Палимпсест

Не нажать – и через восемь минут разведчик Гегемонии окажется на дистанции, с которой рейлган не промахивается. Если у него есть приказ стрелять. Если. Может быть – нет. Может быть, он здесь только для наблюдения. Может быть, он запишет координаты, снимет данные и уйдёт.

Может быть.

– Лейла, – сказал Коваль. Голос – тихий. Тише, чем обычно. Тише, чем дозиметр, щёлкавший за его спиной, как метроном, отсчитывающий время до чего-то, что он ещё не назвал. – Мне нужно ещё одиннадцать минут.

– Да. – Её голос был дрожащим от надежды. – Да, одиннадцать…

– У меня их нет.

Тишина. Три секунды. Четыре. В лаборатории Лейла смотрела на данные – на экран, где структура послания проступала, как фотография в проявителе, каждую секунду становясь чётче, детальнее, реальнее, – и знала, что Коваль сейчас смотрит на другой экран, где другая точка становится ближе, ярче, опаснее, реальнее.

– Сколько? – спросила она.

– Не знаю. Мониторю.

– Адриан…

– Мониторю, Хассани. Продолжайте замер.

Он не нажал кнопку. Не отвёл руку. Палец – в сантиметре от красного. Глаза – на экране, где тепловая отметка разведчика ползла к центру, как капля кислоты по стеклу.

Нкези повернула голову. Посмотрела на него. Посмотрела на палец, застывший над кнопкой. Посмотрела на экран.

– Дистанция двенадцать тысяч километров, – сказала она. – Сокращается.

Дозиметр щёлкал. Данные шли. Разведчик приближался.

Коваль молчал.

Глава 5: Точка невозврата

Пространство после первого замера, курс на вторую точку Дни 98–103

Коваль выждал семь минут.

Семь минут, пока палец висел над красной кнопкой, а разведчик Гегемонии сокращал дистанцию – двенадцать тысяч, одиннадцать, десять, девять. Семь минут, пока Лейла в лаборатории собирала данные, которые стоили дороже корабля, а Нкези рядом с ним считала километры, как хирург считает пульс умирающего. Семь минут, которые растянулись в вечность и сжались в ничто.

На восьмой минуте он блефовал.

Не нажал кнопку. Вместо этого – приказал Маркусу открыть широковещательный канал и транслировать стандартное предупреждение Марсианского флота: идентификация, классификация корабля как вооружённого, требование отвернуть. И добавил одну деталь, которой не было ни в одном протоколе: координаты условного носителя «Ларнака» – фиктивного тяжёлого крейсера якобы в девяти часах хода, идущего на перехват.

Блеф. Чистый, голый блеф: никакого носителя не было и в двадцати световых днях отсюда. Но разведчик – корвет класса «Страж», экипаж пять-семь человек, – не мог это проверить. Не мог знать, что «Розеттский камень» шёл один. Не мог быть уверен, что марсианский флот не выслал поддержку.

И на девятой минуте – тепловой след изменился. Разведчик прекратил ускорение. На десятой – начал манёвр уклонения: разворот, торможение, уход на высокую орбиту. Он не сбежал – отступил, как собака, которую не ударили, но показали кулак.

На двенадцатой минуте – вышел из зоны сенсоров. Исчез.

Коваль убрал палец с кнопки. Посмотрел на руку. Не дрожала. Должна была – но не дрожала.

– Хассани, – сказал он по интеркому. – Замер завершён. Выключайте решётку.

Тишина. Две секунды.

– Есть, – ответила Лейла. Голос – севший, хриплый, как после крика. Она не кричала. Но её тело не знало разницы между криком и тем, что она пережила за последние двенадцать минут.

Нкези включила факелы. Три десятых g – мягкий, привычный толчок, мир обрёл вес, тело осело в кресле, и Коваль почувствовал, как напряжение последнего часа осыпается с него, как окалина: не уходит, а трескается и отваливается кусками, обнажая то, что было под ним. Усталость. Злость. Страх, который он не позволял себе чувствовать – а теперь тот хлынул, опоздавший и бесполезный, как пожарные после пожара.

Разведчик ушёл. Данные получены. Экипаж жив.

Они дали Гегемонии подтверждение. Не предположение, не разведданные из вторых рук – прямое визуальное и сенсорное подтверждение: «Розеттский камень» находится у нейтронной звезды, проводит замеры, и послание – реально. С этой минуты Гегемония перестанет гадать и начнёт действовать.

