестали разговаривать, потом перестали ужинать вместе, потом Лира сказала «ты видишь мозги чётче, чем меня» без злости, как диагноз, и он не смог возразить, потому что это было правдой.

Телефон. Тринадцать уведомлений.

Первые пять – от коллег. Нейровизуалисты из Бостона, Осаки, Мюнхена. Тон – от заинтересованного до скептического. «Интересное наблюдение, но выборка мала.» «Вы проверяли артефакт химического сдвига на границе жир/вода?» «Можем ли мы получить параметры последовательности для воспроизведения?» Нормальные вопросы. Научный процесс. Рамеш ответил на все: да, проверяли; да, вот параметры; да, воспроизведите, пожалуйста.

Шестое уведомление – от рецензента, анонимного, на форуме PubPeer. «Авторы наблюдают артефакт модифицированной FLAIR и интерпретируют его как биологическую структуру. Отсутствие контрольной когорты на стандартном протоколе делает выводы необоснованными.» Справедливо. Рамеш написал ответ: контроль на стандартном протоколе выполнен, структура не видна – что подтверждает не отсутствие структуры, а ограничения стандартного протокола. Контрольные данные приложены.

Седьмое – от редактора Neuroimage. «С интересом прочитали ваш препринт. Хотели бы обсудить возможность ускоренного рецензирования.» Рамеш почувствовал, как что-то тёплое поднимается в груди – тщеславие, профессиональная гордость, то, что учёные не любят признавать, но что является топливом каждой академической карьеры. Neuroimage. Ускоренное. Он ответил: с удовольствием.

Восьмое уведомление – без обратного адреса. Сервер – анонимный ремейлер, из тех, что используют журналисты и параноики. Тема письма пуста. Текст – три слова:

«Удалите. Последний шанс.»

Рамеш перечитал. Перечитал ещё раз. Удалить – что? Препринт? Он уже в открытом доступе. Его нельзя удалить – bioRxiv не удаляет публикации, только помечает как отозванные, и даже тогда файл остаётся в кэше, на серверах, в архивах. Информация, попавшая в сеть, – как чернила в воде: назад не соберёшь.

Он отправил письмо в спам. Руки, заметил он, дрожали – мелко, на грани восприятия. Не от страха. От чего-то другого: ощущения, что нить, за которую он потянул, уходит дальше, чем он предполагал. Кто-то – не рецензент, не коллега, не тролль с форума – знал, что он нашёл, и хотел, чтобы он остановился.

Он позвонил Маттиасу.

– Получил анонимку, – сказал Рамеш. – «Удалите. Последний шанс.»

Маттиас молчал дольше, чем обычно. Три секунды. Пять.

– Я тоже, – сказал он. – Час назад.

– Ту же?

– Другую. Моя длиннее. «Вы не понимаете, что вы сделали. Отзовите препринт. Удалите данные. Это не то, чем кажется, и публикация приведёт к последствиям, которые вы не можете предвидеть.» Без подписи. Тот же ремейлер.

Рамеш сел на кровать. Простыня под ним была холодная – он не спал достаточно долго, чтобы нагреть её. Утренний свет из окна падал на пол белым прямоугольником. Женева за окном – тихая, февральская, с голыми деревьями и низким небом, которое в это время года выглядит как грязная вата.

– Это может быть коллега, – сказал Рамеш. – Кто-то из тех, кто рецензировал. Территориальная агрессия. «Моя тема, убери руки.»

– Через анонимный ремейлер?

– Люди странные.

– Не настолько.

Они помолчали. Рамеш слышал в трубке шум улицы – Маттиас шёл куда-то, ветер задувал в микрофон.

– Маттиас, ты на улице?

– Иду в лабораторию.

– Подожди, я тоже приду. Через полчаса.

– Хорошо. – Пауза. – Рамеш, одна вещь. Мне… мне показалось – я не уверен, – мне показалось, что за мной кто-то шёл от дома. Мужчина в тёмной куртке. Я оглянулся – он свернул. Скорее всего, совпадение.

