Палимпсест

– Принято, – голос Коваля. Ровный, негромкий. – Нкези, время до выхода на орбиту замера?

– Двадцать две минуты. Факелы – торможение. Скорость схождения – четырнадцать метров в секунду. Выход – штатный.

– Хассани, начало замера по команде. По выходу на орбиту – подтверждение Нкези, затем – глушим факелы, и корабль ваш.

«Корабль ваш.» Лейла понимала, что это значило: как только факелы погаснут и «Розеттский камень» ляжет на орбиту замера, корабль превратится в мишень. Сорок семь минут неподвижности. Никаких манёвров – вибрация убьёт данные. Никаких двигателей – электромагнитные помехи ослепят интерферометры. Никакого оружия – энергия нужна криостату. Сорок семь минут «Розеттский камень» будет висеть в четырёхстах двадцати километрах от нейтронной звезды, открытый, молчаливый и беззащитный, как аквалангист перед акулой: не двигайся, не дыши, не привлекай внимания.

А дозиметр – щёлкал.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Интервал – три секунды. Быстрее. Ближе.

Двадцать две минуты прошли, как двадцать два удара сердца.

Нкези вела корабль к расчётной орбите с точностью, которую Коваль видел дважды в жизни: в первый раз – когда наблюдал, как автопилот пришвартовал грузовоз к орбитальной станции с погрешностью в три сантиметра; во второй – сейчас, когда живой человек делал то же самое вручную. Нкези не доверяла автоматике вблизи компактных объектов – говорила, что алгоритмы не учитывают «дыхание» гравитационного поля, микроскопические флуктуации, вызванные квадрупольным излучением пульсара, – и вела сама: пальцы на панели, глаза – то на экране, то закрыты, тело – чуть наклонённое вперёд, как у бегуна перед стартом.

– Скорость схождения – два метра в секунду. Дистанция – пятьсот километров. Восемьдесят. Выравниваю…

Корабль дрогнул. Едва заметно – как будто кто-то толкнул его ладонью. Манёвровые двигатели выдали импульс – короткий, точный – и Нкези выдохнула.

– Орбита замера. Четыреста двадцать один километр. Круговая. Стабильная. Период – шесть минут тридцать две секунды.

Шесть с половиной минут – один оборот вокруг нейтронной звезды. Корабль мчался по орбите со скоростью двести километров в секунду, но в невесомости это не ощущалось: ни ветра, ни ускорения, ни движения – только цифры на экране, меняющиеся быстрее, чем мозг успевал их прочитать.

– Глушу факелы, – сказала Нкези.

Тишина. Мгновенная, полная, оглушительная. Маневровые двигатели умолкли, и «Розеттский камень» перестал быть машиной – стал камнем: мёртвым, инертным, летящим по инерции вокруг объекта, который мог бы раздавить его, как палец давит муравья. Невесомость вернулась – тело оторвалось от ложа, ремни натянулись, и Коваль почувствовал, как желудок приподнялся внутри, как воздушный шар на короткой нитке.

– Хассани, – сказал он. – Начинайте.

Лейла активировала решётку.

Двенадцать интерферометров проснулись одновременно – Лейла видела это на экране как двенадцать линий, вынырнувших из шума и выстроившихся в ряд, параллельных, ровных, чистых. Когерентность – девяносто девять и девять. Лучше, чем в Койпере. Лучше, чем она ожидала. Кривизна пространства-времени здесь, у пульсара, была как бас в оркестре – мощная, устойчивая, – и её приборы отзывались на неё, как струны на камертон.

Данные пошли.

Сначала – фон. Шум. Привычная каша из теплового излучения, квантовых флуктуаций, вибраций корпуса (минимальных – Рин постаралась), остаточной магнитной интерференции. Лейла знала этот фон наизусть: она вычитала его из каждого замера, как скульптор отсекает лишнее, и то, что оставалось, было…

Она задержала дыхание.

Вариация альфы. На экране – кривая, и кривая была не плоской. Она поднималась. Медленно, плавно, как контур холма на горизонте – но не случайно. Лейла видела форму: гладкую, дифференцируемую, с характерным перегибом в точке, где производная меняла знак. Функция. Не шум – функция. Зависимость постоянной тонкой структуры от кривизны метрики, видимая в реальном времени, записывающаяся на её приборы с точностью до восемнадцатого знака.

– Со-хи, – сказала она. Голос сел; она откашлялась. – Первый канал, активна. Данные – на твой терминал.