Уклонение стоило четыре заряда: два – на манёвр, два – на возвращение к расчётной траектории. Плюс расход рабочего тела факелов, плюс изменение профиля скорости, плюс три часа сверх графика.

Нкези пересчитала бюджет. Цифра на экране – прежние сто четыре заряда минус четыре. Сто. Ровно сто. Из них на оставшийся маршрут нужно – по плану – девяносто два. Резерв: восемь зарядов. Было двенадцать.

Восемь процентов бюджета дельта-V – испарились. Три нажатия кнопки. Четыре вспышки за кормой. И восемь процентов запаса, который должен был спасти их в непредвиденной ситуации, – ушли на то, чтобы сбежать от корвета, который даже не стрелял.

Коваль смотрел на цифру и думал: если тенденция сохранится – а она сохранится, потому что Гегемония теперь знает, – последняя точка замера станет маршрутом в один конец.

Разбор полётов – через шесть часов. Коваль дал экипажу время: поесть, поспать, выпустить адреналин. Сам не спал. Сидел в капитанской каюте – два на три метра, койка, стол, экран, – и пересчитывал бюджет дельта-V. Снова, и снова, и снова, как будто цифры могли измениться от повторения. Не менялись.

Потом встал. Прошёл по коридору. Постучал в дверь лаборатории.

Лейла открыла не сразу – тридцать секунд, которые Коваль провёл перед закрытой дверью, слушая тихое бормотание по ту сторону. Когда открыла – выглядела так, как выглядят люди, не спавшие тридцать часов: серое лицо, запавшие глаза, волосы выбились из узла и стояли ореолом в три десятых g, не подчиняясь ни гравитации, ни приличиям. На её комбинезоне – пятно кофе, застарелое, трёхдневное.

– Адриан. – Она отступила, впуская его. – Я как раз собиралась…

– Разбор полётов через два часа. Но я хотел поговорить до.

Лаборатория в три десятых g выглядела иначе, чем в невесомости: приборы стояли на поверхностях, а не парили, экраны – вертикально, а не под произвольными углами. Но в воздухе всё ещё висели капли пота – Лейлиного, высохшие до микроскопических кристаллов соли, ловящих свет. Голографические проекции данных были развёрнуты по всему пространству: спектрограммы, корреляционные карты, вейвлет-разложения. Лейла жила в этих данных, как паук в паутине.

Коваль не сел. Стоял у входа, руки за спиной.

– Одиннадцать минут, – сказал он.

Лейла не ответила сразу. Она знала, о чём он.

– Одиннадцать минут данных, – сказала она, – стоили месяца задержки. Без них третий уровень иерархии остался бы закрытым. Без третьего уровня мы не увидели бы синтаксис. Без синтаксиса – это шум. С синтаксисом – это язык.

– Одиннадцать минут стоили жизней, если бы разведчик открыл огонь.

– Он не открыл.

– Он мог.

– Но не открыл.

– Лейла. – Коваль сказал её имя тихо – не приказ, не упрёк, а констатация. Линия, за которой начинается разговор, который ни один из них не хочет вести, но который нужен. – Я держал палец на аварийном запуске семь минут. Семь минут, в течение которых вражеский корабль сокращал дистанцию до зоны поражения. Семь минут, в которые я мог потерять двадцать три человека, потому что вам нужны были данные.

– Потому что нам нужны были данные.

– Вы не были на мостике. Вы не видели экран. Вы не считали километры.

Лейла посмотрела ему в глаза – прямо, без уклонения, без смущения. Не вызов – что-то более сложное: понимание. Она понимала, что он чувствовал. И не жалела о том, что сделала.

– Адриан, – сказала она. Медленно, выбирая слова, что было ей несвойственно: обычно слова лились потоком, обгоняя друг друга. – Я знаю, что вы рисковали. Я знаю цену. Но я не могла попросить вас прервать замер, потому что… – она замолчала. Посмотрела вверх и влево, как будто читала что-то на потолке. – Потому что там, в данных, за эти одиннадцать минут проступило нечто, чего я раньше не видела. Не просто структура. Содержание. Первые… намёки на содержание.

Коваль молчал. Ждал.

– Я не могу объяснить это в двух предложениях. Приходите на разбор.

Он кивнул. Повернулся к выходу. Остановился.

– Хассани.

– Да?

