Плёнка

Дома он разделся, лёг, закрыл глаза. Темнота за веками – привычная, своя. Фосфены – мелкие вспышки, шум зрительной коры. Он знал: прямо сейчас, в этой темноте, вокруг его зрительных нервов, структура на месте. Она не спит. Она не отключается. Она – если она делает то, что он начинал подозревать – считывает. Даже сейчас. Даже темноту.

Он уснул через сорок минут. Тяжёлым, мёртвым сном без сновидений.

Телефон разбудил его в 4:17 утра. Незнакомый номер. Местный – женевский.

– Доктор Айенгар? – Женский голос. Официальный, но с трещиной – той трещиной, которая появляется в голосах людей, которые звонят в четыре утра с плохими новостями. – Это дежурная служба Женевского университета. Вы коллега доктора Маттиаса Кёллера?

Рамеш сел в кровати. Темнота. Холод.

– Да.

– Доктор Айенгар, мне нужно вам сообщить… – пауза, вдох, – произошёл инцидент. Доктор Кёллер… обнаружен внизу здания лаборатории. Окно шестого этажа. Он жив, но в критическом состоянии. Скорая помощь…

Рамеш перестал слышать. Не физически – звук продолжался, голос говорил что-то про реанимацию, про адрес больницы, про то, что полиция хочет поговорить, – но слова не собирались в значения. Он сидел в темноте, телефон у уха, и единственная мысль, которая была ясной, была не о Маттиасе.

Окно шестого этажа. Шестой этаж – кабинет Маттиаса. Не лаборатория – лаборатория в подвале. Кабинет. Зачем Маттиас был в кабинете ночью, если ушёл домой?

– Доктор Айенгар? Вы слышите?

– Да, – сказал Рамеш. – Я слышу. Я еду.

Он оделся в темноте. Не включал свет – не мог объяснить себе, почему. Нащупал джинсы, свитер, куртку. Ботинки – по форме, не по виду. Вышел.

До клиники – четырнадцать минут пешком. Он бежал. Десять минут. Женева – тёмная, мокрая, пустая. Его шаги – единственный звук, гулкий на пустых тротуарах.

Он увидел машины – полицейскую, скорую, ещё одну – с полутора кварталов. Мигалки красили фасад клиники красным и синим, ритмично, как стробоскоп, как МРТ-градиенты – щёлк-щёлк-пауза-щёлк. Группа людей у входа – полиция, медики, двое в штатском. Тротуар перед зданием огорожен лентой. Рамеш подбежал, задохнувшись – холодный воздух рвал лёгкие – и увидел на асфальте тёмное пятно, которое в мигающем свете казалось то чёрным, то багровым.

– Его увезли, – сказал полицейский. Молодой, бледный, с блокнотом. – Вы – коллега? Нам сообщили, вы последний, кто видел доктора Кёллера вчера вечером.

Рамеш кивнул. Дышал. Не мог говорить.

– Он оставил записку, – сказал полицейский. – В кабинете. На столе.

– Записку.

– Да. Рукописную. Мы зафиксировали. – Он помолчал, сверяясь с блокнотом. – Текст: «Не мог перестать смотреть в сторону камеры.»

Рамеш замер.

Мир сузился – как диафрагма объектива, уменьшающая поле зрения до одной точки. Записка. Семь слов. Те же слова, которые Маттиас сказал ему несколько часов назад в лаборатории – странные, лишённые контекста, похожие на обрывок чужого разговора. «Не могу перестать смотреть в сторону камеры.» Камеры. Не камеры наблюдения – камеры. Той, что внутри. Той структуры, что оплетает зрительный нерв и считывает сигнал.

Маттиас знал. Или – понял что-то, чего Рамеш ещё не понял. Структура не просто считывала – она тянула. Тянула взгляд в определённом направлении. «Азимут триста тридцать, элевация пятнадцать-двадцать.» Маттиас описал это с точностью военного радара, потому что он был учёным и даже собственное безумие описывал в координатах.