– Принимаю, – тихий голос Со-хи. Щелчок клавиатуры.

Минута прошла. Две. Лейла смотрела, как кривая растёт, как прорисовываются детали – мелкие осцилляции поверх основного тренда, частотные компоненты, дискретные пики в спектре мощности. Те самые обертоны, которые она видела на Юпитере, – но здесь, у пульсара, их было больше. Намного больше. Как если бы в Койпере она слышала мелодию через стену, а здесь – стена исчезла, и музыка ударила в лицо.

Структура.

Не просто корреляция, не просто дискретный спектр – структура. Иерархическая, многоуровневая: основной тренд, модулированный обертонами, каждый обертон – модулированный суб-обертонами, и в каждом слое – свой паттерн. Как язык, где фонемы складываются в слоги, слоги – в слова, слова – в предложения. Лейла видела фонемы. Впервые.

– Нет, подожди, – прошептала она, ни к кому не обращаясь. Руки летали по клавиатуре – вводя команды анализа, переключая фильтры, разворачивая спектрограмму в трёхмерную проекцию. – Подожди, подожди, подожди…

Со-хи молча наблюдала. Лейла чувствовала её взгляд – не тяжёлый, не давящий, а сканирующий: Со-хи видела то же самое, но другими глазами. Глазами криптоаналитика.

Восьмая минута. Данных было достаточно для предварительного анализа – и Лейла запустила алгоритм автокорреляции. Экран заполнился цветом: карта корреляций, где каждая точка показывала, насколько одна часть сигнала похожа на другую. Если сигнал случаен – карта равномерно серая. Если есть паттерн – появляются пятна, полосы, структуры.

Карта вспыхнула.

Не пятнами – решёткой. Правильной, геометрической, как кристаллическая структура: линии пересекались под определёнными углами, образуя узлы, и в каждом узле – пик корреляции. Как шахматная доска. Нет – как таблица. Строки и столбцы. Информация, организованная в матрицу.

Лейла уставилась на экран. Её сердце колотилось – она чувствовала пульс в висках, в горле, в кончиках пальцев, – но руки были неподвижны. Она боялась прикоснуться к клавиатуре, как будто любое действие могло спугнуть то, что проступало на экране.

– Со-хи, – сказала она, и голос был не её – чужой, тонкий, будто из другой комнаты. – Скажи мне, что видишь.

Тишина. Три секунды. Потом Со-хи ответила – и в её обычно бесцветном голосе была трещина:

– Вижу регулярную структуру. Период повторения – стабильный. Модуляция – многослойная. – Пауза. – Лейла, это не естественный процесс. Ни один физический процесс не создаёт автокорреляционную решётку с постоянным периодом на трёх уровнях иерархии. Это… – она остановилась.

– Что?

– Это словарь.

Дозиметр щёлкал. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Раз в две секунды. Чаще. Быстрее. Как сердце, которое ускоряется перед обмороком.

Шестнадцатая минута замера.

Коваль сидел на мостике и слушал тишину. Не полную – абсолютной тишины на корабле не бывает, есть фоновый гул жизнеобеспечения, есть щелчки клапанов и тиканье датчиков, есть далёкий шелест вентиляции. Но это была рабочая тишина – тишина корабля, который делал то, для чего был создан: висел в пустоте, собирал данные, и ждал.

Нкези сидела в кресле пилота, пристёгнутая, руки на панели. Глаза открыты. Она смотрела на навигационный экран – орбита «Розеттского камня» вокруг пульсара, тонкий эллипс, почти круг, – и Коваль видел, как её зрачки двигаются, отслеживая положение корабля на каждом обороте: вот апоцентр – максимальное удаление, четыреста сорок километров; вот перицентр – минимальное, четыреста один; вот точка, где пучок излучения пульсара проходит ближе всего, и экранирование принимает максимальную нагрузку. Шесть минут тридцать две секунды – один оборот. Семь оборотов до конца замера.

– Маркус, – позвал Коваль по интеркому. – Сенсорный обзор?

– Чисто, – ответил Тран из узла связи. Голос – обычный, ровный, спокойный. Маркус сидел за консолью дальней связи и одновременно мониторил пассивные сенсоры: инфракрасные детекторы, радары (выключены – электромагнитная тишина), оптические телескопы. – Ни тепловых следов, ни радарных отметок. Пусто. Мы одни.

Коваль кивнул. Не расслабился.

Двадцать вторая минута.

– Хассани, статус?

Голос Лейлы по интеркому – другой, чем обычно. Быстрее. Тише. Сосредоточенный до звона, как натянутая струна.

