Плёнка

– Встал, – сказал Коджо. Ни сочувствия, ни насмешки. Констатация.

Рамеш встал. Колени ныли. Нашёл стену. Положил руку. Шершавый бетон под пальцами – как привет от друга, которого не ожидал встретить.

– Ещё раз. Весь коридор. Там – четыре препятствия. Я поставил их, пока ты работал. На улице их ставит город. Бордюры, мусорные баки, припаркованные машины, люди. Ты должен чувствовать их до того, как врежешься.

– Как?

– Ногами. – Коджо помолчал. – Не наступаешь, а щупаешь. Передняя нога – лёгкая, скользит по полу, как антенна. Задняя – опорная. Если передняя встречает препятствие – ты ещё стоишь на задней. Можешь отступить. Можешь обойти. Шаг – короче, чем привык. Вдвое.

Рамеш попробовал. Передняя нога – скользит, задняя – стоит. Медленно, неуклюже, как ребёнок, который учится ходить. Второй раз – быстрее. Третий – ещё. На четвёртом – передняя нога нашла ящик раньше, чем колено. Рамеш остановился. Обошёл. Пальцы на стене подсказали: слева – расширение коридора, ниша, дверной проём.

– Лучше, – сказал Коджо. Потом: – Нет. Не лучше. Медленно. Ты идёшь три минуты по коридору, который я прохожу за тридцать секунд. На улице три минуты – это смерть. Но для первого раза – ты жив. Это уже хорошо.

Рамеш остановился. Прислонился к стене – спиной, чувствуя холод бетона через свитер. Дышал. Пот – на лбу, на ладонях, в подмышках; пот стресса, не физической нагрузки, кислый, тревожный. Темнота вокруг – плотная, без малейшего просвета, абсолютная. Он осознал: вот так живут «очищенные». Не вот так буквально – у них есть остаточное зрение, двадцать, сорок, шестьдесят процентов, – но ощущение мира через кожу, через подошвы, через кончики пальцев – это их норма. Их рабочая реальность. Каждый день.

– Коджо, – сказал Рамеш.

– Да.

– Как давно ты… после FUS?

Пауза. Рамеш услышал, как Коджо переступает с ноги на ногу – тихо, но не бесшумно. Ботинки на бетоне.

– Одиннадцать месяцев, – сказал Коджо. – Руки тряслись с первого дня. Зрение ушло за неделю – сначала периферия, потом центр. Сейчас вижу… как через мокрое стекло. Контуры. Свет. Движение. Лицо – нет. Буквы – нет.

– И ты… – Рамеш замолчал. Не знал, как спросить то, что хотел спросить.

– Привык? – Коджо угадал. Голос – спокойный, без обиды. – Нет. Не привыкаешь. Учишься. Разница. Привыкнуть – это когда перестаёт болеть. Учиться – это когда начинаешь работать, хотя болит.

Рамеш кивнул – потом понял, что Коджо не видит кивка.

– Понял, – сказал он вслух.

– Руки, – сказал Коджо. В темноте – шорох ткани, движение. – Дай.

Рамеш протянул руки. Коджо взял их – его пальцы дрожали, ровно, как маленький мотор, и рябь передалась ладоням Рамеша, вошла в кожу, стала общей. Коджо развернул ладони Рамеша вверх.

– Вот, – сказал он. – Вот это – тактильная метка.

Он вложил в ладонь Рамеша что-то маленькое: полоска изоленты, сложенная вдвое, с зарубками – две поперечных и одна продольная. Рамеш ощупал: зарубки – ровные, одинаковой глубины, вырезанные ножом.

– Две поперечных, одна продольная – «дверь слева», – сказал Коджо. – Одна поперечная – «поворот». Три – «лестница». Крест – «опасность, не входить». Они наклеены на стены – на уровне бедра, потому что руки могут быть заняты. Находишь бедром. Снимаешь – читаешь пальцами. Каждый коридор этого бункера размечен. Каждая комната, каждый выход. Мы живём на ощупь, и ощупь должна быть грамотной.

