Плёнка

23:49. Одна минута.

Линь закрыла глаза. Один вдох. Два. Три. Открыла.

– Пошли.

Боковая дверь фургона скользнула бесшумно – Яо смазал направляющие три раза за последние сутки. Холодный воздух ударил в лицо – февральский, цюрихский, с привкусом озона и далёких гор. Ночь была ясной, безлунной, с россыпью звёзд, которые в пригороде были видны лучше, чем в центре. Линь не смотрела на звёзды. Она смотрела на здание.

Сто двадцать метров. Тротуар, газон, парковка, дверь. Между фургоном и клиникой – ничего, кроме темноты, холода и четырёх припаркованных машин, за которыми можно укрыться, если придётся.

Коджо вышел первым. В шлеме он выглядел больше, чем был – тяжелее, шире, как водолаз в старом скафандре. Его руки дрожали, но ноги двигались бесшумно: мягкие подошвы на асфальте, перекат с пятки на носок, как учат в спецподразделениях, и как Коджо делал лучше всех, потому что для него тишина была не тактикой, а средой обитания.

Линь шла четвёртой. Между Фанем и Лю – двумя бойцами, чьи имена она знала, чьи тела видела на тренировках, чьи FUS-шрамы могла перечислить по памяти. Фань: потерял сорок пять процентов слуха, компенсировал – читал по губам, когда мог видеть. Лю: тремор в обеих руках, хуже, чем у Коджо, но стрелял стабильно – левой, от бедра, не целясь в привычном смысле, а выставляя ствол по проприоцепции, как слепой пианист ставит руки на клавиши. Каждый – повреждён. Каждый – работал.

Служебный вход. Дверь – металлическая, замок электронный. Яо подошёл последним – его место в колонне, потому что его руки нужны были не на оружии, а на электронике. Он достал из нагрудного кармана устройство размером с кредитную карту – самодельное, обмотанное изолентой, с торчащим проводом, – прижал к считывателю. Две секунды. Щелчок. Зелёный индикатор.

Линь набрала на вибропередатчике: один длинный. «Вперёд».

Дверь открылась. Внутри – темнота. Запах: антисептик, пластик, чистящее средство. Линолеум под ногами – гладкий, скользкий, как каток. Линь переступила порог и оказалась в другом мире – мире, где каждый звук был важен, каждый шаг – расчётом, и каждая секунда делилась на до и после.

Коридор первого этажа. Прямой, метров пятнадцать. Двери по обеим сторонам – закрытые. В конце – лестница. Аварийное освещение: зелёные таблички «Выход» над дверями, тусклые, на уровне глаз, дающие ровно столько света, чтобы различить контуры.

Коджо шёл первым. Левая рука – на стене, пальцы скользят. Правая – на оружии, ствол опущен. Он клеил метки по ходу движения – полоска изоленты каждые три метра, на уровне бедра. Две зарубки: «коридор, прямо». Линь видела, как его пальцы находили стену, царапали ногтем метку – проверка – и шли дальше. Три секунды на метку. Не замедляя шага.

Первая дверь – слева. Линь приложила ухо: тишина. Два коротких вибро – «чисто, пропускаем».

Вторая дверь. Тишина.

Третья.

Лестница. Коджо остановился – рука нашла перила, нога нашла первую ступень. Один вибро-импульс: «лестница». Линь подтвердила: один длинный – «вверх».

Они поднимались гуськом, в темноте, десять пар ног по бетонным ступеням, и единственным звуком было дыхание – десять ритмов, несинхронных, тяжёлых, приглушённых шлемами, как дыхание астматиков в кислородных масках.

Второй этаж. Дверь на площадку – закрыта, но не заперта. Коджо толкнул. Петли скрипнули – негромко, но в тишине ночного здания этот звук прозвучал как вскрик. Линь замерла. Все замерли. Три секунды. Пять. Тишина. Ничего.

Коджо вошёл. Линь – за ним. Коридор второго этажа – длиннее, чем на первом. Шесть дверей. Свет – из-под третьей двери справа, тонкая жёлтая полоска на линолеуме. Линь подняла кулак. Все остановились.

Она прислушалась. Слух – шестьдесят процентов нормы, и этих шестидесяти хватало, чтобы разобрать: голоса. За дверью. Два, может три. Мужские. Разговор – спокойный, рабочий, без напряжения. Слов не разобрать – но тон ясен. Люди, которые не ожидают гостей.

Линь набрала на передатчике: серия из коротких и длинных – «три цели, помещение три, готовность к штурму».

Ответы пришли через секунду. Пять подтверждений: «готов». Остальные трое – позиция на лестнице, контроль первого этажа, прикрытие.

Яо выдвинулся вперёд – его цель была дальше, на третьем этаже. Серверная. Линь отпустила его жестом: два пальца вверх, потом – указательный вперёд. «Иди. Третий этаж. Данные.» Яо кивнул – движение головы в шлеме, тяжёлое, как кивок водолаза – и пошёл к лестнице. С ним – Лю, прикрытие.

Линь осталась у двери. Коджо – слева. Фань – справа. За ними – ещё двое. Пять человек на дверь с тремя голосами за ней.