– Данные – исключительные. – Она говорила ему, но для себя. – Разрешение – на два порядка выше Койпера. Структура проявляется… Адриан, я вижу элементы, которых не было в предварительных данных. Новые обертоны. Новые слои. Это как… нет, подожди, я не могу объяснить на ходу. Мне нужно время.

– Сколько?

– Двадцать пять минут до конца замера. Мне нужны все двадцать пять.

Он не ответил. Двадцать пять минут. Половина оставшегося времени. Корабль – мишень. Экипаж – под облучением. Каждая минута – доза. Каждая доза – в таблицу Савченко.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Дозиметр на мостике перешёл в непрерывную дробь. Савченко, сидевший в медотсеке (не на мостике – он не мешал, он ждал), передал по интеркому:

– Текущая скорость набора – пятнадцать миллизивертов в час. Выше расчётной на двенадцать процентов. Вероятно, мы проходим через область повышенной плотности частиц. Рекомендую… – он не сказал «рекомендую прервать». Он сказал: – Рекомендую учесть при планировании следующего замера.

Коваль принял. Учёл. Пятнадцать миллизивертов в час – за сорок семь минут замера: двенадцать миллизивертов. Плюс подход и отход – ещё десять-пятнадцать. Итого – двадцать пять-тридцать миллизивертов на человека. Не двести, как предполагал Савченко – меньше. Повезло. Или экранирование работало лучше, чем ожидалось. Или…

– Тридцатая минута, – доложила Нкези. – Пять оборотов до конца.

Семнадцать минут. Коваль смотрел на экран.

Тридцать вторая минута.

В лаборатории Лейла забыла о дозиметре. Забыла о радиации, о пульсаре, о четырёхстах двадцати километрах до объекта, который мог раздавить её корабль между пальцами. Она забыла обо всём, кроме экрана.

Данные складывались в картину. Не буквально – не изображение, не текст в человеческом смысле – но структуру, которую Лейла начинала различать, как глаз различает фигуру в облаке: не потому что она там есть, а потому что мозг настроен на поиск фигур. Нет. Не так. Фигура была. Лейла проверила – автокорреляция, кросс-корреляция, вейвлет-анализ, байесовский вывод, – и каждый тест подтверждал: в данных была информация. Закодированная, многослойная, организованная в блоки, связанные ссылками и повторениями.

Она не понимала содержания. Но видела архитектуру.

– Со-хи, – позвала она. – Третий уровень иерархии. Видишь кластер на частоте четырнадцать-семь?

– Вижу. Шесть элементов. Повторяющаяся последовательность с инверсией в четвёртом.

– Инверсия – это отрицание?

– Или модификатор. Или… – Со-хи замолчала. Лейла знала этот вид молчания: Со-хи думала. – Или маркер контекста. Как знак препинания. Он меняет не значение элемента, а его отношение к соседним.

– Грамматика, – сказала Лейла.

– Синтаксис, – поправила Со-хи. – Грамматика – это правила. Синтаксис – это структура. Мы видим структуру. Правила – потом.

Лейла повернулась к ней. Со-хи смотрела на свой экран – лицо неподвижное, глаза быстрые, – и Лейла впервые за месяц совместной работы увидела в ней не коллегу, а союзника: человека, который понимал.

– Со-хи. Если это синтаксис, – сказала Лейла, – значит, там есть семантика. Значит, у элементов есть значение. Значит…

– Значит, это язык, – закончила Со-хи. Голос – ровный. Лицо – ровное. Руки – неподвижны. – Да. Я знаю. Я не хочу об этом думать прямо сейчас. Я хочу записывать данные. Думать будем потом.

Лейла кивнула. Потом – это когда они будут далеко от пульсара, в тишине межзвёздного перелёта, с полным набором данных и временем, которого сейчас не было.

Тридцать шестая минута.

Одиннадцать минут до конца.

Маркус Тран сидел перед консолью связи и смотрел на экран пассивных сенсоров. Чисто. Пусто. Ни теплового следа, ни аномалии. Пульсар – ослепительное белое пятно на инфракрасных детекторах, вращающееся, пульсирующее, как маяк. И больше ничего.

Он переключил на оптический диапазон. Поле звёзд – неподвижное, привычное, безразличное. Пульсар на оптике был невидим – слишком маленький, слишком далёкий, ничем не примечательный кусок пространства, где пространство перестало быть пространством.