– Доктор Айенгар? – Полицейский. – Нам нужно задать вам вопросы. Вы можете—

– Записка, – сказал Рамеш. Голос – хриплый, сорванный бегом и холодом. – Вы сказали – на столе. Что ещё было на столе?

– Это… мне нужно уточнить у следственной группы.

– Пожалуйста. Пожалуйста, уточните. Был ли включён компьютер? Были ли открыты файлы? Была ли запущена какая-либо программа?

Полицейский посмотрел на него – с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не понимают, почему человек, чей коллега только что выпал из окна, интересуется компьютером.

– Я… минуту.

Он отошёл. Рамеш стоял на тротуаре, под лентой, и смотрел вверх – на здание клиники, на шестой этаж, на окно. Распахнутое. Занавески – Маттиас любил тяжёлые, тёмные – вздувались на ветру, как лёгкие. Из окна – свет. Кабинет освещён.

Телефон завибрировал. Уведомление. Потом – ещё одно. И ещё.

Рамеш опустил глаза. Экран телефона – слепящий в предрассветной темноте, горячий пиксельный прямоугольник. Уведомления – не от коллег. От новостных агрегаторов. Google Alerts: «Женевский университет».

Он открыл. Первая ссылка – местное новостное агентство. Заголовок: «Пожар в подвальной лаборатории нейровизуализации Женевского университета. Один человек госпитализирован.»

Пожар.

Рамеш развернулся к зданию. Смотрел – тупо, не понимая, – пока не увидел: с другой стороны фасада, с торца, где были подвальные окна-бойницы лаборатории, поднимался дым. Не чёрный – сероватый, почти невидимый в темноте, различимый только потому, что мигалки подсвечивали его снизу.

Лаборатория горела.

Его лаборатория. Его магнит. Его данные – жёсткий диск, на котором лежали исходные файлы, сырые данные МРТ, протоколы, спектры. Бэкап – в облаке, но оригиналы – здесь, в подвале, за противопожарной дверью, которая, судя по дыму, не справилась.

Пожар. Через час после того, как Маттиас выпал из окна. Через три часа после того, как он сказал: «Не могу перестать смотреть в сторону камеры.»

Рамеш стоял на тротуаре и смотрел – на окно шестого этажа, на дым из подвала, на тёмное пятно на асфальте, которое уже обвели мелом. Два события: человек и огонь. Связь – неочевидная для полиции, которая разведёт два расследования по разным отделам. Очевидная – для Рамеша, у которого сейчас не было ничего, кроме облачного бэкапа, опубликованного препринта и страха, который пах хлоркой, озоном и мокрым февральским асфальтом, на котором расплывалось пятно.

Далеко, за озером, завыла вторая сирена – пожарная, низкая, раскачивающаяся, идущая сюда. Небо над Женевой стало чуть светлее – не от рассвета, а от дыма, подсвеченного фонарями.

Рамеш посмотрел вверх. На открытое окно шестого этажа. Занавески вздувались. За ними – свет. Записка на столе: семь слов, которые имели смысл только для человека, который знал, что внутри каждого черепа – чужая камера.

Маттиас знал. Маттиас понял раньше. И Маттиас не выдержал.

Рамеш закрыл глаза. Темнота. Фосфены. Сирены. Запах дыма. И – вокруг его зрительных нервов, в тёплом ликворе, в тишине черепной коробки – структура, которая не спала, не уставала и не закрывала глаз.

Он открыл глаза.

Смотрел на горящее здание.

И понимал: те, кто прислали анонимные письма, не блефовали. И те, кто – если они существовали – создали структуру, не были равнодушны. Препринт – в сети. Данные – в облаке. Маттиас – в реанимации. Лаборатория – в огне.

А он стоит на улице, в четыре тридцать утра, и у него нет ничего, кроме глаз, которым он больше не может доверять.

