Палимпсест

Эдуард Сероусов

Палимпсест

Часть I: Сигнал

Глава 1: Шум

Исследовательская станция «Кеплер-7», орбита Юпитера День 0

Интерферометр номер семь опять врал.

Лейла Хассани это чувствовала – не разумом, а тем нутряным чутьём экспериментатора, которое приходит после тысяч часов наедине с приборами. Чувствовала, как музыкант чувствует расстроенную струну: данные шли ровно, цифры не дёргались, логарифм правдоподобия укладывался в допуск, – но что-то было не так. Как будто прибор пел чисто, но не ту ноту.

Она сидела в лабораторном модуле «Кеплер-7» – цилиндре шести метров в диаметре и четырнадцати в длину, набитом оборудованием так плотно, что развернуться можно было только у входного люка. Криогенные интерферометры – двенадцать штук, связанных в решётку, – занимали две трети объёма: чёрные цилиндры в коконах теплоизоляции, оплетённые пуповинами кабелей и охлаждающих магистралей. Они выглядели как органы какого-то механического зверя, извлечённые и разложенные для вскрытия. Температура внутри каждого – девять милликельвинов. Почти абсолютный ноль. Почти – потому что абсолютный ноль недостижим, и это «почти» было полем битвы, на котором Лейла провела последние двенадцать лет жизни.

Гул. Постоянный, низкочастотный, на грани слышимости – криогенные компрессоры гнали жидкий гелий по контурам охлаждения, и этот звук стал для Лейлы тем же, чем шум прибоя для жителя побережья: фоном существования, который замечаешь, только когда он пропадает. Лаборатория пахла озоном и чем-то кисловатым – утечка из биореактора жизнеобеспечения двумя модулями выше, которую обслуживающий персонал станции обещал устранить уже третью неделю. Не устранят. На «Кеплере-7» всё работало на пределе ресурса, от фильтров рециркуляции до подшипников в центрифугах. Бюджетное финансирование и шестнадцать месяцев автономки – станция разваливалась с достоинством бывалого пьяницы: медленно, привычно, не привлекая внимания.

Лейла подтянула перчатки. Тонкие, лабораторные, но пальцы всё равно не слушались: в модуле было плюс восемь по Цельсию. Система терморегуляции экономила каждый ватт, и лаборатория, с её криогенными аппетитами, отбирала тепло у собственного воздуха. Лейла давно перестала жаловаться – натянула второй свитер под рабочий комбинезон и смирилась. Холод был ценой точности. Она была готова платить.

– Седьмой снова плывёт, – сказала она, ни к кому не обращаясь.

Рахим Каземи, её ассистент – постдок с кафедры метрологии Тегеранского университета, двадцать шесть лет, борода не по уставу станции и раздражающая привычка перепроверять её расчёты, – поднял голову от своего терминала в дальнем конце модуля.

– Какой канал?

– Боковой. Фазовый сдвиг на полпроцента. – Лейла вывела график на голографический дисплей между ними: синяя линия, почти идеально горизонтальная, с едва заметным изгибом, как позвоночник человека, который слишком долго сидел в одной позе. – Вот. Видишь?

Рахим прищурился.

– Это в пределах допуска.

– Это на краю допуска. Неделю назад было в центре.

– Может, дрейф от криостата. Мы меняли гелий во вторник, если помнишь, давление в контуре прыгнуло, я записал…

– Нет, подожди. – Лейла подняла руку. Привычка, за которую студенты в Тегеране прозвали её «Дирижёр»: она обрывала собеседника жестом, как будто останавливая оркестр посреди такта. – Давление прыгнуло на шестнадцать миллибар. Это сдвинуло бы фазу на ноль-ноль-три процента. Я вижу ноль-пять. Разницу надо искать в другом месте.

Рахим откинулся в кресле – насколько позволял ремень, пристёгивавший его к сиденью. Станция вращалась, давая три десятых g, и всё, что не было закреплено, имело привычку медленно уплывать к стенке. Кружка с чаем (холодным, как всё в этом модуле) покачивалась на магнитной подставке у его локтя.

– Лейла, мы калибруем третий день. Замер через шесть часов. Если начнём разбирать седьмой сейчас…

– Я не говорю разбирать. Я говорю – отметить и мониторить. Если дрейф систематический, я хочу знать до замера, а не после.