– В следующий раз, когда я говорю «готовьтесь к экстренному прерыванию» – это не предложение. Это приказ. Если я нажму кнопку – замер кончается. Без обсуждения.

Лейла смотрела на него.

– Понятно, – сказала она.

Коваль вышел. Дверь закрылась. Он шёл по коридору и знал – знал так же точно, как знал траекторию снаряда и запас дельта-V, – что Лейла Хассани не подчинится этому приказу. Не из неуважения. Не из упрямства. А потому что для неё данные были не абстракцией, которую можно пожертвовать ради безопасности, а самой безопасностью: знание о послании, по её логике, было важнее жизни тех, кто его искал.

Она была неправа. Или он. Один из них – определённо.

Разбор полётов – в кают-компании, потому что на мостике не хватало места для всех, кому нужно было присутствовать. Коваль, Лейла, Нкези, Рин, Со-хи, Маркус, Савченко. Семеро за столом. Остальной экипаж – на вахте или отдыхает.

Нкези доложила первой. Коротко.

– Бюджет дельта-V: сто зарядов. Потери – четыре на уклонение. Резерв сократился с двенадцати до восьми. Манёвровое топливо – расход на уклонение – минус два процента от полного запаса рабочего тела. Текущий курс – на вторую точку замера, магнетар SGR 1806-20. Расчётное время прибытия – день сто сорок два. Всё.

Рин – вторая.

– Корабль – штатно. Повреждений от замера и манёвра – нет. Износ – в норме. Криостат – отработал замер без замечаний. Радиатор номер два – семьдесят пять процентов. Тренд – минус полпроцента в неделю. При текущем тренде к четвёртому замеру – шестьдесят процентов. Это ниже минимума для работы реактора на полной мощности.

– Что предлагаете? – спросил Коваль.

– Ремонт радиатора. Выход. Двое, восемь часов. Замена термоизоляционных блоков на секциях три и семь. У меня есть запасные – поменяю, эффективность вернётся до восьмидесяти пяти. Может, девяносто.

– Когда?

– До второго замера. У магнетара – будет не до ремонта.

Коваль кивнул. Рин записала в планшет – он видел, как она набирает пометку: «Рад-2, секции 3+7, замена ТИБ, Вернер+Танака, 8ч, приоритет 1».

Савченко – третий.

Он не доложил. Он положил планшет на стол, экраном вверх, и развернул его так, чтобы все видели. Таблица. Двадцать три строки. Имена, кумулятивные дозы, цвета. Двадцать одна строка – зелёная. Две – светло-жёлтые.

– Кумулятивная доза экипажа после первого замера, – сказал Савченко. Голос – тот же мягкий, размеренный, с украинским акцентом. – Средняя – триста двадцать миллизивертов. Максимальная – четыреста десять. Это Вернер и Чжоу. Они работали в секции с минимальным экранированием во время подхода.

– Четыреста десять – это… – начал кто-то.

– Это порог перехода в жёлтую зону. Не опасно – но и не нормально. Означает: для Вернера и Чжоу следующий замер должен быть в максимально экранированном отсеке. Если они получат ещё двести – начнутся клинические проявления. – Он помолчал. – Пока это не проблема. Через два замера – станет.

Савченко забрал планшет. Сел. Вытащил из кармана яблоко – одно из последних, стратегический запас почти закончился – и начал чистить его складным ножом, методичными движениями, тонкая непрерывная спираль кожуры. Коваль знал эту привычку: Савченко чистил яблоко, когда хотел сказать что-то ещё, но ждал подходящего момента.

Момент придёт. Позже.

– Хассани, – сказал Коваль.

Лейла встала. Она не спала тридцать шесть часов – но сейчас, когда нужно было говорить о данных, усталость ушла; он видел, как она распрямилась, как зрачки расширились, как руки перестали дрожать. Одержимость была её стимулятором: лучше кофеина, лучше амфетамина, лучше страха.

– Замер длился пятьдесят восемь минут вместо запланированных сорока семи, – начала она. – Одиннадцать дополнительных минут дали нам тридцать процентов дополнительного покрытия третьего иерархического уровня. Это… – она поискала слово, – критически важно. Без этих тридцати процентов мы видели бы синтаксис, но не семантику. С ними – мы начинаем видеть значение.

Она развернула голографическую проекцию над столом – Со-хи подключила свой терминал, и данные заняли пространство между людьми, призрачные, полупрозрачные, вращающиеся. Автокорреляционная решётка из замера у пульсара – правильная, геометрическая, пугающе красивая.