Глава 3: Аргус

Конспиративная квартира, пригород Женевы. День 4.

Линь Чжао увидела Рамеша Айенгара раньше, чем он увидел её. На это у неё было одиннадцать секунд – ровно столько он стоял на тротуаре перед больницей Женевского университета, глядя на вход, не решаясь войти. Одиннадцать секунд, в течение которых Линь оценила его рост (метр семьдесят шесть, плюс-минус два), вес (семьдесят три-семьдесят пять, давно не ел, худоба стресса, не диеты), физическую подготовку (никакой), и главное – глаза. Он стоял с открытыми глазами, не мигая, и смотрел на фасад больницы, и каждую секунду этого взгляда транслировал.

Транслировал – фасад, улицу, номера машин на парковке, лицо охранника у входа, вывеску отделения реанимации. Всё, что видели его глаза, шло по зрительному нерву в мозг, а из мозга – через Плёнку – наружу, в эфир, на частоте семь целых восемьдесят три сотых герца, и дальше, дальше, туда, куда Линь старалась не думать, потому что мысли о «дальше» не помогали выполнять задачу.

Задача: забрать актив.

– Яо. Статус.

Голос Линь не дрогнул – она контролировала это автоматически, как контролировала дыхание, как контролировала тремор в правой руке, который начинался каждый раз, когда она держала её неподвижно больше тридцати секунд. FUS-побочка. Тремор мелкий, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Линь знала. Она всегда знала.

– Периметр чисто, – ответил Яо через тактильный передатчик: два коротких вибро-импульса на левом запястье, потом один длинный. Чисто. – Цель одна. Гражданские – норма. Плёнконосных в радиусе визуального контакта – считай все.

Считай все. Потому что они все – плёнконосные. Каждый человек на этой улице. Каждый водитель, каждый пешеход, каждый пациент за окнами больницы. Восемь миллиардов камер на двух ногах, и каждая транслирует. Линь работала в этом мире уже два года и до сих пор не привыкла. Не привыкнешь: ты ведёшь операцию, а у противника – камера внутри каждого прохожего, и прохожий об этом не знает, и ты не можешь ему сказать, и он смотрит на тебя – просто смотрит, потому что ты женщина в чёрной куртке, стоящая у машины, и это интересно, – и его взгляд – пуля, летящая со скоростью света.

– Мика. Позиция.

Одно вибро. Готов.

– Подхожу. Яо, фургон на подъезд через сорок секунд. Мика, если цель побежит – не преследовать. Он побежит к больнице. Там гражданские.

Линь вышла из машины. Четыре шага до тротуара. Серый асфальт, мокрый после утреннего дождя, запах озона и бензина. Рамеш Айенгар стоял в пятнадцати метрах, лицом к зданию, спиной к ней. Куртка – не застёгнута. Правое плечо опущено ниже левого: носит сумку на левом, компенсирует. Волосы – немытые третий день. Ботинки – надеты в спешке, один зашнурован, другой нет.

Линь оценила это за три секунды и приняла решение: мягкий подход. Не силовой. Этот человек не побежит, не ударит, не закричит. Он учёный, он в шоке, его коллега в реанимации, его лаборатория сгорела, и он стоит на тротуаре, потому что не знает, что делать дальше. Люди в этом состоянии не сопротивляются. Они хватаются за первый спасательный круг.

Она подошла. Встала рядом – не сзади, не напротив, а рядом, плечо к плечу, так, чтобы он мог видеть её периферийным зрением, прежде чем повернуть голову. Невербальный сигнал: я не угрожаю. Я стою рядом. Мы смотрим в одну сторону.

– Доктор Айенгар, – сказала Линь. По-английски, с лёгким акцентом – мандаринским, которого она не скрывала и не подчёркивала, потому что и то и другое было бы манипуляцией, а ей нужна была его работоспособность, а не подчинение. – Не оборачивайтесь. Не доставайте телефон. Ваш коллега жив. Он в реанимации. Состояние стабильное. Я знаю это, потому что у нас человек внутри.

