Палимпсест

Тень появилась на оптическом канале. Не объект – тень: участок неба, где звёзд было чуть меньше, чем должно быть. Как если бы что-то загораживало их. Маленькое, неяркое, на пределе разрешения – но Маркус сидел перед этими экранами каждый день, четыре месяца, и знал звёздное поле, как знают лицо: не по точкам, а по общему ощущению. Что-то было не так.

– Капитан, – сказал он по интеркому. – Оптическая аномалия. Сектор четыре-один, пеленг двести семнадцать. Затемнение – возможное перекрытие звёзд объектом. Размер… – он считал, – угловой размер – около двух угловых секунд. При нашей дистанции – это объект порядка… – калькулятор, пальцы, – порядка пятидесяти-ста метров. Или ближе и меньше. Или дальше и больше.

– Инфракрасный?

– Невозможно определить. Фон слишком высок. Если объект холодный – он утонет.

– Радар?

– Выключен. Помехи для замера.

– Понял. – Голос Коваля – без изменений, без ускорения. – Нкези?

Нкези открыла глаза. На секунду – только на секунду, – посмотрела на сенсорный экран. Потом – закрыла.

– Не вижу. Сектор четыре-один – за пределами зоны приливного мониторинга. Если он далеко – я не почувствую.

– Тран, идентификация.

– Невозможна, капитан. Магнитное поле искажает всё. Это может быть корабль. Может – обломок. Может – магнитная аномалия, линзирующая свет и создающая ложное затемнение. У магнетаров бывают магнитные «петли» – выбросы поля, которые фокусируют фотоны. Они выглядят как… как тень.

– «Прометей»?

Маркус помолчал. Три секунды.

– Если «Прометей» – он шёл холодным. Двигатели выключены, радиаторы свёрнуты. Тепловой след – ниже фона. Оптический – минимальный. На этом расстоянии, в этом фоне, – практически невидим.

– Если это «Прометей», – сказал Коваль, – и если он включит двигатели – мы увидим?

– Инфракрасный след маршевых двигателей – да. Через фон – с задержкой в секунды, но увидим. Если включит маневровые – может быть, нет. Маневровые факелы слишком слабы.

– А если он выстрелит?

Тишина. Маркус знал ответ – и Коваль знал, что Маркус знал.

– Рейлган в магнитном поле десять в девятой гаусс, – сказал Маркус, – непредсказуем. Снаряд – проводник, он несёт заряд. Магнитное поле отклоняет проводник с током. На расстоянии в десять тысяч километров отклонение – сотни метров. Рейлган бесполезен.

– Лазер?

– Магнитное поле не влияет на фотоны напрямую. Но вакуумное двулучепреломление – квантовый эффект, при сильных полях свет расщепляется на два луча с разной поляризацией. На десяти тысячах километров – пучок размоется. Эффективность – процентов десять от номинальной.

– То есть – десять процентов мощности всё равно доходит, – сказал Коваль.

– Десять процентов нашего лазера – это прожог обшивки за тридцать секунд вместо трёх. Терпимо, если знать, откуда бьют, и маневрировать. – Пауза. – Но мы не маневрируем. Мы на замере.

Двадцать третья минута. Двадцать четыре минуты до конца штатного времени. Тень – на экране, неподвижная, неопознанная, может быть – ничто, может быть – враг, может быть – смерть.

Коваль смотрел на экран. Тень. Два угловых секунды. Объект или артефакт. Корабль или петля магнитного поля. Жизнь или физика.

– Нкези, – сказал он. – Варианты.

Нкези ответила с закрытыми глазами.

– Вариант один: прервать замер, запустить факелы, уходить. Потеря – двадцать четыре минуты данных. Два заряда на разгон. Если тень – ничто, мы потратили данные и топливо впустую.

– Вариант два?

– Продолжить замер. Если тень – корабль, и если он атакует – у нас нет времени на уклонение. Замер = неподвижность. Неподвижность = мишень.

– Вариант три?

Нкези открыла глаза. Посмотрела на него. Впервые за весь замер – прямо, не через экраны.

– Призрачный манёвр.

– Объясни.

– У нас на борту – восемнадцать тонн отработанных расходников. Пустые контейнеры, металлический лом, запасные пластины обшивки. Я могу сбросить три-четыре тонны через грузовой шлюз на баллистической траектории – без двигателей, только начальный импульс от декомпрессии шлюза. Металлические объекты в магнитном поле магнетара – видимы на любом сенсоре. Они будут выглядеть как… – она помедлила, подбирая слово, – как торпеда. Или как второй корабль. Или как обломки разрушения. На любом разумном расстоянии – магнитное поле исказит сигнатуру до неузнаваемости. Если тень – корабль, и он видит наш «выброс» на встречном курсе, – он не знает, что это мусор. Он должен предположить худшее. Отвернуть. Или хотя бы подождать.