Рамеш провёл пальцем по зарубкам. Две поперечных, одна продольная. Тактильный алфавит. Система, созданная людьми, которые добровольно ослепили себя, чтобы не быть камерами.

– Сколько вас погибло, – спросил Рамеш. Не вопрос – полувопрос, повисший в темноте, как нитка без иголки.

– При FUS – пятеро из двадцати одного. – Коджо помолчал. – Мы были двадцать один. Стали шестнадцать. Пятеро – не проснулись. Кровоизлияние в ствол мозга. Как лотерея, Надия говорит. Никто не знает, почему один живёт, а другой – нет. Нет маркера. Нет предиктора. Ложишься – монета летит. Орёл – встаёшь слепой, глухой, трясущийся, но встаёшь. Решка – не встаёшь.

– И ты лёг.

– Лёг. – Пауза. – Потому что альтернатива – быть камерой. Ходить, смотреть, транслировать – и знать, что каждая секунда твоего зрения работает на тех, кому ты – инструмент. Пол неровный, но хотя бы мой.

Тишина. Бетон. Запах пота и металла. Где-то в глубине бункера – гул вентиляции, низкий, монотонный, как дыхание спящего зверя.

– Ещё раз, – сказал Коджо. – Коридор. С начала.

Рамеш оттолкнулся от стены. Положил правую руку на бетон. Левую ногу – вперёд, скользящую, как антенну. И пошёл.

Надию он нашёл в медицинском отсеке – каморке три на четыре метра, с хирургическим столом, портативным ультразвуковым аппаратом и стеллажом, заставленным препаратами. Она сидела на табурете, спиной к двери, и что-то писала – от руки, в бумажном блокноте, мелким почерком, который Рамеш видел краем глаза и не мог прочесть. Повязку ему сняли в аналитической комнате – третий час экранного времени. Он имел право смотреть. Он старался не смотреть на то, что не нужно.

– Надия, – сказал он от двери. – У вас есть минута?

Она обернулась. Лицо в красном свете – строгое, усталое, с тенями в глазницах. Левый глаз – тот, что потерял тридцать процентов – чуть не дотягивал, когда она переводила взгляд: микросекундная задержка, едва заметная, но Рамеш видел. Он видел вещи. Это было его проклятие.

– Садитесь, – сказала Надия. – И перестаньте сканировать мой глаз. Я знаю, что вы это делаете. Вы нейровизуалист, вы не можете не замечать. Но мне не нужен диагноз.

Рамеш сел. Почувствовал, как кровь приливает к щекам – стыд, детский, быстрый. Она была права. Он автоматически считывал неврологический статус каждого человека в команде, как автоматически считывал снимки МРТ: паттерн, аномалия, паттерн, аномалия. У Яо – тик: поражение лицевого нерва, вероятно, на уровне ядра в мосту. У Мики – анизокория: поражение симпатической или парасимпатической иннервации зрачка. У Коджо – тремор: мозжечковый или экстрапирамидный, нужно дифференцировать. У Линь – что-то, что она прячет, и Рамеш пока не определил что. Он замечал – и ненавидел себя за то, что замечал, потому что каждый раз, когда он замечал, он транслировал.

– Я хочу спросить о «Свистке», – сказал Рамеш.

Надия положила ручку. Закрыла блокнот. Повернулась к нему полностью – движение точное, экономное, как у человека, который привык работать в ограниченном пространстве.

– Для кого?

– Для меня.

Пауза. Надия не удивилась – или не показала этого.

– Вы хотите «очиститься», – сказала она. Не вопрос.

– Я хочу перестать быть камерой. Каждую секунду, когда мои глаза открыты, я – канал утечки. Вы все это знаете. Линь это знает. Она держит меня на четырёх часах экранного времени и двадцати часах повязки, и всё равно каждый раз, когда я открываю глаза, она хочет надеть мне мешок на голову. Я это вижу. – Он осёкся. – Я вижу слишком много. Вот в чём проблема.