Рамеш повернул голову. Линь увидела его лицо – серое, осунувшееся, с трёхдневной щетиной и красными глазами. Глазами, которые сейчас смотрели на неё и транслировали её лицо, её куртку, её позу – куда-то, куда она не могла дотянуться.

– Кто вы? – спросил Рамеш. Голос – хриплый, тихий, как у человека, который давно не говорил.

– Человек, который знает, что вы нашли. Человек, который нашёл это раньше вас. Человек, который хочет вам помочь, пока те, кто поджёг вашу лабораторию, не нашли вас первыми. – Пауза. – Вы не арестованы. Вы спасены. Пока.

Рамеш моргнул. Линь отметила: три секунды обработки. Быстро – для гражданского. Учёные в целом обрабатывают новую информацию быстрее, чем большинство, – привычка к неожиданным данным.

– Пока, – повторил он. – Это условие?

– Это описание ситуации. Сейчас я попрошу вас сесть в фургон, который подъедет через двадцать секунд. Внутри – люди, которые выглядят пугающе. Некоторые в шлемах. Вам наденут повязку на глаза. Это необходимо. Я объясню почему – но не здесь, не на улице, где каждый прохожий – камера.

Она произнесла слово «камера» намеренно. Проверка. Если он действительно понимает, что нашёл, – слово должно сработать.

Сработало. Рамеш дёрнулся – не телом, а лицом. Мышцы вокруг глаз сократились, зрачки сузились на долю секунды, потом расширились обратно. Мимика страха, быстрая, подавленная, контролируемая – но Линь была обучена видеть то, что люди пытаются спрятать. Это было частью работы. Остальная часть работы – убивать, но этого она пока делать не собиралась.

Фургон подъехал. Серый, без маркировки, тонировка. Боковая дверь скользнула вправо. Внутри – темнота, разрезанная красным светом тактического фонаря. Силуэты: двое сидят, один стоит. Тот, что стоял, – крупный, чёрная кожа, бритая голова, бронежилет, – протянул руку. Не для рукопожатия – для того, чтобы помочь подняться в кузов.

Рамеш замер. Линь знала этот момент – видела его десятки раз: гражданский стоит перед дверью, за которой начинается мир, из которого нет возврата. Одни входят быстро, потому что не понимают. Другие – медленно, потому что понимают. Третьи не входят вообще.

Рамеш вошёл. Быстро. Не оглядываясь. Линь поднялась следом, задвинула дверь. Темнота. Красный свет.

– Повязку, – сказала Линь.

Рамеш не сопротивлялся. Коджо – тот, крупный, с протянутой рукой – завязал ему глаза чёрной тканью, плотной, хлопковой, пахнущей потом и антисептиком. Руки Коджо при этом дрожали – мелко, ровно, как рябь на воде. Тремор. FUS-побочка. Коджо справлялся – узел вышел ровный, не тугой, не свободный.

Фургон тронулся. Линь слышала, как Рамеш дышит – быстро, неглубоко, как человек, у которого отняли зрение и который компенсирует паникой. Нормально. Пройдёт.

Она набрала на тактильном передатчике: четыре коротких. Код: «Актив на борту, выдвигаемся». Ответ от базы: два длинных. Принято.

Двадцать семь минут до безопасного дома.

Квартира была на втором этаже пятиэтажного дома в Ланси – пригороде, где Женева перестаёт быть открыткой и становится тем, чем является на самом деле: спальным районом с безликими зданиями семидесятых, пластиковыми балконами и запахом жареного лука из соседних квартир. Линь выбрала это место за три вещи: подземный гараж с прямым выходом в подъезд – фургон не виден с улицы; бетонные стены в полметра – не клетка Фарадея, но снижают мощность трансляции; и отсутствие окон в двух из четырёх комнат – бывшее хранилище, переделанное в жильё для людей, которым солнечный свет не принципиален.