Маркус перешёл на широкоугольный обзор. Развернул поле зрения на…

Стоп.

Его палец замер на регуляторе увеличения. На краю поля – правый нижний угол, почти за пределами сенсора – мигнула точка. Не звезда: звёзды не мигали. Не артефакт: артефакты не повторялись.

Точка мигнула ещё раз. Потом – погасла. Потом – снова вспыхнула, на долю секунды, чуть ярче.

Маркус переключился на инфракрасный. Увеличил. Навёл.

Ничего.

Пустота. Чернота. Шум детектора.

Он подождал тридцать секунд. Минуту. Инфракрасный канал – чисто. Оптический – он переключился обратно – тоже чисто. Точка не возвращалась.

Артефакт? Космический луч, попавший в матрицу? Блик от пульсара, отражённый от чего-то? Маркус проверил координаты точки и прогнал через каталог – ничего. Пустой участок неба, без известных объектов.

Он колебался три секунды. Потом нажал интерком.

– Капитан. Тран. У меня… – он подбирал слова; неопределённость была непривычна для его профессии, где сигнал либо был, либо нет. – Возможная оптическая аномалия. Оптический диапазон, сектор два-семь, пеленг сто девяносто два. Кратковременная – три мигания. На инфракрасном – не подтверждается. Вероятно, артефакт.

Пауза. Голос Коваля:

– Координаты?

Маркус передал.

– Нкези.

– Вижу пеленг, – сказала Нкези. Щелчок – она переключила свой экран на сенсорный обзор. – Ничего. Пусто. – Пауза. – Но в этом секторе пульсар создаёт помехи. Часть инфракрасного фона – засветка от магнитосферы. Если объект достаточно мал и достаточно холоден, он утонет в шуме.

– Размер?

– Если тепловой след ниже фона… – Нкези считала, – объект менее ста тонн. Или – выключенные двигатели, радиаторы свёрнуты, минимальная сигнатура.

Тишина.

Коваль знал. Знал не разумом – тактической интуицией, выработанной за восемнадцать лет. Объект, который появляется на оптике и пропадает на инфракрасном, – это объект, который прячется. Который идёт холодным, с выключенными системами, с минимальным тепловым следом. Который не хочет, чтобы его нашли.

Случайный обломок? В четырёхстах парсеках от Солнца, на орбите нейтронной звезды, куда никто не летает?

– Тридцать седьмая минута, – доложила Нкези. Её голос не изменился. Профессионализм – или усталость, которая давно стёрла разницу между спокойствием и безразличием. – Десять минут до конца замера.

Десять минут. Интерферометры работали. Данные шли. Лейла в лаборатории – Коваль слышал её бормотание по открытому каналу, быстрое, на фарси, прерываемое резкими командами Со-хи, – и по голосу понимал: они нашли что-то. Что-то, ради чего двадцать три человека прилетели к нейтронной звезде.

И что-то – или кто-то – прилетело сюда вместе с ними.

– Тран, – сказал Коваль. Очень тихо. – Продолжай мониторить. Все диапазоны. Если точка вернётся – немедленно.

– Принято, капитан.

Тишина. Дозиметр – щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Нервная дробь, как пальцы по столу.

Тридцать восьмая минута.

Точка вернулась на сороковой.

Маркус увидел её первым – инфракрасный канал, тот самый сектор, тот самый пеленг. Не оптическая вспышка на этот раз: тепловое пятно. Слабое, на грани шума, но устойчивое. Оно не мигало – оно росло. Медленно, как свеча, разгорающаяся в темноте.

– Капитан, – голос Маркуса. – Тепловой контакт. Сектор два-семь, пеленг сто девяносто два. Инфракрасный. Стабильный. Интенсивность растёт.

Коваль замер. Доля секунды – абсолютная неподвижность, зрачки фиксированы, дыхание остановлено. Потом:

– Нкези, подтверждение.

Три секунды. Четыре. Пять.

– Подтверждаю, – сказала Нкези. – Тепловой контакт. Азимут – сто девяносто два. Элевация – минус семь. Интенсивность… – щелчок клавиш, – нарастает. Скорость нарастания – плюс четыре процента в минуту. Это не фон. Это источник.

– Расстояние?

– Не определяется без активного радара. Пассивная оценка по интенсивности – если предположить объект с альбедо корабельного класса… – пауза, – от пятнадцати до двадцати пяти тысяч километров.

– Вектор?

Нкези помолчала. Потом:

– Не могу определить по одному отсчёту. Нужно время. – Пауза. – Или активный радар.