– Это не просто структура, – продолжила Лейла. – Это три слоя. Первый – описательный. Он содержит… – она запнулась, подбирая аналогию, – карту. Описание физических законов. Наших законов. Как если бы кто-то записал таблицу умножения, только вместо чисел – тензоры кривизны, калибровочные поля, фундаментальные взаимодействия. Кто бы ни написал это – он знает нашу физику. Или, точнее… физика, которую мы знаем, является подмножеством того, что записано в первом слое.

Тишина за столом. Рин смотрела на проекцию, Нкези – на стену, Маркус – на Лейлу. Савченко чистил яблоко.

– Второй слой, – продолжила Лейла, – мы расшифровали частично. Со-хи?

Юн Со-хи встала. Не резко – медленно, как будто каждое движение стоило усилия. Она стояла перед голографической проекцией, маленькая, прямая, с лицом, на котором ничего нельзя было прочитать, кроме одного: она боялась. Тихо, глубоко, профессионально – но боялась.

– Второй слой – технический, – сказала Со-хи. Голос – ровный. Паузы – длинные. – Он содержит… производные. Следствия из первого слоя. Математические выводы, которые вытекают из описания физических законов, но которые мы сами ещё не сделали. – Она замолчала. Четыре секунды. – Некоторые из этих выводов имеют инженерные приложения.

– Конкретнее, – сказал Коваль.

Со-хи посмотрела на Лейлу. Лейла кивнула.

– Мы нашли принцип, – сказала Со-хи. – Математический принцип, описывающий возможность локальной модификации метрики пространства-времени. Изменения кривизны. Направленного. Контролируемого.

Тишина.

– Переведите, – сказал Коваль. Не грубо – прямо.

– Двигатель, – сказала Лейла. Она не смогла сдержаться – перехватила у Со-хи, потому что ей нужно было объяснять, нужно было говорить, нужно было проговорить вслух то, что крутилось в её голове. – Нет, подожди, не двигатель – принцип движителя. Теоретический. Способ искривлять пространство перед кораблём и выпрямлять за ним. Вместо того чтобы толкать корабль через пространство – двигать пространство вокруг корабля. Это… это как если бы ты не шёл по дороге, а тянул дорогу к себе.

– Варп, – сказала Нкези.

Лейла поморщилась.

– Не… не в том смысле. Не бесконечная скорость, не нарушение причинности. Но – потенциально – тяга без реактивной массы. Без рабочего тела. Без зарядов. Без… – она махнула рукой, обнимая кают-компанию, корабль, сто оставшихся ядерных зарядов, бюджет дельта-V, который таял, как лёд в горячей воде, – без этого.

Тишина стала плотнее. Коваль чувствовал, как она давит – физически, как гравитация, как перегрузка, как вес решений, которые ещё не приняты, но уже сидят в комнате, занимая место и воздух.

– Принцип – теоретический, – повторил он. – Реализуемый?

Лейла и Со-хи переглянулись. Момент, в котором учёный боролся с гражданином, – и Коваль видел это: микросекундную заминку перед ответом, в которой Лейла решала, насколько честной быть.

– Мы не знаем, – сказала Со-хи. – Математика – последовательна. Но между математикой и инженерией – пропасть. Это может быть принцип, который невозможно реализовать с нашими технологиями. Или… – она замолчала.

– Или? – спросил Коваль.

– Или это может быть то, что изменит всё, – тихо закончила Лейла.

Маркус Тран сидел в дальнем конце стола, обхватив кружку кофе обеими руками. Его лицо – открытое, дружелюбное, обаятельное – не изменилось. Он слушал, как слушал всегда: внимательно, с лёгким интересом, без нажима. Пил кофе. Кивал. Но Коваль – потому что Коваль наблюдал всегда, даже когда не хотел – заметил одну вещь: пальцы Трана на кружке были неподвижны. Абсолютно. Не расслаблены – зафиксированы. Как у человека, который контролирует каждую мышцу, потому что если отпустить контроль – руки расскажут то, что не должны.

Коваль отвёл глаза.

– Третий слой, – сказал он. – Вы упоминали три.

– Третий мы почти не прочитали, – ответила Лейла. – Данных пульсара недостаточно. Для полной расшифровки нужны точки с более высокой кривизной – магнетар, чёрная дыра. Но из того, что мы видим… – она снова посмотрела вверх и влево, на невидимый текст на потолке, – третий слой – императивный. Не описание и не вывод. Инструкция.