– Время?

– Сброс – две минуты. Подготовка шлюза – три. Итого пять. Мы теряем пять минут замера на подготовку.

– Если тень – ничто?

– Мы теряем четыре тонны мусора и пять минут. Некритично.

Коваль посмотрел на таймер. Двадцать пятая минута. Двадцать два до конца штатного замера. Минус пять на подготовку. Минус три – запас Рин. Оставалось четырнадцать «чистых» минут данных.

– Хассани, – сказал он по интеркому. – Если мы потеряем пять минут замера – критично?

Пауза. Лейла считала.

– Мне нужно минимум тридцать пять минут чистых данных для полноценного второго фрагмента. Сейчас – двадцать. Если потеряю пять – нужно ещё двадцать. Итого – замер до сорок пятой минуты. – Она помолчала. – Рин говорит, что пятьдесят – предел. Значит, запас – пять минут. Вместо трёх. Лучше, не хуже.

Коваль не понял. Потом – понял: пять минут паузы на сброс мусора не входили в «время на орбите». Криостат продолжал работать, интерферометры стояли на паузе, но корабль оставался на орбите. Время шло. Деградация шла. Значит, «пять минут паузы» – это пять минут из бюджета Рин, потраченных не на данные, а на призрачный манёвр. Итого: пятьдесят минут на орбите, из них сорок пять – замер, пять – подготовка и сброс.

– Нкези, – сказал Коваль. – Делай.

Грузовой шлюз находился в корме – между реакторным отсеком и маршевыми двигателями. Нкези не могла покинуть мостик – она вела корабль. Коваль – тоже. Задачу выполнял Чжоу – инженер второй смены, крупный, неразговорчивый, с тазом, который не пролезал в сервисные каналы (из-за чего Рин привлекла Вернера для замены клапана 17-Б, а не его), но который умел работать с грузовым оборудованием так, как иные люди умеют дышать: не думая.

Чжоу загрузил шлюз за четыре минуты – на минуту быстрее расчётного. Три тонны шестьсот килограммов: пустые контейнеры из-под расходников, обрезки обшивочных пластин, два неисправных блока управления (которые Рин разрешила списать с болью в голосе и с отметкой в журнале: «БУ-7 и БУ-14, списаны по распоряжению капитана, причина – тактическая необходимость, состояние – неремонтопригодны после магнитных повреждений»), и – главное – двести килограммов стальных болтов. Запасные. Стандартные. Каждый – ферромагнитный объект, который в поле магнетара превращался в антенну: намагничивался, вращался, излучал в радиодиапазоне. Двести килограммов болтов, рассеянных декомпрессией шлюза, – это облако из тысяч маленьких «передатчиков», каждый из которых кричал на любом сенсоре, способном слышать.

– Шлюз готов, – доложил Чжоу.

– Нкези, вектор сброса?

– По пеленгу тени. Двести семнадцать. Декомпрессия даст начальную скорость – около пяти метров в секунду. Достаточно. Рассеивание в магнитном поле – через десять минут облако вырастет до двух километров в диаметре. Каждый объект – видим.

– Сброс.

Щелчок. Далёкий, приглушённый: грузовой шлюз открылся, атмосфера вытолкнула содержимое, шлюз закрылся. Три секунды. Три тонны шестьсот килограммов металла и мусора вылетели в пространство, подхваченные магнитным полем магнетара, – и начали свой танец: каждый болт, каждый обрезок, каждый контейнер намагнитился, закрутился, выстроился по силовым линиям, – и облако засияло. Не для глаза – для сенсоров. Шум. Яркий, неразборчивый, пугающий шум на всех частотах: радио, инфракрасный, оптический.

– Сброс выполнен, – сказала Нкези. – Облако – на траектории к сектору четыре-один. Время пересечения зоны тени – восемь минут.

– Тень?

– Без изменений. – Маркус. – Ни реакции, ни движения. Если это корабль – он ждёт. Или не видит.

– Или это не корабль, – сказала Нкези.

– Или это не корабль, – согласился Маркус.

Тридцатая минута. Интерферометры вернулись к работе. Данные потекли снова.

Корабль пел, и Нкези пела с ним.

Не вслух – внутри. Она считала: четыре-восемнадцать, четыре-восемнадцать, каждый оборот – отметка, каждая отметка – проверка. Тело – гироскоп. Уши – акселерометры. Кожа – датчик магнитного поля. Она была кораблём, а корабль был ею, и граница между ними стёрлась, как стирается граница между рукой и инструментом, когда работаешь достаточно долго.