Активный радар – это импульс. Импульс – это электромагнитный выброс. Выброс – это помехи для интерферометров. Помехи – это смерть замера. Лейла потеряет данные.

Коваль посмотрел на таймер. Сорок первая минута. Шесть минут до конца.

– Без радара, – сказал он.

– Капитан…

– Без радара, Нкези. Продолжаем пассивный мониторинг. Тран – рассчитай параметры контакта по нескольким отсчётам. Мне нужен вектор и скорость.

Маркус – молча. Пальцы на клавиатуре – быстрые, точные. Три отсчёта, четыре, пять – с интервалом в двадцать секунд, по смещению пеленга и изменению интенсивности.

– Есть, – сказал Маркус через полторы минуты. Сорок третья минута замера. – Объект на встречной орбите. Высота – приблизительно пятьсот километров. Скорость сближения… – его голос чуть изменился; не дрогнул, не повысился, но обрёл новый оттенок, как инструмент, на котором сменили тональность, – четыреста метров в секунду. Дистанция – восемнадцать тысяч километров. Сокращается.

Четыреста метров в секунду. Восемнадцать тысяч километров. Сорок пять секунд на тысячу километров. Итого – около тринадцати минут до пересечения орбит.

– Идентификация? – спросил Коваль.

– Тепловая сигнатура – не соответствует астероиду или обломку. Симметричная, стабильная. – Маркус помолчал. – Это корабль, капитан.

– Класс?

– Недостаточно данных для точного определения. Но по масштабу сигнатуры – малый. Корвет или разведчик.

Коваль не двигался. Четыре секунды. На мостике – тишина, нарушаемая только дозиметром: щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. И далёким, едва слышным гулом жизнеобеспечения. Два звука, два ритма: один – радиация, убивающая медленно; другой – корабль, сохраняющий жизнь. Между ними – двадцать три человека и решение, которое нужно принять.

– Тран, – сказал Коваль. – Маркировка? Транспондер?

– Транспондер не активен. Или выключен.

Выключенный транспондер. Встречная орбита у нейтронной звезды, куда не было причин летать никому, кроме них. Холодный подход – двигатели выключены, минимальная сигнатура. И тепловой след, который начал расти – потому что объект включил что-то. Двигатели? Системы? Оружие?

– Гегемония, – сказала Нкези. Не вопрос.

Коваль не ответил. Он знал, что Нкези права – вероятность: девяносто процентов. Разведчик Земной Гегемонии, передовой дозор, отправленный заранее к вероятным точкам замера. Не «Прометей» – «Прометей» был тяжёлым крейсером, его сигнатура была бы в десять раз больше. Это – малый корабль. Глаза и уши. Возможно, вооружённый. Возможно, с приказом.

Сорок четвёртая минута. Три минуты до конца замера.

– Хассани, – сказал Коваль по интеркому. – Статус?

Голос Лейлы – из другого мира. Она была в данных. В языке, который проступал на экране, в структуре, которая складывалась из обертонов и повторений, в красоте, от которой перехватывало дыхание. Она не знала о тепловом контакте. Она не знала, что к ним приближался чужой корабль.

– Данные превосходные. Двенадцать каналов – полная когерентность. Третий уровень иерархии развёрнут на шестьдесят процентов. Мне нужно ещё время.

– Сколько?

– Сколько есть.

– У вас три минуты. По плану.

Пауза. Лейла считала. Коваль слышал – не слова, а ритм дыхания: быстрый, неровный, как у бегуна на финише.

– Три минуты – это шестьдесят пять процентов. Может, семьдесят. – Её голос стал другим – тем, который он уже слышал в Койпере: не просящим, а констатирующим. – Адриан, здесь – в данных – есть фрагменты, которых мы не увидим в другой точке. Кривизна пульсара – уникальная: она даёт обертоны, которых нет у магнетара и чёрной дыры. Если мы прервёмся на трёх минутах – я потеряю эти обертоны. Навсегда.

– Навсегда? – спросил Коваль.

– Следующее окно для этого пульсара – одиннадцать лет. Орбитальная механика. Мы это обсуждали.

Коваль знал. Помнил. Одиннадцать лет – и за одиннадцать лет Гегемония, Конфедерация, Пояс, все, кто узнает о послании, – пришлют свои корабли. Монополия на знание – хрупкая, временная, и каждая минута данных была кирпичом в стене между «мы знаем» и «они знают».

Три минуты до конца замера. Тринадцать – до пересечения орбит с неопознанным объектом.