Линь взяла стробоскоп. Компактный, закреплённый на планке Пикатинни, тумблер – под большим пальцем. Частота вспышек – двенадцать герц. Не случайная: двенадцать герц – на границе альфа- и бета-ритмов мозга. При такой частоте стробоскоп вызывает дезориентацию у неподготовленного человека за полторы-две секунды: нарушение пространственного восприятия, тошнота, потеря координации. У подготовленного – за четыре-пять. У бойцов Аргуса в шлемах – никакого эффекта: щели-визоры закрыты поляризационными фильтрами, гасящими импульсный свет.

Преимущество. Единственное, кроме темноты.

Линь положила руку на дверную ручку. Металл – холодный, гладкий. Она чувствовала, как тремор поднимается из предплечья в кисть – мелкий, знакомый, тот, который она прятала и который сейчас был неважен, потому что для открывания двери тремор не помеха.

Три. Два. Один.

Она нажала ручку и толкнула дверь – резко, всем весом, так, чтобы дверь ударилась о стену и отскочила, и в этот момент нажала тумблер.

Свет. Белый, режущий, пульсирующий – двенадцать вспышек в секунду, каждая – фотовспышка, замораживающая мир на долю мгновения, как стоп-кадр из кошмара. Линь видела комнату серией фотографий: вспышка – кабинет, стол, три человека за столом, лица повёрнуты к двери, рты открыты. Темнота. Вспышка – один встаёт, стул опрокидывается, руки перед лицом. Темнота. Вспышка – второй отшатывается, ударяется спиной о шкаф, стекло звенит. Темнота.

Коджо вошёл первым. В стробоскопическом свете он выглядел как серия скульптур – каждая вспышка фиксировала его в новой позе: руки вытянуты, шлем наклонён, корпус низко. Он двигался не по зрению – по инерции, по расчёту, по мышечной памяти. Три шага до стола. Рука нашла ближайшего – мужчина, пятьдесят с лишним, белый халат, очки слетели – и опрокинула его на пол. Не ударом – толчком, точным, контролируемым, как борец кладёт спарринг-партнёра. Мужчина упал. Коджо прижал его коленом.

Фань – второй. Его мишень – женщина у стены, высокая, тёмные волосы, лицо искажено стробоскопом в маску ужаса: рот – чёрный прямоугольник, глаза – белые пятна. Она кричала – Линь слышала крик, но на шестидесяти процентах слуха он звучал как далёкий, приглушённый вой, как будто кто-то кричал из-под воды. Фань прижал женщину к стене. Пластиковая стяжка – на запястья. Три секунды.

Третий – мужчина помоложе, тридцать пять, спортивный, в чёрной водолазке – вскочил и бросился к двери. Линь перехватила его. Не думая – рефлекс, вбитый тысячами тренировок: шаг влево, блок, захват за плечо, рывок вниз. Мужчина упал на колени. Линь завела его руку за спину, и в этот момент почувствовала – не увидела, а почувствовала: – его тело дёрнулось. Не от боли. От чего-то другого. Мышцы под её пальцами сократились и расслабились одновременно, как у человека, которого ударило током – короткий спазм, непроизвольный, чужой.

Фаза два. Начальная. Плёнка в этом человеке – не спит.

Линь затянула стяжку. Туго. Потом – на ноги. Потом – повязку на глаза. Чёрная ткань, та же, что на Рамеше. Одну за другой – на всех троих. Глаза закрыты – трансляция прекращена. Три камеры – выключены.

Она выключила стробоскоп. Темнота вернулась – плотная, душная, пахнущая потом и страхом: не её потом и не её страхом, а тем животным запахом, который исходит от людей, которых только что бросили на пол и связали.

Два коротких вибро от Яо: «На месте. Серверная.» Потом – серия: «Замок. Нужно время.»

Линь ответила: один длинный. «Работай.»

Она осмотрела кабинет. Стробоскоп – на минимальной мощности, как фонарик, – высветил: стол, компьютер (экран заблокирован), шкаф со стеклянными дверцами (медикаменты, шприцы, ампулы с прозрачной жидкостью – она не знала какой, но Надия узнает), бумаги на столе – папки, распечатки, списки. Имена. Десятки имён. Линь сфотографировала мысленно – её глаза не транслировали, её память была безопасным носителем – и начала складывать папки в рюкзак.

Второй вибросигнал от Яо. Длинный, потом три коротких. «Замок открыт. Вхожу.»

Время: четыре минуты с начала штурма. В графике.

Линь передала рюкзак Фаню. Указала на дверь: «Вниз. В фургон.» Фань кивнул и вышел.

Она осталась – контроль задержанных. Трое на полу, связанные, с повязками. Мужчина в белом халате дышал тяжело, хрипло – возможно, Коджо прижал его слишком сильно, возможно – паническая атака. Женщина – тихо, неподвижно, только пальцы подрагивали за спиной. Молодой мужчина в чёрной водолазке – молчал, но его тело продолжало подёргиваться: плечи, икры, пальцы ног. Спазмы. Фаза два.