Она отвернулась к экрану, и Рахим, знавший эту спину – прямую, с чуть приподнятым левым плечом, развёрнутую как стена, – понял, что дискуссия окончена. Не потому что Лейла была тираном. Потому что она была Лейлой, и когда дело касалось приборов, спорить с ней было всё равно что спорить с гравитацией: можно, но бесполезно.

Она знала свои интерферометры. Каждый из двенадцати – как мать знает детей: по характеру, по капризам, по тому, как они ведут себя, когда «болеют». Третий выдавал лёгкий дребезг на частоте восемнадцать герц – микровибрация от насоса охлаждения, неустранимая, но предсказуемая; Лейла написала фильтр, вычитавший её с точностью до четвёртого знака. Девятый был самым стабильным – «отличник», как она его называла, – и она использовала его как референс для остальных. Седьмой… седьмой был проблемным ребёнком. Капризничал при малейших вибрациях, чувствовал магнитные поля, которые остальные игнорировали, и дрейфовал при изменении температуры на тысячные доли градуса. Но именно поэтому он был самым чувствительным. Когда седьмой давал чистый сигнал, это был лучший прибор на станции. А может, и во всей Солнечной системе.

Сейчас он не давал чистый сигнал. Сейчас он что-то видел.

Лейла провела следующие сорок минут за рутиной, которая выглядела бы безумием для стороннего наблюдателя: она последовательно отключала и включала каналы решётки, следя за фазовым сдвигом седьмого, как врач прослушивает сердце, поворачивая пациента то на один бок, то на другой. Записывала. Строила графики. Бормотала по-фарси – yek, do, se, chahâr – пересчитывая значения в уме быстрее, чем терминал на экране. Рахим следил за ней краем глаза, но не вмешивался. Он научился распознавать моменты, когда Лейла переставала быть человеком и превращалась в продолжение своих приборов: тем же холодным, точным, бесчувственным инструментом.

Потом она остановилась.

Пальцы замерли над клавиатурой. Глаза – вверх и влево, будто читала что-то на потолке, невидимое остальным.

– Рахим.

– Да?

– Подойди. Посмотри на это.

Он отстегнулся и подплыл – в трёх десятых g тело двигалось странно, ни ходьба, ни полёт, нечто среднее, к чему он так и не привык за четыре месяца на станции. Схватился за поручень у её терминала, заглянул через плечо.

На экране были два графика. Верхний – фазовый сдвиг седьмого интерферометра за последние четырнадцать дней. Нижний – кривизна пространства-времени в точке расположения станции, рассчитанная по эфемеридам Юпитера, его спутников и Солнца.

– И? – спросил Рахим.

– Смотри на форму.

Он смотрел. Две кривые. Разные масштабы, разные единицы. Но…

– Они похожи, – сказал он осторожно.

– Они не похожи. Они коррелируют. – Лейла вывела третью линию – разность, нормированную по амплитуде. Почти горизонтальная. Почти ноль. – Коэффициент корреляции: ноль-девяносто три. За четырнадцать дней.

Рахим молчал. В науке бывают моменты, когда числа говорят что-то настолько ясное, что мозг отказывается слышать – не потому что не понимает, а потому что понимает слишком хорошо.

– Это систематика, – сказал он наконец. – Какой-то внешний фактор. Температура, вибрация…

– Коррелирующие с кривизной пространства-времени? – Лейла посмотрела на него. Тёмные глаза, в которых он впервые увидел не раздражение и не нетерпение, а что-то другое. Растерянность. – Рахим, какой физический процесс на станции коррелирует с приливным тензором Юпитера?

– Приливные деформации корпуса?

– Я проверила. Деформации есть – нано-масштаб. Не дают такой амплитуды. И не в фазе.

– Тогда магнитное поле Юпитера…

– Совпадение по фазе – двадцать три процента. Не то.

– Тогда… – он запнулся.

– Тогда, – повторила Лейла, и голос у неё стал тем особенным голосом, которым она говорила на конференциях, когда знала, что права, и знала, что ей не поверят, – постоянная тонкой структуры в точке расположения нашего интерферометра меняется. Систематически. И эти изменения коррелируют с локальной кривизной метрики.

Тишина. Гул компрессоров. Далёкий, на грани слышимости, стук – на станции что-то ремонтировали. Всегда что-то ремонтировали.

– Лейла, – Рахим выбирал слова, как сапёр выбирает, куда поставить ногу, – ты сейчас говоришь, что фундаментальная константа – не константа?