– Тран, – сказал Коваль. – Дистанция.

– Пятнадцать тысяч. Сокращается. Четыреста десять метров в секунду. – Маркус помолчал. – Капитан, объект изменил вектор тяги. Тепловой след усилился на сорок процентов за последние двадцать секунд. Он… разгоняется.

Разгоняется. К ним. Корабль, который прятался – молчал, дрейфовал холодным, ждал – теперь включил двигатели и шёл на сближение. Потому что увидел их. Потому что понял, что они здесь. Потому что у него был приказ.

Сорок пятая минута. Две минуты до конца замера.

– Хассани, – сказал Коваль. – Готовьтесь к экстренному прерыванию по моей команде.

– Адриан… – начала Лейла.

– Это не обсуждается. Готовьтесь.

Рин, в лаборатории, молча положила руку на аварийный выключатель криостата. Лейла видела это – и не протестовала. Она знала тон Коваля: не командный, не громкий – тихий. Тихий, как всегда перед решением, от которого зависят жизни.

– Нкези, – сказал Коваль. – Время до минимальной дистанции?

– При текущей скорости сближения – одиннадцать минут. Но он ускоряется. Если тренд сохранится – девять. Может, восемь.

– Дельта-V на уклонение?

– Аварийный разгон – четырнадцать зарядов. Факелы – три минуты до значимого изменения орбиты. При текущей позиции – оптимальный вектор уклонения: тангенциальный, по часовой. Если начнём сейчас.

– Если начнём через две минуты?

– Расход увеличивается на два заряда. Шестнадцать вместо четырнадцати.

Два заряда. Два ядерных импульса. Два кусочка дельта-V, которого не будет потом, в точке, где «потом» может означать «жизнь или смерть».

Сорок шестая минута. Одна минута до конца штатного замера.

– Тран, дистанция.

– Двенадцать тысяч километров. Сокращается.

Голос Маркуса был ровным. Профессиональным. Коваль отметил это машинально – связист делал свою работу, не больше, не меньше, – и отложил наблюдение на потом. Сейчас были другие приоритеты.

– Хассани, – сказал Коваль. – Одна минута до конца штатного замера. Если я дам вам ещё время – сколько нужно?

Тишина. Лейла считала. Коваль слышал – быстрое бормотание, фарси, потом – переключение на английский, потом – снова фарси.

– Одиннадцать минут, – сказала она. – Одиннадцать минут – и я закрою третий уровень на девяносто процентов. Это… – её голос дрогнул, – это разница между буквами и словами, Адриан. Между шумом и текстом. Мне нужно одиннадцать минут.

Одиннадцать минут. Объект – в двенадцати тысячах километров, сближается со скоростью, которая растёт. Через одиннадцать минут – дистанция сократится до… Коваль считал в уме, быстро, грубо: пять-шесть тысяч километров. Дистанция эффективного огня рейлгана. Если у разведчика есть рейлган.

Если у разведчика есть приказ стрелять.

Сорок седьмая минута. Штатное время замера – истекло.

Таймер на экране мигнул. 00:00. Конец.

Лейла не выключила интерферометры. Рин – рука на аварийном выключателе – не нажала. Обе смотрели на переборку, за которой был мостик, за которой был Коваль, за которой было решение.

– Нкези, – сказал Коваль. – Дистанция двенадцать тысяч. Сокращается?

– Сокращается. Одиннадцать восемьсот. Ускорение – ноль-два g. Он включил маршевые.

– Маркус, класс объекта?

– Тепловая сигнатура – соответствует корвету класса «Страж». Земная Гегемония. Вооружение – рейлган, лазер среднего класса. Экипаж – пять-семь человек. – Пауза. Маркус говорил это так, будто читал из каталога. – Дальность рейлгана – эффективная – шесть тысяч километров. Мы войдём в зону через… восемь минут. При текущем ускорении.

Восемь минут. Лейле нужно одиннадцать.

Коваль сидел в командирском кресле, ремни впились в плечи, невесомость держала его тело в подвешенном состоянии, и он чувствовал каждую точку контакта: спина – ложа, руки – подлокотники, правая рука – на панели управления, указательный палец – в сантиметре от кнопки аварийного запуска двигателей. Красная кнопка под прозрачной крышкой. Нажать – и корабль оживёт: факелы, ускорение, манёвр уклонения. Замер прервётся. Данные – потеряны. Лейла потеряет свои одиннадцать минут, свои обертоны, своих «букв, складывающихся в слова».