– Инструкция, – повторил Коваль. Слово повисло в воздухе, как капля пота в невесомости: не падало, не рассеивалось, – висело.

– Мы не знаем, что в ней. Пока – не знаем. Но грамматическая структура третьего слоя отличается от первых двух. Первый описывает. Второй выводит. Третий… приказывает. Или предлагает. Или инструктирует. – Лейла помолчала. – Мы пока не можем отличить приказ от предложения. Для этого нужна семантика, которой у нас нет.

– И для семантики, – закончил Коваль, – нужны новые замеры.

– Да.

Савченко доел яблоко. Положил огрызок на стол – аккуратно, рядом с планшетом, на котором светилась таблица доз. Зелёные и жёлтые строки.

– Вопрос, – сказал он. Мягко. – Этот принцип движителя. Технический вывод из послания. Его можно передать? На Марс? На Землю?

Тишина. Все поняли вопрос. Не «можно ли физически» – передатчик работал, задержка – часы, но работал. А «можно ли – стоит ли – имеем ли мы право».

– Да, – сказала Лейла. – Технически – да. Математическое описание принципа – компактное, несколько килобайт. Можно передать в одном пакете.

– И тогда, – продолжил Савченко, всё тем же мягким голосом, – на Марсе будут знать принцип движителя без реактивной массы. И на Земле – если перехватят. И в Поясе. И все начнут работать над реализацией. И тот, кто реализует первым…

Он не закончил. Не нужно было.

Тот, кто реализует первым, получит военное преимущество, которое невозможно компенсировать: бесконечная дельта-V, бесконечная подвижность, бесконечная дальность. Корабли, которым не нужно топливо. Корабли, которые могут быть где угодно, когда угодно. Корабли, которые делают орбитальную механику – столетиями определявшую стратегию космической войны – устаревшей.

Равновесие – MAD, взаимное гарантированное уничтожение, на котором держался мир между Землёй, Марсом и Поясом, – рухнет. Не через десятилетия. Через годы. Может – через месяцы.

– Нет, – сказал Коваль.

Все посмотрели на него.

– Я не передаю технические данные второго слоя до завершения миссии. Ни на Марс, ни кому-либо ещё. Полное информационное эмбарго на содержание послания.

Пауза.

– Капитан, – Рин. Голос – нейтральный, без окраски. – Это нарушение приказа. Нам приказано передавать результаты по мере получения. Протокол «Палимпсест», параграф четыре.

– Я знаю параграф четыре.

– Вы знаете, что нарушение протокола секретной миссии – трибунал?

– Знаю.

Рин посмотрела на него. Не с одобрением, не с осуждением – с оценкой. Как смотрела на узел, который мог выдержать нагрузку, а мог лопнуть. Потом отвернулась. Рин не спорила. Рин не поддерживала. Рин – констатировала.

– Со-хи, – сказал Коваль. – Ваше мнение.

Юн Со-хи молчала шесть секунд. Коваль считал.

– Если мы передадим технические данные, – сказала она наконец, – мы потеряем контроль над тем, как они будут использованы. Мы – двадцать три человека на корабле в глубоком космосе – единственные, кто знает полный контекст. Мы знаем, что принцип движителя – побочный продукт, а не суть послания. Суть – в третьем слое, который мы не прочитали. Если передать побочный продукт без контекста… – она замолчала. Потом: – Это как найти рецепт динамита в середине книги по геологии и послать рецепт без книги.

– Поддерживаете эмбарго? – спросил Коваль.

– Поддерживаю. С оговоркой.

– Какой?

– Мы должны прочитать третий слой. Прежде чем решать, что делать с первыми двумя. Потому что если третий слой – инструкция, и инструкция предполагает использование принципов второго слоя, тогда вырывать второй слой из контекста – не просто опасно. Это… некомпетентно.

Коваль посмотрел на остальных. Нкези – лицо каменное, глаза на стене. Она не имела мнения, и не притворялась. Маркус – кивнул, спокойно, как будто решение его устраивало. Савченко – вертел в руках нож, которым чистил яблоко, и не смотрел ни на кого.

– Решение принято, – сказал Коваль. – Протокол передачи данных: только навигационные отчёты и подтверждение статуса экипажа. Научные результаты – на борту. До завершения миссии или до моего прямого приказа. Вопросы?