– Скорее всего.

– Да.

Маттиас повесил трубку. Рамеш сидел на кровати и смотрел на телефон в руке. Экран погас. Чёрная поверхность отразила его лицо – мешки под глазами, щетина третьего дня, тот взгляд, который бывает у людей, не выспавшихся до потери контроля над мимикой. Он видел себя. И – уже не мог не думать – кто-то видел его глазами.

Паранойя, сказал он себе. Нормальная реакция на стресс, недосып и анонимные угрозы. Он встал, принял душ – горячий, до покраснения кожи, до того момента, когда пар заволок зеркало и он перестал видеть своё отражение, и это было маленькое облегчение, глупое, иррациональное, но реальное. Оделся. Вышел.

Женева встретила его холодом и мокрым ветром с озера. Он шёл по улице Каруж – мимо кафе, ещё закрытых, мимо велосипедов, прикованных к столбам, мимо людей в зимних куртках, спешащих на работу, – и каждого из них он теперь видел иначе. Мужчина на остановке, читающий телефон. Женщина с коляской. Старик с собакой. У каждого – в ликворе, вокруг зрительных нервов – та же структура. Та же сеть. Тот же метаболит. Они не знали. Они шли на работу, читали новости, выгуливали собак – и не знали, что внутри них есть что-то, что не является ими.

Рамеш дошёл до кафе на углу – «La Clémence», где он обычно покупал кофе по дороге в клинику. Девушка за стойкой – Мари, двадцать два, студентка, работает утренние смены – улыбнулась ему. «Как обычно?» Он кивнул. Она повернулась к машине, и Рамеш смотрел на её затылок – каштановые волосы, собранные в хвост, тонкая шея – и думал: прямо там, под костью, под менингеальными оболочками, в прозрачной жидкости, которая омывает мозг, – оно есть. Вокруг зрительных нервов, по которым сейчас идёт сигнал от её глаз к зрительной коре. Она видит кофемашину, и – возможно – что-то ещё видит кофемашину вместе с ней.

– Четыре двадцать, – сказала Мари.

Рамеш моргнул. Достал карту. Приложил к терминалу. Пальцы подрагивали – сухие, обезвоженные, ногти закусаны до мяса за последние двое суток, бессознательно, как делают люди, которые привыкли работать руками и у которых руки простаивают.

– Вы в порядке? – спросила Мари. Профессиональная забота: клиент выглядит нездоровым.

– Да, – сказал Рамеш. – Не выспался.

Он взял стаканчик – горячий, даже через картонный рукав – и вышел. На улице остановился. Отпил. Кофе был хороший – настоящий, не автоматный, с горчинкой и маслянистой пенкой, – и на секунду мир стал простым: февральское утро, горячий кофе, холодный воздух.

Потом телефон завибрировал.

Ещё уведомления. Двадцать три. Нет – двадцать семь. Нет – тридцать одно. Препринт подхватили. Кто-то из нейровизуалистов ретвитнул, кто-то написал тред, кто-то – научный журналист – опубликовал заметку: «Швейцарские учёные обнаружили неизвестную структуру в мозге каждого человека». Заголовок – кликбейт, но технически точный. Комментарии: восемьсот. Растут.

Рамеш листал на ходу, обжигаясь кофе и не замечая. Половина комментариев – мусор: конспирологи, инопланетяне, правительственный контроль, чипирование. Вторая половина – учёные, и среди них – раскол. Одни: «Интересно, нужно воспроизвести.» Другие: «Артефакт. Авторы не понимают физику своей последовательности.» Третьи – молчали. И молчание третьих было громче.

Рамеш заметил: несколько крупных лабораторий – Гарвард, UCL, Max Planck – не прокомментировали. Ни слова. Они – те, у кого есть магниты, есть навыки, есть данные – молчали. Это было странно. Обычно крупные лаборатории реагируют первыми – либо поддержкой, либо скептицизмом. Молчание – третий вариант, тот, которого не бывает без причины.