Надия сложила руки на коленях. Длинные пальцы хирурга – ровные, сухие, без тремора. Она была единственной в команде, чьи руки не дрожали. Ирония, подумал Рамеш: нейрохирург, чья профессиональная ценность – в руках, сохранила их. Потеряла – глаз.

– Рамеш, – сказала она. – Я объясню один раз. Внимательно. – Голос – клинический, ровный, с тем лёгким акцентом, который проступал, когда она говорила медленно и тщательно: не британский, не иранский, а что-то третье, созданное на стыке. – «Свисток» разрушает Плёнку импульсом фокусированного ультразвука. Без МРТ-навигации. Без визуализации. Вслепую. Импульс направлен на область основания черепа – там, где плотность Плёнки максимальна. Побочный ущерб – ткань вокруг нервов: зрительного, слухового, вестибулярного. Ствол мозга – в зоне поражения.

– Тридцать процентов летальность. Я знаю.

– Тридцать процентов – это округление. Фактически – двадцать восемь целых три десятых, по нашим данным. Девятнадцать процедур. Пять смертей. – Она произнесла «пять смертей» так, как произносят «пять миллилитров»: единица измерения, не трагедия. – Но это не главное. Главное – побочные эффекты у выживших.

Она встала, открыла стеллаж, достала папку – бумажную, как всё здесь. Развернула на столе. Фотографии – мозговые срезы, посмертные, окрашенные гематоксилином и эозином, розовые и фиолетовые, похожие на абстрактные картины, если не знать, что каждое фиолетовое пятно – мёртвые нейроны.

– Зрительный нерв, – Надия указала. – После «Свистка» – демиелинизация на протяжении двух-трёх сантиметров. Потеря остроты зрения – от двадцати до шестидесяти процентов. Необратимая. Слуховой нерв – аналогично. Потеря слуха – от тридцати до восьмидесяти процентов. Вестибулярный – нарушение равновесия, хроническое головокружение. Ствол мозга – микрокровоизлияния. Последствия – непредсказуемы: от ничего до паралича.

– Я понимаю риски.

– Нет, – сказала Надия. – Не понимаете. Потому что для вас риск – числа. А для меня – руки, которыми я это делаю. И вот что я хочу, чтобы вы поняли, Рамеш. – Она наклонилась к нему. Близко. Он чувствовал запах антисептика от её халата. – Если я применю «Свисток» к вам и вы выживете – вы потеряете от двадцати до шестидесяти процентов зрения. Вы – нейровизуалист. Ваша способность анализировать – основана на способности видеть. Вы нашли Плёнку, потому что увидели текстуру, которую алгоритм пропустил. Если я заберу вам зрение – вы перестанете быть тем, кто нужен этой миссии. Вы перестанете транслировать – да. Но вы перестанете быть полезным. А миссия требует, чтобы вы смотрели на ретранслятор и идентифицировали его структуру. Визуально. Глазами, которые видят.

Тишина. Рамеш смотрел на фотографии – демиелинизированные нервы, мёртвые нейроны, цветные пятна на белом фоне. Он знал, что видит. Он знал, что это значит. И он знал, что Надия права.

– Это ловушка, – сказал он тихо.

– Да, – сказала Надия. – Это ловушка. Вы нужны нам зрячим – и именно поэтому вы опасны зрячим. Вы не можете работать, не транслируя. И вы не можете не работать, не обрекая миссию. Третьего варианта нет. Я не могу его создать. Никто не может.

Рамеш закрыл глаза. Темнота. Фосфены. Запах антисептика.

– Вероятность, – сказал он, не открывая глаз. – Какова вероятность, что я сохраню достаточное зрение для анализа, если пройду «Свисток»?