Рамешу сняли повязку в коридоре. Он моргал – глаза привыкали к тусклому свету единственной лампы, прикрытой красным светофильтром. Красный – минимальная стимуляция зрительного нерва, минимальный сигнал для Плёнки. Линь использовала красный свет во всех оперативных помещениях: не из эстетики – из расчёта.

– Сюда, – сказала она. – Смотрите в пол. Не на стены, не на людей, не в окно. В пол.

Рамеш посмотрел на неё. Потом – в пол. Линолеум, серый, потёртый, с тёмным пятном у порога, которое могло быть чем угодно.

Они прошли в комнату без окон. Стол. Шесть стульев. Карта на стене – бумажная, не электронная. Экранов нет. Света – один красный фонарь. Запах: бетон, пот, машинное масло, и что-то ещё – резкое, химическое, как горелая изоляция. Шлемы. Запах горелой изоляции от шлемов Фарадея, которые лежали на столе, как череп на столе анатома, – четыре штуки, чёрные, громоздкие, с сеткой из медной проволоки, проложенной между слоями кевлара.

Рамеш уставился на шлемы. Линь видела, как его глаза расширились – не от страха, от любопытства. Учёный. Даже с повязкой на глазах, даже после падения коллеги, даже в фургоне с вооружёнными людьми – первый рефлекс: разглядеть, понять, классифицировать.

– Садитесь, – сказала Линь.

Он сел. Она села напротив. Между ними – стол, шлемы, и всё, что она собиралась ему рассказать, – тяжёлое, как свинцовый фартук в рентгеновском кабинете.

– Меня зовут Линь Чжао. Звание – майор. Подразделение, к которому я принадлежу, не имеет официального названия. Мы используем позывной «Аргус». – Она помолчала. – Вы знаете, кто такой Аргус?

– Стоглазый великан из греческой мифологии, – сказал Рамеш. Автоматически. – Охранник. Никогда не спал – когда одни глаза закрывались, другие оставались открытыми.

– Ирония в том, что мы – его противоположность. Мы – те, кто закрыл все глаза.

Она подождала, пока он это обработает. Три секунды. Достаточно.

– То, что вы нашли, доктор Айенгар, – Линь говорила ровно, как диктовала рапорт, – нам известно уже два года. Китайская лаборатория в Ухане обнаружила идентичную структуру в две тысячи двадцать девятом. Протокол был другой – не МРТ, а позитронно-эмиссионная томография с экспериментальным лигандом. Результат – тот же: наноструктура в ликворе, оплетающая черепные нервы. Они не публиковались.

– Почему?

– Потому что через шесть дней после открытия трое из пяти авторов погибли. Двое – в ДТП. Один – инсульт. Официально. Четвёртый бежал. Пятый – связался с людьми, которые уже знали. Людьми, которые знали давно.

– Давно – это сколько?

– Минимум с две тысячи двенадцатого. Вероятно – дольше. Мы не знаем, когда первый человек осознал, что Плёнка существует. Мы знаем, что к моменту уханьского открытия уже существовала сеть – десятки, возможно сотни людей, которые знали. И не просто знали – сотрудничали.

– Сотрудничали, – повторил Рамеш. – С кем?

Линь выдержала паузу. Не для эффекта – для точности. Следующая фраза была важной, и она должна была прозвучать так, как звучит медицинский диагноз: без эмоций, без интерпретации, только факт.

– С Плёнкой. Структура, которую вы обнаружили, – не инертная. Она считывает электрические потенциалы зрительного и слухового нервов, сжимает их в низкочастотный сигнал и транслирует на частоте Шумана – от трёх до тридцати герц – через черепную кость и атмосферу. Дальность одной «головы» – около пятидесяти километров до ближайшего ретранслятора. Оттуда – дальше. За пределы атмосферы.