Линь присела рядом с ним. Посветила стробоскопом – слабый, красный фильтр – на его лицо. Повязка на месте. Глаза – закрыты под ней. Но лицо – работало: мышцы вокруг глаз сокращались ритмично, как будто что-то пыталось открыть веки, а повязка не давала. Плёнка тянула. Плёнка хотела видеть.

Линь отвернулась. Проверила часы: шесть минут.

Вибросигнал от лестницы – боец на первом этаже: два коротких. «Чисто.» Периметр держится.

Вибросигнал от Яо: длинная серия, сложная. Линь расшифровала: «Серверная. Четыре стойки. Копирую на физический носитель. Нужно двенадцать-пятнадцать минут.»

Пятнадцать минут. Долго. Каждая минута в здании – минута, в течение которой что-то может пойти не так. Линь набрала ответ: «Десять. Максимум.»

Яо: одно короткое. Принято. Линь знала: он ускорится. Яо всегда ускорялся, когда просили. Его руки – точные, быстрые, тик в левом глазу не мешал пальцам – работали с электроникой так, как некоторые люди работают с музыкальными инструментами: на уровне, где думать уже не нужно, потому что думают руки.

Проблема началась на девятой минуте.

Линь услышала – шестьюдесятью процентами слуха, но услышала – звук, которого не должно было быть. Сверху. Третий этаж. Не из серверной – из коридора. Глухой стук, потом – шорох, потом – звук, который она узнала мгновенно, потому что слышала его на тренировках десятки раз: шлем Фарадея, ударившийся о пол. Четыре килограмма металла и кевлара. Характерный двойной звук: удар – отскок.

Кто-то снял шлем.

Линь замерла. Одна секунда. Обработка. Кто наверху? Яо – в серверной. Лю – у двери серверной, прикрытие. Лю – в шлеме. Лю, который третий месяц после FUS, у которого тремор и панические атаки, которого Надия держала на бета-блокаторах и который два дня назад прошёл проверку «чистоты» – детектор Яо, семьдесят процентов точности, – и был чист.

Лю, который сейчас, вероятно, стоял в тёмном коридоре третьего этажа без шлема, с открытыми глазами, и транслировал.

Линь бросилась к лестнице. Не побежала – двинулась быстро, контролированно, как двигается человек, который знает, что бег по тёмной лестнице в тактическом снаряжении – хороший способ сломать ногу. Ступени – бетонные, по две, три, четыре. Площадка. Поворот. Ещё ступени. Третий этаж.

Дверь на площадку – открыта. Коридор – тёмный, аварийные таблички «Выход» над дверями. В конце коридора – свет из серверной, мерцающий, голубоватый, от мониторов стоек. И – силуэт.

Лю стоял в коридоре, спиной к серверной, лицом к Линь. Шлем – на полу, у его ног. Глаза – открытые. Широко. Линь видела белки его глаз в тусклом свете аварийных табличек – два белых полумесяца в тёмном лице, неестественно яркие, как у человека, которого разбудили криком.

Он дышал быстро, рвано, грудь ходила ходуном. Руки – вдоль тела, пальцы растопырены, как у человека, который пытается схватить воздух. Паническая атака. Сенсорная депривация в шлеме – четыре стены, восемьдесят процентов потери слуха, тёмная щель вместо мира – наконец сломала его. Это случалось. Не часто, но случалось. Мозг, лишённый входящего сигнала, начинал генерировать собственный – галлюцинации, паника, клаустрофобия. Выход один – снять шлем. Впустить мир. Впустить свет, звук, пространство.

Впустить Плёнку.

Одна секунда. Лю стоял с открытыми глазами и транслировал: коридор, аварийные лампы, дверь серверной, мерцание мониторов – и Линь. Линь, стоящую в пяти метрах, в тактическом снаряжении, с оружием. Её лицо. Её позу. Всё.

Две секунды. Плёнка сжимала данные и выбрасывала в эфир: на частоте Шумана, через кость, через стены, через атмосферу – к ближайшему ретранслятору. Задержка обработки – две-пять секунд. Значит, через три-семь секунд с момента, как Лю открыл глаза, «Зрячие» получат картинку. Коридор клиники. Вооружённые люди. Шлемы. Количество – Лю видел четверых на втором этаже, прежде чем поднялся сюда. Оружие – тип, калибр, модификации. Лицо Линь – если его можно идентифицировать, а оно – можно.

Три секунды.

Линь подняла пистолет. Глушитель – навинчен. Предохранитель – снят. Палец – на спусковом крючке. Ствол – на Лю.

Лю посмотрел на неё. Его глаза – тёмные, мокрые, расширенные до предела – нашли ствол. Потом – нашли её лицо. Он открыл рот. Может быть, хотел что-то сказать. Может быть, хотел попросить. Может быть – просто вдохнуть.

Линь выстрелила.

Глушитель не делает выстрел бесшумным. Он делает его тихим – вместо грохота – хлопок, сухой, как удар ладонью по столу. Звук, который в кино не слышен, а в реальности – остаётся в ушах на минуты, как тиннитус, как память о чём-то, что нельзя отменить.