Вопросов не было.

Маркус встал, собрал кружки – свою и чужие – и пошёл к утилизатору. По пути задержался у стола Со-хи, наклонился, спросил что-то вполголоса. Со-хи покачала головой. Маркус кивнул, улыбнулся, пошёл дальше.

Коваль смотрел ему в спину. Широкие плечи, уверенная походка, кружки в руках – человек, который помогал, заботился, вписывался. Который знал, что на «Розеттском камне» только что было принято решение не передавать данные, способные изменить баланс сил в Солнечной системе. И который – Коваль был почти уверен, почти, не до конца, потому что уверенность без доказательств опаснее неведения – работал не только на экипаж.

Он отвернулся.

Три дня спустя. День сто первый.

Корабль шёл к магнетару – далёкому, невидимому, существующему пока только как точка на карте и число в маршрутном расчёте Нкези. Факелы работали – три десятых g, постоянная тяга, экономный режим. Мир на борту восстановил рутину: вахты, приёмы пищи, ремонтные работы, сон. Рин и Вернер вышли на замену термоблоков радиатора – восемь часов в скафандрах, на внешней обшивке, с видом на бесконечность; радиатор поднялся до восьмидесяти шести процентов. Рин вернулась молча, с маркерной лентой вокруг запястья вместо браслета – привычка, которая была старше, чем Коваль мог предположить.

Лейла не выходила из лаборатории. Спала урывками – два часа, три, – просыпалась, работала, засыпала снова, прямо в кресле, в три десятых g, голова откинута, рот приоткрыт, данные на экране перед закрытыми глазами. Со-хи работала рядом – тише, размереннее, но так же неотрывно: двое учёных, запертых в комнате с загадкой, которая становилась страшнее с каждым расшифрованным фрагментом.

На третий день Коваль зашёл в лабораторию ночью – двадцать три тридцать по бортовому, когда корабль спал, коридоры пустели, освещение переходило в красный режим. Лейла не спала. Она сидела перед проекцией, обхватив колени руками, и смотрела.

Проекция была новой – не спектрограмма, не корреляционная карта. Что-то другое: трёхмерная структура, похожая на… Коваль не мог подобрать слово. Кристалл? Сеть? Нейронная карта? Узлы, соединённые линиями, слои, переплетённые друг с другом, и в каждом узле – число, меняющееся в реальном времени, пульсирующее, как сердцебиение.

– Что это? – спросил он.

Лейла не повернулась. Голос – тихий, непохожий на её обычный «быстрый-сбивчивый». Задумчивый.

– Первый слой. Полная реконструкция. То, что мы расшифровали у пульсара плюс предварительные данные Юпитера и Койпера. Это… – она помолчала, – описание реальности. Не нашей физики – реальности. Того, что лежит под физикой. Под квантовой механикой, под общей теорией относительности, под всем, что мы знаем. Фундамент.

Коваль молчал. Он не понимал – не мог понять, не хватало образования, не хватало языка, – но он чувствовал. Чувствовал масштаб того, что висело в воздухе перед Лейлой. Это было больше корабля. Больше миссии. Больше войны между Землёй, Марсом и Поясом.

– А второй слой? – спросил он.

– Второй – следствия. Технические приложения. Движитель – только одно из них. Есть ещё четыре. Мы расшифровали два из четырёх.

– Что в них?

Лейла повернулась к нему. Глаза – тёмные, расширенные, блестящие. Не от слёз – от того, что она видела.

– Второе – принцип управления ядерным распадом. Не деление, не синтез – перестройка ядер. Трансмутация, если хочешь. Теоретически – превращение любого элемента в любой другой.

Коваль почувствовал, как что-то сдвинулось у него внутри. Не мысль – ощущение. Как будто пол под ногами наклонился на полградуса, и весь мир соскользнул в сторону.

– Трансмутация, – повторил он.

– Да. Превращение свинца в золото, если тебе нужна метафора. Но это метафора для детей. На самом деле – превращение чего угодно во что угодно. Руда, отходы, порода – в любой элемент. Включая…

– Включая оружейные материалы.

Лейла не ответила. Ей не нужно было. Включая плутоний. Включая обогащённый уран. Включая изотопы, которые сейчас – редкие, дорогие, контролируемые – были единственным ограничителем ядерного оружия в Солнечной системе. Убери ограничитель – и каждый астероид станет арсеналом.