Тишина. Рамеш смотрел на Линь. Потом – в пол. Потом – снова на Линь. Его глаза двигались быстро, как у человека, читающего текст, которого нет.

– Нет, подождите, – сказал он. – Частота Шумана – это семь-восемь герц, резонанс в полости между поверхностью Земли и ионосферой. Пропускная способность на этих частотах – ничтожная. Килобиты в секунду, может быть, меньше. Вы не можете передавать видео на—

– Не видео. Потенциалы. Сжатые. Алгоритм компрессии – не наш, не человеческий. Мы не понимаем его полностью. Но результат – слепок, сенсорный слепок того, что вы видите и слышите. Не картинка – данные. Кто-то на другом конце их реконструирует.

– «Кто-то на другом конце», – повторил Рамеш. Голос – тише, чем раньше. Линь отметила: он не оспаривал. Не кричал «бред». Не смеялся. Он обрабатывал, и его мозг – тот самый мозг, который увидел Плёнку там, где алгоритмы её пропустили, – подгонял данные к модели. – Вы говорите, что мы – камеры. Восемь миллиардов камер. И кто-то смотрит.

– Да.

– Сорок тысяч лет?

– Минимум. Датирование приблизительное – по генетическим данным. Плёнка передаётся вертикально: от матери к плоду, через ликвор. Каждый Homo sapiens рождается с ней. Каждый. Без исключений. Анализ мумий из Египта и ледяного человека Отци – структура присутствует. Сколько именно тысяч лет – мы не знаем. Но она старше цивилизации.

Рамеш замолчал. Линь дала ему время. Она знала по опыту: гражданские проходят через пять стадий за разное время. Отрицание – обычно быстро, потому что данные не отрицаемы. Гнев – зависит от темперамента. Торг – «а если это симбиоз?». Депрессия – «мы были рабами всю историю». Принятие – «что мы можем сделать?». Рамешу, по её оценке, потребуется минут тридцать, чтобы дойти до пятой стадии. У неё было тридцать минут.

– Ваш коллега, – сказала Линь, – доктор Кёллер. Он не пытался покончить с собой.

Рамеш поднял взгляд. Резко, как от удара.

– Плёнка имеет две фазы, – продолжила Линь. – Фаза один – пассивная. Считывание. То, с чем мы живём всю жизнь: она записывает, мы не знаем. Фаза два – активная. Плёнка начинает модулировать моторику. Сначала – глазодвигательные мышцы. Взгляд непроизвольно поворачивается в определённом направлении – к ближайшему ретранслятору. Потом – конечности. Мелкая моторика, крупная моторика. В финале – полный захват: человек идёт, куда ведёт Плёнка, смотрит, куда направляет Плёнка. Мы называем это «Поводок».

– Маттиас, – сказал Рамеш. – Он говорил – глаза уходят влево и вверх. Азимут триста тридцать. Он считал это усталостью. Это была—

– Фаза два. Начальная стадия. Обычно она развивается медленно – недели, месяцы. Но у вашего коллеги – быстрее. Возможно, потому что он узнал. Осознание Плёнки, по нашим данным, ускоряет переход: стресс повышает активность зрительного нерва, активность нерва усиливает Плёнку, усиленная Плёнка ускоряет переход. Обратная связь. Он не выпрыгнул. Его ноги вынесли его в окно. Он, скорее всего, был в сознании. Он, скорее всего, не контролировал тело.

Рамеш побледнел. Линь видела это даже в красном свете – цвет ушёл из лица, как вода из раковины, вниз, куда-то внутрь. Его руки лежали на столе. Они не дрожали – замерли. Замирание. Его стрессовая реакция. Линь это отметила.

– Он жив, – сказала она. – И лаборатория подожжена не случайно. Те, кто это сделал, – люди. Не Плёнка. Люди, которые знают о Плёнке и хотят, чтобы никто другой не узнал. Мы называем их «Зрячие».

– Зрячие.