– Я говорю, что четырнадцать дней данных с одного – одного! – интерферометра показывают корреляцию, которой не должно быть. Это может быть ошибка прибора, которую я не нашла. Может быть систематика, которую я не учла. Может быть…

Она замолчала.

– Может быть – что? – спросил Рахим.

– Нет. Рано. Я сначала проверю.

Проверка заняла остаток дня и всю ночь. Лейла отменила плановый замер – Рахим запротестовал, потому что окно для наблюдения Ио в конъюнкции с Европой закрывалось через двенадцать часов, и она ответила: «Ио никуда не денется. Это – может» – и он не стал спорить, потому что за четыре месяца совместной работы выучил: если Лейла отменяет наблюдение, значит, она увидела что-то страшнее пропущенного окна.

Она работала методично. Сначала – исключение приборных артефактов: отключила седьмой интерферометр полностью, провела тест на остальных одиннадцати. Корреляция упала – до ноль-семидесяти восьми на каждом по отдельности, но при когерентном суммировании всех одиннадцати… ноль-девяносто один. Почти столько же, сколько на одном седьмом, но из одиннадцати независимых источников.

Это убивало гипотезу приборной ошибки. Один прибор может врать. Одиннадцать, врущих одинаково и в фазе – это не ошибка. Это сигнал.

Затем – исключение внешних факторов. Температура модуля – нет. Магнитное поле – нет. Космические лучи – нет (проверила по данным детектора на внешней обшивке). Солнечный ветер – нет. Микрометеоритные удары – нет. Вибрация от систем станции… она потратила на это четыре часа, разобрав спектр вибрации по компонентам и наложив на кривизну, – нет.

Рахим уснул в кресле около трёх ночи по бортовому времени. Лейла не заметила. Она была в том состоянии, которое её муж – бывший муж – называл «туннель»: мир сужался до экрана и данных, тело переставало существовать, время теряло значение. Холод перчаток, онемевшие кончики пальцев, сухость в глазах – всё это регистрировалось где-то на периферии сознания и откладывалось на потом. Потом никогда не наступало, пока она не заканчивала.

К пяти утра она закончила исключения и осталась с тем, с чего начала: корреляция ноль-девяносто три на седьмом, ноль-девяносто один на когерентной сумме. Вариация постоянной тонкой структуры, отслеживающая кривизну пространства-времени в окрестности станции.

Альфа – постоянная тонкой структуры, примерно одна сто тридцать седьмая – определяла силу электромагнитного взаимодействия. Она входила в каждое уравнение, описывающее, как свет взаимодействует с материей. Она определяла, почему атомы вообще существуют, почему химия работает, почему звёзды горят. Она была одной из тех констант, которые делают Вселенную такой, какая она есть. Измените альфу на доли процента – и электроны сорвутся с орбит, атомы распадутся, звёзды погаснут или взорвутся.

Альфа не менялась. Альфа – константа. Это было фундаментом, аксиомой, основанием, на котором стояла физика.

Лейла смотрела на экран и видела, как основание дрожит.

Нет. Не дрожит. Дрожь – это хаос, шум, случайность. То, что она видела, было другим. Структурированным. Закономерным. Вариация альфы следовала за кривизной метрики не как случайный процесс, не как отголосок какого-то физического эффекта – а как функция. Аккуратная, гладкая, дифференцируемая. Как будто кто-то написал уравнение, связывающее одно с другим.

Как будто кто-то написал.

Она откинулась в кресле и посмотрела вверх – на потолок модуля с его переплетением труб и кабель-каналов, на конденсат, собиравшийся каплями в углах, на мигающий жёлтым индикатор вентиляции, который она просила починить ещё в прошлом месяце. Обычный потолок обычной научной станции. Ничего сверхъестественного. Ничего, что объясняло бы дрожь в её руках.

– Рахим.

Он не проснулся.

– Рахим!

Вздрогнул, дёрнул головой, уставился на неё мутными глазами.

– Который час?..

– Пять двенадцать. Подойди.

Он подплыл к ней, на ходу растирая лицо ладонями. Посмотрел на экран. На три графика: вариация альфы, кривизна метрики, их корреляция. Посмотрел на четвёртый – тот, которого не было вечером.

– Что это?