Он дошёл до клиники. Подвал. Лаборатория. Маттиас уже был внутри – сидел за компьютером, в той же позе, что и двое суток назад: спина прямая, руки на клавиатуре, лицо в свете экрана. Но что-то изменилось. Рамеш заметил, потому что замечал вещи – проклятие, профессия, – и то, что он заметил, было в глазах Маттиаса. Они не фокусировались. Или – точнее – фокусировались не на экране. Маттиас смотрел на монитор, но его взгляд скользил влево – в угол, где ничего не было, кроме стены и вентиляционной решётки. Скользил, возвращался, снова скользил.

– Маттиас.

– А, Рамеш. – Маттиас повернулся. Улыбнулся – или попытался. Улыбка не дошла до глаз, застряв где-то на уровне губ. – Я просматриваю отзывы.

– Ты видел, что крупные лаборатории молчат?

– Видел. – Маттиас снял очки. Протёр. Жест был тот же – привычный, автоматический, – но руки двигались медленнее, как будто он дирижировал музыкой, которая замедлялась. – Рамеш, сядь. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Рамеш сел. Стул Летиции – вращающийся, с облезлой обивкой, пахнущий её духами – чем-то цветочным и искусственным, что всегда раздражало и что сейчас было почти утешительным, потому что было нормальным.

– Мне написал Хенрик Свенссон, – сказал Маттиас. – Из Каролинского института. Помнишь его – мы были на конференции вместе, два года назад, в Лиссабоне.

– Спектроскопист. Борода. Слишком громко смеётся.

– Он. Он написал сегодня утром. Не на рабочую почту – на личную. Сообщение короткое: «Маттиас, отзовите работу. Я не могу объяснить почему. Просто отзовите. Пожалуйста.»

Рамеш не сразу ответил. «Пожалуйста» – не академическое слово. Учёные не говорят «пожалуйста» в профессиональном контексте. Они говорят «рекомендуем», «предлагаем», «настоятельно советуем». «Пожалуйста» – это из другого языка. Из языка людей, которые боятся.

– Ты ему ответил?

– Спросил: почему. Он ответил: «Не могу. Не по почте. Не по телефону.» И перестал отвечать.

Гул магнита. Щёлк-щёлк-пауза-щёлк. Градиентные катушки тикали, как часы в пустом доме.

– Это не территориальная агрессия, – сказал Рамеш тихо. – Свенссон – не конкурент. У него другая тематика. Ему нет смысла нас давить.

– Нет.

– Значит, он знает что-то. О структуре. О том, что мы нашли. И боится.

Маттиас надел очки. Посмотрел на Рамеша – и снова его взгляд скользнул влево, к вентиляционной решётке, на долю секунды. Вернулся. Рамеш заметил.

– Маттиас, что ты делаешь?

– Что?

– Ты смотришь в сторону. В угол. Уже третий раз.

Маттиас замер. Потом – медленно, как человек, которого поймали за чем-то постыдным, – опустил взгляд на свои руки.

– Я не знаю, – сказал он. – С утра. Я не могу… мне трудно не смотреть. Как будто что-то в углу – не в этом конкретном углу, а… в определённых направлениях – привлекает глаз. Как блик. Только блика нет.

– Направлениях?

– Вверх и влево. Конкретнее – азимут примерно триста тридцать, элевация пятнадцать-двадцать градусов. – Маттиас произнёс это тем же ровным голосом, каким диктовал координаты вокселя, и именно эта ровность – точность описания собственного расстройства – заставила Рамеша похолодеть.

– Маттиас, это может быть просто усталость. Окулогирный кризис от недосыпа—

– Нет. Не кризис. Не нистагм. Глаза двигаются произвольно. Я могу смотреть, куда хочу. Но когда не контролирую – они уходят туда. – Он указал вверх и влево. – Как если бы что-то… рефлекторно. Как если бы мне нужно было видеть что-то в том направлении. Не глазами – нервом. – Он помолчал. – Я не могу перестать смотреть в сторону камеры.