– Они не враги в классическом смысле. Они – коллаборационисты. Люди, которые приняли Плёнку. Добровольно. Они знают, что транслируют, – и согласны. Некоторые – потому что напуганы. Другие – потому что получили от Плёнки расширенное восприятие: ускоренную реакцию, расширенный спектр зрения, интуитивное считывание эмоций. Плёнка даёт – тем, кто не борется.

– И вы… – Рамеш посмотрел на Линь. На её лицо, на шрам за левым ухом – розовый, полукруглый, точно по линии височной кости. – Вы боретесь.

– Мы «очищены». – Линь произнесла это без кавычек, без иронии. – Процедура называется FUS – фокусированный ультразвук. Направленный импульс разрушает Плёнку вокруг нервов. Мы не транслируем. Но у процедуры есть цена.

Она повернулась к двери.

– Входите.

Они вошли по одному. Линь наблюдала за лицом Рамеша – за тем, как оно менялось с каждым новым силуэтом в дверном проёме, подсвеченном красным фонарём. Она знала, что он увидит. Она хотела, чтобы он это увидел. Не из жестокости – из необходимости. Он должен был понять цену.

Первым вошёл Яо Вэньцзе. Тридцать четыре года, невысокий, жилистый, с коротко стриженными волосами и руками инженера – широкие ладони, мозолистые пальцы, въевшееся машинное масло в линиях кожи, которое не отмывается никаким мылом. Его левый глаз подёргивался – тик, ритмичный, как метроном: раз в четыре секунды, сокращение круговой мышцы, непроизвольное, неостановимое. FUS-побочка. Яо носил это с тем равнодушием, с каким носят старые шрамы – часть ландшафта, не предмет обсуждения.

Яо сел, положил на стол портативный электромагнитный детектор – коробку размером с книгу, обмотанную изолентой, с торчащей антенной – и посмотрел на Рамеша тем оценивающим взглядом, которым инженеры смотрят на незнакомое оборудование: работает или нет?

– Яо Вэньцзе, – сказала Линь. – Сержант. Радиоинженер. Обслуживает шлемы, связь, детекторное оборудование. FUS – полтора года назад. Потерял двадцать процентов слуха на правое ухо и получил тик. Его руками мы до сих пор живы.

Яо кивнул. Не из скромности – из подтверждения: да, это так, следующий.

Второй – Надия Абади. Сорок пять. Высокая, худая, с тёмными волосами, убранными в тугой пучок, и лицом, которое в молодости, вероятно, было красивым, а теперь было – точным. Точные скулы, точный подбородок, точные глаза – карие, с жёлтыми искрами, смотрящие на Рамеша так, как хирурги смотрят на пациента перед операцией: не на человека, а на задачу.

– Доктор Надия Абади, – сказала Линь. – Нейрохирург. Полевой медик. Единственный человек в команде, который может провести FUS-процедуру портативным оборудованием. Единственный, кто полностью понимает, что Плёнка делает с нервной системой. FUS – год назад. Потеря: тридцать процентов зрения на левый глаз. Компенсирует.

Надия села. Положила на стол аптечку – не медицинскую сумку, а именно аптечку: жёсткий пластиковый кейс, исцарапанный, с маркировкой на фарси. Внутри, Линь знала, лежало то, чем Надия поддерживала работоспособность команды: антиконвульсанты, бета-блокаторы, мидриатики, и кое-что, чего не найдёшь в гражданской аптеке.

Третий – Мика Ольсен. Двадцать девять. Норвежец, бывший егерь береговой охраны. Блондин – но не тот скандинавский блондин с обложки, а выгоревший, тусклый, как солома после дождя. Худой, угловатый, с длинным лицом и глазами, которые выглядели бы спокойными, если бы не мелкая неровность зрачков: левый – чуть больше правого. Анизокория. FUS-побочка, или просто анатомическая особенность – Линь не знала, и Мика не уточнял.