– Это r-квадрат по скользящему окну в двенадцать часов. Смотри. – Лейла показала пальцем, и палец в перчатке чуть дрожал; Рахим заметил и ничего не сказал. – Первые три дня – ноль-восемьдесят. Шум? Может быть. Потом, когда Юпитер подошёл ближе и кривизна возросла – ноль-девяносто. Ноль-девяносто три. Ноль-девяносто пять. Вчера вечером – ноль-девяносто семь.

– Ноль-девяносто семь, – повторил Рахим.

– При увеличении кривизны корреляция растёт. Как будто… – она замолчала, подыскивая слова, и он видел, как её взгляд уходит вверх и влево, к невидимому тексту на потолке, – как будто сигнал усиливается, когда мы ближе к источнику гравитации. Или когда кривизна выше. Или когда… нет, подожди. Это не усиление. Это разрешение. Мы видим больше деталей, когда кривизна растёт. Как если бы текст был написан мелким шрифтом, и гравитация – это лупа.

– Текст, – сказал Рахим.

Она услышала, как он это произнёс – осторожно, как слово на незнакомом языке – и поняла, что сказала вслух то, что обещала себе не говорить.

– Метафора, – поправилась она. – Я имею в виду структуру. Вариация не случайна. Это не белый шум, не розовый шум, не артефакт. Спектр мощности – вот, смотри – имеет чёткие пики. Дискретные. Как обертоны. Как…

– Как язык, – сказал Рахим.

Тишина.

Гул компрессоров. Тиканье конденсата, падающего в лоток. Стук далёкого ремонта.

– Я этого не говорила, – сказала Лейла.

– Ты это подумала.

– Рахим, мне нужно, чтобы ты сейчас был скептиком, а не фантазёром. Мне нужно, чтобы ты нашёл ошибку. Пожалуйста.

Он посмотрел на неё – и увидел, что она действительно просит. Не из вежливости. Из страха. Лейла Хассани, получившая первую публикацию в Physical Review Letters в двадцать четыре года и с тех пор не опубликовавшая ничего, что не выдержало бы десятилетие перепроверок, – боялась. Боялась, что ошибки нет.

– Ладно, – сказал он. – Дай мне данные.

Рахим потратил три часа. Он проверил всё, что проверила Лейла, – и ещё кое-что, чего она не проверила, потому что не подумала: гравитационное влияние самой станции (массой восемнадцать тысяч тонн, она создавала собственную, ничтожную, но ненулевую кривизну), эффект от солнечного паруса на внешней конструкции (микроускорение, меняющее ориентацию интерферометров на нанорадианы), и – он гордился этой идеей – возможное влияние релятивистской прецессии Лензе-Тирринга от вращения Юпитера на поляризацию лазерного луча в интерферометре.

Ничего. Каждый тест вычитал из корреляции доли процента, но основная структура стояла. Ноль-девяносто семь.

Он сидел перед экраном, и Лейла видела, как меняется его лицо – от сосредоточенного скепсиса к замешательству, от замешательства к чему-то, что она узнала, потому что сама прошла это четыре часа назад. Он начинал понимать.

– Это не артефакт, – сказал он. Не вопрос. Констатация.

– Нет.

– И не известный физический эффект.

– Не известный мне. Не известный тебе. Может быть, кто-то…

– Лейла. Если бы кто-то обнаружил зависимость альфы от кривизны, мы бы знали. Это была бы нобелевка. Десять нобелевок.

– Или мы видим то, чего нет, и через неделю найдём ошибку, и оба будем благодарны, что не отправили статью.

Рахим посмотрел на неё.

– Ноль-девяносто семь, – сказал он.

– Да.

– С одиннадцати независимых каналов.

– Да.

– При нарастающем разрешении с ростом кривизны.

– Да.

Он провёл ладонью по лицу.

– Что ты хочешь делать?

Лейла повернулась к терминалу и вызвала карту Солнечной системы – схематичную, с орбитами и текущими положениями планет. Юпитер мигал зелёным – они были здесь. Далеко в стороне – Марс. Ещё дальше – Земля. Пояс – россыпь точек между Марсом и Юпитером.

– Юпитер даёт нам кривизну десять в минус шестнадцатой степени. – Она говорила быстро, пальцы летали по клавиатуре, выводя числа рядом с объектами на карте. – Нейтронная звезда – десять в минус восьмой. Магнетар – десять в минус пятой. Чёрная дыра… – пальцы остановились. – Единица. Чёрная дыра даёт кривизну порядка единицы на горизонте. Разница с Юпитером – шестнадцать порядков. Шестнадцать.

– И?