– Неизвестна. Нет прецедентов. Все, кого мы «очищали», были военными – их когнитивный профиль другой. Вы – первый учёный с нейровизуальной специализацией. Я не могу предсказать, как «Свисток» повлияет на вашу способность видеть паттерны. Может быть – никак: вы потеряете периферию, но сохраните центральное зрение. Может быть – критично: демиелинизация затронет именно те волокна, которые отвечают за высокое разрешение, и ваша суперспособность – видеть то, что другие не видят – исчезнет. Я не знаю. Данные отсутствуют.

– «Данные отсутствуют», – повторил Рамеш. Его собственная фраза, его рефлекс, произнесённый чужим голосом. Он почти улыбнулся. Почти. – Значит, я остаюсь камерой.

– Вы остаётесь инструментом, – сказала Надия. Мягче, чем он ожидал. – Как и все мы. Просто ваш инструмент – глаза. А наш – их отсутствие.

Рамеш открыл глаза. Посмотрел на Надию. Она смотрела на него – одним хорошим глазом и одним, который чуть отставал, – и в её взгляде не было жалости. Была – точность. Та же точность, с которой она произносила «двадцать восемь целых три десятых процента» и которая была не холодностью, а честностью. Числа не жалеют. Но числа – не врут.

– Спасибо, – сказал Рамеш.

– Не за что, – сказала Надия и вернулась к блокноту.

Вечер – если можно называть вечером время в бункере, где нет окон, нет смены света, нет ничего, кроме расписания, написанного Линь от руки на листе бумаги, прикреплённом к стене кухни канцелярской кнопкой. Расписание: 06:00 – подъём. 06:30 – проверка «чистоты» (детектор Яо, каждый боец по очереди, антенна к виску, тридцать секунд тишины, два коротких вибро – чисто). 07:00 – завтрак (сухпаёк, вода, таблетки – у каждого свой набор: антиконвульсанты, витамины, бета-блокаторы). 08:00–12:00 – работа. 12:00–13:00 – обед и отдых. 13:00–17:00 – работа. 17:00–18:00 – тренировка. 18:00–19:00 – ужин. 19:00–22:00 – свободное время, которое никто не использовал как свободное. 22:00 – отбой.

Рамеш лежал на койке – армейской, складной, с матрасом, который пах чужим потом и хлоркой. Повязка на глазах. Темнота. Рядом – стена, бетонная, шершавая; он знал это, потому что утром, когда проснулся, первым делом провёл по ней рукой – рефлекс, приобретённый за два дня, как собака приобретает привычку обнюхивать новое место. Стена стала ориентиром. Стена означала: я здесь, я знаю, где я.

Бункер ночью был другим. Днём – шум: шаги, голоса, жужжание паяльника Яо, щелчки детектора, скрип стульев. Ночью – тишина, но не пустая: вентиляция гудела на полтона ниже, как будто здание переходило на ночное дыхание; трубы в стенах потрескивали, остывая; кто-то – Мика? Линь? – ходил по коридору, тихо, в носках, короткими маршрутами, как часовой, который не может заснуть. Или не должен.

Рамеш не спал. Четвёртый час – 02:00 по расписанию на стене, которое он не видел и видеть не мог, – но внутренние часы подсказывали: поздно, тело хочет спать, мозг не даёт. Мозг прокручивал экспоненциальную кривую – ту, что он показал Линь. Плёнка обучается. Алгоритм сжатия улучшается. Фаза два – не скачок, а плавный подъём, и подъём ускоряется. Когда мощность трансляции достигнет порога – Плёнка перейдёт от считывания к управлению. От пассивного наблюдения – к Поводку. И тогда – тогда восемь миллиардов пар ног начнут идти туда, куда скажет паразит, которому сорок тысяч лет и которому безразлично, что они чувствуют.

Женщина в Джакарте. Открытые глаза, слёзы на щеках, рот, беззвучно зовущий на помощь. Она была в сознании. Она чувствовала, как её тело идёт без её разрешения, как ноги ступают по асфальту, как руки висят вдоль тела, ненужные, чужие, и единственное, что она контролировала, – глаза, которые не могла закрыть, потому что Поводок держал их открытыми, потому что Поводку нужно было видеть.