Рамеш не понял. Фраза повисла в воздухе – странная, лишённая контекста, похожая на обрывок чужого разговора.

– Камеры?

Маттиас потёр лицо. Провёл ладонями от лба к подбородку – жест усталости, или отчаяния, или того промежуточного состояния, когда одно перетекает в другое.

– Не знаю, зачем я это сказал. Забудь. Усталость.

Рамеш не забыл.

Остаток третьего дня они провели в лаборатории, обрабатывая входящие запросы – семнадцать лабораторий попросили протокол последовательности, четыре – пообещали воспроизвести в течение недели. Рамеш отвечал на письма, методично, по одному, и с каждым ответом чувствовал, как пространство вокруг него уплотняется: не физически – информационно. Мир знал. Ещё не понимал – но знал. И кто-то, кто понимал, хотел, чтобы мир забыл.

Три анонимных письма пришли до обеда. Все – с разных ремейлеров, все – короткие. «Вы подвергаете опасности себя и своих близких.» «Это не то, что вы думаете. Остановитесь.» «У вас есть 48 часов.»

Рамеш переслал все три в полицию. Заполнил заявление онлайн. Получил автоматический ответ: «Ваше обращение зарегистрировано. Номер дела…» Бюрократическая тишина, уютная, как подушка: кто-то занимается. Кто-то разберётся. Можно работать дальше.

Он работал дальше.

К вечеру Маттиас стал невозможным. Не агрессивным – рассеянным. Он путал файлы. Открывал не те окна. Начинал фразу – и обрывал на середине, глядя в сторону, влево и вверх, к той точке, которой не было. Рамеш окликал его – Маттиас вздрагивал, как человек, которого разбудили.

– Иди домой, – сказал Рамеш в девять вечера. – Ты не спал нормально трое суток. Я тоже. Мы оба бесполезны. Утром – свежие.

Маттиас кивнул. Встал. Надел куртку – ту же, поверх уже не пижамной, а нормальной рубашки, но застегнул криво, пропустив одну петлю. Рамеш не стал поправлять.

– Рамеш, – сказал Маттиас в дверях. Не оборачиваясь.

– Да?

– Если это реально… если структура – не артефакт, не ошибка… если она у каждого… – Он замолчал. Стоял спиной к Рамешу, одна рука на дверной ручке, другая вдоль тела. – Ты задумывался, зачем?

– В смысле – какая функция?

– Нет. Не функция. Зачем. Кому.

Он вышел. Дверь закрылась. Пневматический доводчик – тихий вздох, щелчок.

Рамеш просидел ещё час. Разбирал почту. Ещё шесть запросов протокола. Ещё два анонимных письма – грубее: «Кровь на ваших руках.» Он отправлял в спам и чувствовал, как притупляется реакция – первое письмо было шоком, шестое – раздражением, восьмое – фоновым шумом. Адаптация. Мозг привыкает ко всему, даже к угрозам. Особенно – к угрозам, которые не материализуются.

Он выключил монитор. Встал. Потянулся – позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Вышел из лаборатории, поднялся на первый этаж. Коридор клиники – пустой, ночной, освещённый аварийными лампами, которые давали свет цвета разведённой крови. Линолеум блестел от вечерней уборки. Пахло хлоркой и чем-то медицинским – тем запахом, который въедается в стены и остаётся навсегда, как память о тысячах пациентов, прошедших по этому полу.

Рамеш дошёл до выхода. Толкнул дверь. Февральская ночь обрушилась на него – ледяная, влажная, пахнущая Женевским озером и выхлопными газами, и на мгновение он забыл обо всём, потому что холод – физическое ощущение, честное и простое, без подтекста.

Он дошёл до квартиры. Четырнадцать минут пешком. Женева ночью – пустая, чистая, как операционная после смены. Редкие машины. Жёлтый свет фонарей. Мокрый асфальт, в котором отражались огни, – и каждое отражение казалось ему глазом. Глупость. Паранойя недосыпа.