– И если разрешение растёт с кривизной – если мы видим больше «обертонов», больше структуры, когда кривизна выше, – тогда то, что мы видим здесь, у Юпитера… это одна буква. Может, даже не буква. Часть буквы. Элемент шрифта. А чтобы прочитать слово, нужно…

– Нейтронная звезда.

– Как минимум. А чтобы прочитать… – она запнулась, как будто слово застряло в горле, – предложение… чёрная дыра.

Рахим молчал долго. За стеной – мерный щелчок клапана, регулирующего поток хладагента. Капля конденсата, сорвавшаяся с потолка, медленно – медленнее, чем на Земле – пролетела между ними и впиталась в ткань обивки пола.

– Ты сейчас говоришь, – произнёс он, – что в вариациях фундаментальной константы есть структура, и для её чтения нужно отвезти интерферометры к горизонту событий чёрной дыры.

– Я говорю, что данные это предполагают. Я говорю, что четырнадцать дней наблюдений – это мало, и нужна независимая проверка, и я могу ошибаться, и статистика может быть случайностью, и… – голос у неё ускорялся, слова наползали друг на друга, как обычно, когда она одновременно говорила и думала, – и мне нужно больше данных. Но не здесь. Не у Юпитера. Здесь я могу подтвердить, что вариация есть, но не могу подтвердить, что она несёт информацию. Для этого нужна другая кривизна. Радикально другая. Нужна… точка сравнения.

– Ближайшая нейтронная звезда – PSR J0437-4715, – сказал Рахим. Он был астрономом до того, как стал метрологом. – Сто пятьдесят два парсека. Или четыреста девяносто шесть световых лет.

– Я знаю, сколько это.

– Лейла, мы не можем долететь до нейтронной звезды.

– Не мы. Кто-нибудь. – Она смотрела на карту, и её взгляд был таким, каким он бывал, когда она видела решение задачи, которую остальные ещё не сформулировали. – Мне нужно отправить это.

Отправка данных заняла два часа.

Не потому, что передача была сложной – лазерный канал связи «Кеплер-7» мог перебрасывать терабайты за минуты. А потому, что Лейла заставила себя остановиться и составить отчёт. Не статью – у неё не было на неё права, не с четырнадцатью днями данных и одной станцией, – а внутренний отчёт для кафедры прецизионных измерений физического факультета Марсианского университета в Бореалисе. Сухой, осторожный, с четырнадцатью оговорками и пятью предложениями по альтернативным объяснениям, каждое из которых она уже опровергла и знала это.

Рахим следил, как она пишет. Она печатала быстро – пальцы в перчатках хуже попадали по клавишам, но она не снимала перчаток: когда Лейла работала, она не замечала неудобств, она замечала только неточности – и останавливалась каждые несколько абзацев, перечитывала, правила. Убирала эмоции. Убирала слово «послание», которое трижды пробралось в текст. Заменяла на «структурированная вариация». Убирала «язык» – заменяла на «дискретный спектр с обертонной структурой». Убирала всё, что могло прозвучать как «я нашла внеземной сигнал в фундаментальных константах», и оставляла только: «я нашла аномалию, которую не могу объяснить».

Это было честнее. И безопаснее. Карьеры заканчивались на меньшем.

– Кому отправляешь? – спросил Рахим, когда она открыла интерфейс связи.

– Шафику. – Профессор Шафик Бенали, заведующий кафедрой, человек, которого Лейла уважала и побаивалась в равных пространствах. Единственный, кому она могла показать данные, не опасаясь, что он либо поднимет панику, либо засмеёт. Шафик сначала проверит. Потом спросит. Потом – если данные устоят – тихо позвонит кому нужно. – И копию – Мэй Чэнь в Голдстоун.

– Мэй Чэнь? – Рахим удивился. – Она же радиоастрономия, не метрология.

– Мэй Чэнь – единственная, кого я знаю, у кого есть доступ к независимой интерферометрической решётке на орбите Сатурна. Другая кривизна. Другие приборы. Если она найдёт то же самое…

Она не закончила. Не нужно было. Если два независимых эксперимента на разных орбитах, с разными приборами, в разных точках гравитационного поля Солнца показывают одну и ту же корреляцию – это не ошибка. Это физика. Новая физика.

Лейла посмотрела на отчёт в последний раз. Двенадцать страниц. Графики, таблицы, код анализа, сырые данные. Всё, что нужно для проверки. Всё, что нужно для того, чтобы кто-то другой – кто-то, у кого нет права на сомнение, кто-то, кто увидит числа свежими глазами, – подтвердил или опроверг.