Рамеш повернулся на бок. Койка скрипнула. Матрас был тонкий, бетон под ним – твёрдый, холодный, и холод просачивался сквозь ткань, как вода сквозь марлю.

Он подумал о Маттиасе. Жив. В реанимации. Под охраной. Но – что с его головой? Если фаза два ускорилась от стресса – Маттиас лежит в больнице, с переломами, с Плёнкой, которая продолжает обучаться, и его глаза – если он в сознании – транслируют потолок палаты, лица врачей, номер на двери. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду.

Он подумал: а я? Что транслирую я прямо сейчас? Повязка на глазах. Темнота. Ничего? Или – фосфены, мерцание зрительной коры, шум, из которого нельзя извлечь информацию? Или Плёнка научилась большему, чем он думает, и считывает не только зрение, но и – нет, нет. Правила мира. Плёнка считывает только зрение и слух. Только. Осязание свободно. Проприоцепция свободна. Мысли… мысли – свободны. Пока.

Пока.

Это «пока» было хуже любого страха. Страх – конкретен: можно бояться пули, падения, темноты. «Пока» – размыто, как туман, в котором может быть всё и ничего. Пока Плёнка читает зрение. А завтра? Если она обучается – если алгоритм растёт экспоненциально – что она научится читать завтра? Мысли? Эмоции? Намерения?

Рамеш заставил себя остановиться. Спираль. Он знал эту спираль – гипотеза порождает гипотезу, и каждая следующая – страшнее предыдущей, и ни одна – не подкреплена данными. Плохая наука. Данные отсутствуют. Паника – не данные.

Он дышал. Считал вдохи. Один. Два. Три. Бетон под ухом – холодный. Повязка – тёплая, влажная от дыхания. Где-то за стеной – шаги: кто-то шёл по коридору, остановился, пошёл дальше. Ночная жизнь бункера, невидимая и привычная.

Рамеш закрыл глаза под повязкой – двойная темнота, избыточная, как двойной замок на двери, за которой никого нет. Мышцы расслаблялись – медленно, по одной группе: ноги, спина, руки. Дыхание выровнялось. Мозг отступил.

Он уснул.

Он не помнил, когда уснул. Он помнил, когда проснулся.

Проснулся – от того, что его правая рука двигалась. Не он двигал её – она двигалась сама, медленно, целенаправленно, пальцы вытянуты, кончики скользят по шершавому бетону стены, вверх и вправо, к точке, которую он не видел и не мог видеть, но которую его рука знала. К выключателю.

Рамеш замер. Рука – остановилась. Пальцы – в трёх сантиметрах от пластиковой клавиши выключателя, он чувствовал её тепло, остаточное, от лампы, которая была выключена, но которая нагрела пластик за день. Три сантиметра. Его рука прошла полметра по стене – от подушки до выключателя – пока он спал.

Он не помнил, что двигал рукой. Он не давал ей команды. Он спал – и его рука, самостоятельно, нашла стену, нашла выключатель и тянулась к нему, чтобы включить свет.

Чтобы включить свет. Чтобы он видел. Чтобы Плёнка – видела.

Рамеш лежал, не двигаясь, и слушал, как колотится его сердце – быстро, гулко, как кулак в дверь. Пальцы – в трёх сантиметрах от выключателя. Повязка – на глазах. Если бы он включил свет – повязка бы не спасла: ткань пропускала достаточно фотонов, чтобы зрительный нерв активировался, чтобы Плёнка получила сигнал, чтобы кто-то – или что-то – увидело: бетонный потолок, трубы, лампу.

Она хочет, чтобы я видел.

Мысль была такой ясной, такой простой и такой невыносимой, что Рамеш не мог от неё отмахнуться. Не паранойя. Не спираль. Данные. Его рука – во сне – двигалась к выключателю. Его мышцы – без его сознательной команды – выполняли действие, единственным результатом которого было бы: свет → зрение → трансляция. Это не случайность. Это не сомнамбулизм. Это – фаза два. Начальная. Лёгкая. Глазодвигательные мышцы – нет. Не глаза. Рука.