Приливные силы тянули. Не сильно – на триста километров от нейтронной звезды сила была ощутима, но не болезненна: разница гравитации между макушкой и ступнями составляла около половины процента, и тело воспринимало это как лёгкую асимметрию, перекос, – не головокружение, а скорее ощущение, что ты стоишь на чуть наклонённой палубе. Нкези использовала это: наклон – данные, данные – курс, курс – жизнь. Простая цепочка, замкнутая на её нервной системе.

Звёздный датчик номер четыре отключился на тридцать второй минуте. Два из пяти. Рин сообщила по интеркому – сухо, без комментариев. Нкези кивнула, хотя Рин не могла видеть: кивок был для себя. Два датчика. Три рабочих. Достаточно для грубой навигации. Не достаточно для точной. Значит – больше тело, меньше приборы. Нкези закрыла глаза.

Тридцать пятая минута.

– Хассани, статус данных?

– Тридцать пять минут чистого замера, – голос Лейлы – быстрый, сосредоточенный, с той дрожью, которая означала не страх, а возбуждение. – Второй фрагмент – семьдесят процентов. Обертонная структура – полная на втором уровне. Третий уровень – проявляется. – Она замолчала. – Адриан, данные… необычные. Не как у пульсара. Плотнее. Сложнее. Как если бы первый фрагмент был оглавлением, а этот – главой.

– Сколько ещё?

– Минимум – до сороковой. Оптимально – до сорок пятой. Каждая дополнительная минута – экспоненциальный прирост. Не линейный. Последние минуты – самые ценные.

– Рин?

– Навигация – на грани, – голос Рин. – Резервный гироскоп – прецессия выросла до четырёх процентов. Тренд – ускоряющийся. По моей оценке, пятьдесят минут – потолок. На пятидесяти я теряю контроль. Не «рискую потерять» – теряю.

– Нкези?

– Веду. – Одно слово. Глаза закрыты. Пальцы на панели. Тело – чуть наклонено вправо. Она не говорила «справлюсь» или «держусь» – она вела. Этого было достаточно.

Тридцать восьмая минута. Тень на экране – без изменений. Облако болтов прошло через сектор четыре-один шесть минут назад – и ничего не произошло. Тень не отреагировала. Не отвернула. Не включила двигатели. Либо – не корабль. Либо – корабль, который знал, что болты – мусор. Либо – корабль, которому было всё равно.

Коваль выбрал первый вариант. Не потому что верил – потому что не мог позволить себе роскошь паранойи. Паранойя парализует. Командир, который видит врагов везде, – не командир, а жертва.

Сороковая минута.

Корабль пел – громче. Или казалось, что громче, потому что слух привык, и мозг перестал фильтровать, и нота – та самая, единственная, бесконечная – влезла в голову и отказывалась уходить. Покалывание стало жжением, жжение – зудом, зуд – болью: не острой, тупой, разлитой, по всему телу, как если бы кожа стала тоньше и нервы подошли к поверхности. Озон жёг глаза. Вернер в инженерном кашлял – раздражение слизистых. Савченко по интеркому, негромко: «Дозиметрия – четырнадцать миллизивертов в час. Выше пульсара. Ожидаемо: магнетар – источник жёсткого гамма-излучения при вспышках. Текущий уровень – фоновый. Если вспыхнет – нам конец. Но вспышка – стохастическое событие. Вероятность за сорок семь минут – около одного процента.»

Один процент. Русская рулетка с барабаном на сто патронов. Коваль принял. Альтернатива – не лететь к магнетарам. Альтернатива осталась на Марсе, четыре месяца назад.

Сорок вторая минута.

– Рин, статус навигации?

– Резервный гироскоп – прецессия шесть процентов. Звёздные датчики – два из пяти. – Её голос. Тот, который он слышал у Рин только дважды: спокойный не от уверенности, а от понимания, что спокойствие – единственное, что осталось. – Капитан, я рекомендую завершить замер. Сейчас.

– Хассани?

– Мне нужно ещё три минуты. Три. – Голос Лейлы – быстрый, напряжённый, с той ноткой отчаяния, которую она контролировала, но не могла спрятать. – Третий уровень обертонов – вот-вот развернётся. Я вижу его край. Три минуты – и я его возьму.

Коваль посмотрел на Нкези. Она сидела с закрытыми глазами, и – он увидел – её лицо блестело. Не от пота – от напряжения: мышцы лица были сведены, как у человека, который поднимает тяжесть на пределе сил. Она держала корабль на орбите – вручную, без приборов, телом, – и каждая минута забирала что-то из неё, что-то, чему он не знал названия, но что было конечно.

– Две минуты, – сказал Коваль. – Не три. Рин, держишь две?

Пауза. Долгая. Рин считала.

– Две – да. На пределе. На сорок четвёртой минуте я прерываю замер сама. Без команды. Без дискуссий. Это не обсуждается, капитан.