Палец завис над кнопкой отправки.

– Лейла? – Рахим смотрел на неё. – Всё в порядке?

Нет. Ничего не в порядке. Если она права – а она могла быть права, ноль-девяносто семь, одиннадцать каналов, нарастающее разрешение – то через сорок одну минуту (задержка сигнала до Марса при текущем положении планет) Шафик откроет файл и увидит, что фундаментальная константа – не константа. Что физика, какой её знало человечество, была… приближением. Грубой моделью. Первым слоем текста, под которым – что? Другой текст? Код? Сообщение от кого-то – или чего-то, – кто писал законы Вселенной не как учёный, а как инженер?

Или – и это было хуже – ничего. Ошибка, которую она не нашла. Артефакт, который существовал только в её голове, в её желании увидеть порядок там, где был хаос.

А если и то, и другое? Если порядок – и хаос – это одно и то же?

– В порядке, – сказала она и нажала.

Экран мигнул. Прогресс-бар – мгновенный, данных было мало по меркам лазерной связи. Подтверждение: пакет отправлен. Скорость света. Сорок одна минута до Марса. Плюс время на то, чтобы Шафик прочитал. Плюс время на то, чтобы он перестал материться по-алжирски (его привычка, когда данные противоречили его картине мира). Плюс время на проверку. Минимум два-три часа.

Лейла откинулась в кресле. Ремень впился в плечи. Холод модуля – плюс восемь – навалился разом, как будто тело, освобождённое от задачи, вспомнило, что ему холодно, что оно не ело тринадцать часов, что глаза сухие, а пальцы онемели.

Она сидела перед экраном, на котором мигал зелёный индикатор – пакет принят ретранслятором, летит к Марсу, фотоны по волоконному каналу до орбитального лазера, потом – луч через пустоту, тонкий, невидимый, несущий двенадцать страниц, которые могли не значить ничего. Или – всё.

– Знаешь, что меня пугает? – сказала она негромко.

Рахим молчал. Ждал.

– Не то, что я могу ошибаться. Ошибка – это нормально. Ошибку можно найти и исправить. Меня пугает… – она поискала слово, – устойчивость. Сколько бы я ни проверяла, результат не уходит. Он стоит. Как стена. Как что-то, что не я поставила. Как что-то, что было здесь до меня. До нас.

– Ты устала, – сказал Рахим. – Тебе нужно поспать.

– Наверное.

– Ответ от Шафика придёт часа через четыре. Минимум. Ты успеешь выспаться.

– Наверное.

Она не двигалась. Экран перед ней перешёл в режим ожидания – мягкий голубоватый свет, на котором отражались кривые данных с виртуального рабочего стола. Криогенные компрессоры гудели. Капля конденсата сформировалась в углу потолка, набухла, повисла – и медленно, нерешительно, будто раздумывая, поползла вниз.

Лейла смотрела на неё.

– Рахим.

– Да?

– Если спектр мощности дискретен, – сказала она, и голос был ровным, но очень тихим, как у человека, который говорит не с собеседником, а с самим собой, проверяя, как звучат слова, когда их произносят вслух, – если обертоны реальны, если корреляция с кривизной – функциональная, а не случайная…

– Да?

– То мы не смотрим на аномалию. Мы смотрим на свойство. Свойство пространства-времени, которого нет ни в одной модели. Свойство, которое кодирует информацию.

Тишина.

– И тогда, – Лейла выдохнула, – вопрос не «есть ли здесь сигнал». Вопрос: «кто его передаёт».

Капля оторвалась от потолка и упала. Попала на экран терминала – крошечная прозрачная линза, в которой на долю секунды отразились все кривые, все графики, все числа, которые меняли мир.

Потом она стекла вниз и впиталась в пористое покрытие панели.

Ответ пришёл через четыре часа и двадцать три минуты. Лейла не спала. Лежала в каюте – клетке два на два с половиной метра, с койкой, привинченной к стене, и экраном, который она настроила на уведомления от сервера связи. Не могла спать. Тело требовало – глаза закрывались, мышцы ныли, затылок раскалывался от обезвоживания, – но мозг не давал: прокручивал данные снова и снова, ища ошибку, которой не было, придумывая объяснения, которые не работали, возвращаясь к единственному выводу, который работал и от которого хотелось кричать.