Рамеш медленно убрал руку от стены. Положил под подушку. Обе руки – под подушку. Прижал.

Лежал в темноте и слушал своё дыхание. И думал: если Плёнка уже управляет моей рукой – что ещё она делает, пока я сплю?

Сон не вернулся. До утра – четыре часа. Рамеш лежал, руки под подушкой, глаза закрыты под повязкой, и считал собственное сердцебиение – единственное, что было точно его. Пока.

Глава 5: Свисток

Пригород Цюриха. День 7.

Клиника находилась на Фрайештрассе, в четырёхэтажном здании из серого бетона, притворяющемся частной неврологической практикой. Вывеска: «Нейроцентр Цюрих. Диагностика. Реабилитация. Клинические исследования.» Линь смотрела на неё через лобовое стекло фургона – сто двадцать метров, угол обзора тридцать два градуса – и мысленно раскладывала здание на этажи, входы, коридоры, лестницы. Два выхода: парадный – стеклянные двери, видны с улицы – и служебный, со двора, за мусорными контейнерами. Парковка на шесть машин. Сейчас – четыре машины, все с цюрихскими номерами. Жалюзи на первом этаже опущены. На втором – свет. На третьем – свет. Четвёртый – темно.

Двадцать три сорок. Клиника официально закрыта с восемнадцати ноль-ноль. Свет на втором и третьем этажах – не уборщица.

Линь повернулась к команде. Фургон – грузовой «Мерседес Спринтер», арендованный через третьи руки, номера фальшивые, кузов модифицированный. Внутри – темнота, красный свет тактического фонаря, и десять человек, которые через двенадцать минут войдут в здание, где «Зрячие» проводят процедуру активации Плёнки у добровольцев. Вербовка. Расширение сети. Каждый новый «Зрячий» – ещё одна пара глаз, осознанно работающая на противника. Аргус получил наводку три дня назад. Клиника – перевалочный пункт: данные, списки, протоколы активации. Их нужно было забрать.

Десять бойцов. Восемь – в шлемах Фарадея. Два – без: Линь и Мика, оба «чистые», оба с остаточным зрением, достаточным для координации. Линь не надевала шлем – ей нужны были глаза и уши. Её Плёнка мертва. Она не транслировала. Зато видела на тридцать процентов хуже, чем должна, и слышала на шестьдесят процентов меньше, – но для ночной операции этого хватало. Темнота уравнивает.

Шлемы – чёрные, громоздкие – сидели на головах бойцов как средневековые забрала. Медная сетка, проложенная между слоями кевлара, блокировала электромагнитное излучение Плёнки – но также блокировала почти всё остальное. В шлеме: слух снижен на восемьдесят процентов, обзор – через узкую щель с поляризационным фильтром, рация – отключена, потому что радиосигнал проходит через экранирование и может быть перехвачен. Единственная связь – тактильная: вибромоторы на запястьях и торсе, короткие и длинные импульсы, тактильная морзянка. Пять слов в минуту. Достаточно для «стоп», «вперёд», «опасность», «чисто». Недостаточно для всего остального.

Линь проверила: все шлемы активированы. Индикаторы – зелёные точки на затылочной части, видимые только сзади. Восемь зелёных точек в красной темноте, как глаза пауков.

– Яо. Статус батарей.

Яо, сидевший у двери, поднял три пальца. Три часа. Половина ресурса. Хватит – операция рассчитана на сорок минут. Но если затянется – четвёртый час будет последним. После четвёртого – шлемы станут мёртвым грузом, и бойцы начнут транслировать.

– Мика. Внешний периметр.

Мика – без шлема, в тактических очках с красными линзами – кивнул. Его задача: крыша соседнего здания, контроль подходов, снайперская позиция. Если из клиники выйдет кто-то, кого не должны видеть – Мика обеспечит, чтобы не увидели. Его тремор сегодня – терпимый. Линь проверила утром: Мика стрелял по мишени, семь из десяти в центр. На задержке дыхания, в паузах между толчками. Полторы секунды окно. Хватит.

– Коджо. Авангард.

Коджо постучал кулаком по бронежилету – два раза, глухо. Готов. Его руки дрожали – как всегда, – но Коджо не стрелял. Коджо шёл первым, потому что Коджо лучше всех чувствовал пространство вслепую. В шлеме, где зрение – щель, а слух – двадцать процентов нормы, Коджо двигался так, как другие не могли с полным набором чувств: пальцами по стенам, подошвами по полу, телом – по потокам воздуха, которые менялись, когда впереди была дверь, коридор, человек.

Линь посмотрела на часы. 23:42. Восемнадцать минут до полуночи. Операция начнётся в 23:50.

Она повернулась к Рамешу.

Он сидел в дальнем углу кузова, с повязкой на глазах, рядом с Надией. Его задача – ждать. Ждать, пока команда войдёт, зачистит, заберёт данные и выйдет. Он не участвовал в штурме – он был грузом, ценным, хрупким, транслирующим. Повязка – на глазах. Беруши – в ушах. Сенсорная депривация: ничего не видит, почти ничего не слышит. Для Плёнки он сейчас – чёрный экран и тишина. Бесполезная камера с закрытым объективом.

Надия сидела рядом, пальцы на его запястье – контролировала пульс. Не потому что ожидала медицинских проблем, – потому что пульс был единственным каналом связи с человеком, который не видел и не слышал. Учащённый пульс: стресс. Ровный: норма. Если что-то пойдёт не так – Надия сожмёт его запястье. Три сжатия: «не двигайся». Одно длинное: «ложись на пол».

– Восемь минут, – сказала Линь. Негромко, но так, чтобы слышали все, у кого ещё были уши. – Финальная проверка.

Она прошла вдоль шеренги. Каждый боец – осмотр: шлем, бронежилет, вибропередатчик на запястье, оружие. Глушители навинчены. Магазины вставлены. Предохранители – на месте. Стробоскопы – закреплены на стволах, тумблеры в положении «выкл». Светошумовые гранаты – по две штуки на бойца, подсумки застёгнуты, кольца – не выдернуты. Тактильные метки – в нагрудных карманах: полоски изоленты с зарубками, которые нужно будет клеить на стены по ходу движения, чтобы отмечать пройденный путь. Слепые, метящие дорогу для слепых.

– Порядок входа, – сказала Линь. – Коджо – первый. Фань – второй. Лю – третий. Я – четвёртая. Остальные – по протоколу «Лестница». Яо – техзахват, второй этаж. Цель – серверная. Данные. Забрать физические носители, уничтожить остальное. Контакт с персоналом – минимальный. Никого не убиваем, если можно не убивать. Стробоскопы – по сигналу. Работаем в темноте, включаем свет только для дезориентации противника. Нам темнота – привычна. Им – нет.

Она помолчала. Посмотрела на каждого. Восемь шлемов, восемь зелёных точек, восемь пар глаз за узкими щелями, которые видели мало и транслировали ничего.

– Работаем тихо. Тактильные сигналы. Голос – только в экстренной ситуации. – Она понизила голос. – Если кто-то снимет шлем – три секунды. Три секунды, и противник получает картинку: наши лица, наше количество, наше оружие, наша позиция. Три секунды – это конец операции и, возможно, конец Аргуса. Не снимайте шлемы.

Тишина. Фургон покачивался на рессорах – кто-то переступил с ноги на ногу. Запах: пот, оружейное масло, кевлар, горелая изоляция шлемов. Адреналин – Линь чувствовала его не носом, а чем-то другим, каким-то звериным чутьём, которое появляется после достаточного количества боевых выходов: воздух в замкнутом пространстве становится электрическим, заряженным, и кожа на предплечьях покрывается мурашками, хотя температура не изменилась.