Палимпсест

Уведомление пришло с пометкой «приоритет: критический» – Шафик никогда раньше не использовал эту метку, ни разу за шесть лет их сотрудничества. Лейла вскочила так резко, что забыла про три десятых g и ударилась плечом о потолок. Боль – острая, бытовая, нормальная – вернула в реальность. Она открыла сообщение.

Текста было немного. Шафик был человеком кратким, когда данные говорили громче слов.

«Лейла. Проверил. Дважды. Методология – без претензий. Альтернативные объяснения – исключены в пределах ваших данных. r²=0.97 – статистически значимо. Публикацию не рекомендую до независимого подтверждения.»

Пауза – визуальная, абзац, отбитый пустой строкой.

«Это не я ответил. Это я переслал. См. ниже.»

Ниже было второе сообщение. Не от Шафика. Не от кафедры. Отправитель: Объединённое командование Марсианской Конфедерации. Отдел стратегических исследований. Подпись: контр-адмирал Д. Петрова.

Лейла прочитала.

Потом прочитала ещё раз.

Потом закрыла экран, легла на койку и уставилась в потолок. Маленькая каюта, маленький потолок, несколько сантиметров от лица. Холодный, с пятнами конденсата. Тишина, нарушаемая только гулом компрессоров – далёким, ровным, непрекращающимся. Звук, к которому она привыкла. Фон её жизни.

Она ответила не университету.

Лейла лежала и считала секунды, потому что не знала, что ещё делать. Двенадцать страниц данных, отправленных по лазерному каналу, долетели до Марса, попали к Шафику, и Шафик – осторожный, мудрый, скептичный Шафик – пересылает их не рецензенту, не коллеге в лабораторию, а военным.

Военным.

Значит, он тоже видит то, что видит она. Значит, данные не просто аномалия. Данные – угроза. Или возможность. Или оружие. Или всё сразу.

«Доктор Хассани, – писала контр-адмирал Петрова, – ваши результаты взяты под контроль. Режим секретности: алый. Не обсуждайте данные с персоналом станции за исключением вашего непосредственного ассистента. Не отправляйте дополнительных данных по стандартным каналам. Защищённый канал будет предоставлен в течение 12 часов. Ожидайте контакта.»

Лейла закрыла глаза. За стеной – стук. Кто-то ремонтировал что-то. На станции «Кеплер-7» всегда что-то ремонтировали.

Она открыла глаза. Потянулась к экрану. Открыла свой отчёт – двенадцать страниц, аккуратных, осторожных, сухих – и перечитала последний абзац, тот, который она дописала в пять утра, в самом конце, после всех графиков и таблиц, после всех оговорок и предложений по альтернативным объяснениям:

«Если вариация α действительно является функцией локальной кривизны метрики, а дискретная структура её спектра – свидетельством кодированной информации, то для подтверждения этой гипотезы необходимы замеры в точках с радикально иной кривизной пространства-времени: нейтронные звёзды, магнетары, чёрные дыры промежуточной и звёздной массы. Подчёркиваю: данных „Кеплера-7" принципиально недостаточно. Мы видим одну букву. Чтобы прочитать слово – если слово существует – нужно туда, где гравитация в миллиарды раз сильнее.»

Одна буква. Часть буквы. Элемент шрифта.

Сорок одна минута – и военные.

Лейла лежала на койке, в каюте два на два с половиной метра, на исследовательской станции на орбите Юпитера, и считала секунды. Не потому, что ждала чего-то. А потому, что секунды были единственным, что ещё можно было посчитать. Всё остальное – масштаб того, что она нашла, последствия, будущее – ускользало, как капля конденсата по стенке модуля: видишь, но не можешь поймать.

Где-то за стеной криогенные компрессоры гнали гелий по контурам. Интерферометры работали. Данные шли – тихо, непрерывно, как дыхание спящего.

Структура стояла.

Глава 2: Приказ

Марс, орбитальная верфь «Арес-3» День 12

Болт номер 1174-Д на стыке третьей и четвёртой секций внешней обшивки «Розеттского камня» был перетянут на полтора оборота.

Адриан Коваль стоял в доковом пространстве верфи «Арес-3», зависнув на страховочном фале в двадцати метрах от борта корабля, и смотрел на болт через визор шлема. Тусклый свет рабочих прожекторов бросал резкие тени на титановую обшивку, и в этих тенях каждая неровность превращалась в трещину, каждое пятно – в коррозию, каждый болт – в потенциальный отказ. Коваль видел 1174-Д с расстояния в шесть метров, без увеличения, по одной лишь форме тени – головка чуть сильнее утоплена в посадочное гнездо, чем соседние. Полтора оборота. На верфи это ничего не значило. В вакууме, под вибрацией ядерно-импульсного хода – через двести часов работы резьба начнёт «гулять», через четыреста – ослабнет, через шестьсот – крепление потеряет герметичность.

– Ковалёв, – позвал он по ближней связи.

Техник второго класса Ковалёв – не однофамилец, просто совпадение, которое оба находили умеренно забавным – работал тремя секциями ниже, заменяя уплотнитель на сервисном люке.

– Слушаю, капитан.

– Болт 1174-Д. Секция три-четыре, стык семнадцать. Перетянут.

Пауза. Коваль представил, как Ковалёв поднимает голову, щурится в сторону стыка, пытается увидеть то, что увидел командир, и не видит.

– Принял. Перепроверю, – ответил техник, и в его голосе не было ни удивления, ни раздражения. За три года под командованием Коваля экипаж привык: капитан видит болты. Капитан помнит болты. Капитан считает болты, которые все остальные считают одинаковыми, – потому что однажды, давно, один такой болт стоил кому-то жизни. Или не болт. Но что-то, чего он не проверил. Что-то, чего он не знал. С тех пор Коваль знал всё.

Он отцепился от фала, оттолкнулся от обшивки подошвами магнитных ботинок – невесомость верфи была его стихией, он двигался в ней точно и экономно, как рыба в воде – и поплыл вдоль борта к кормовой секции. «Розеттский камень» висел в доке «Арес-3» как вскрытый пациент на операционном столе: панели обшивки сняты, внутренности обнажены – жгуты кабелей, трубопроводы охлаждения, рёбра силового каркаса. Корабль был стар. Не «антиквариат», а «рабочая лошадь»: спущен на воду – если можно так сказать о космическом корабле – восемнадцать лет назад, прошёл две модернизации, три кампании и один капитальный ремонт. Коваль командовал им четвёртый год, и знал каждый его звук, каждую вибрацию, каждую особенность: как вздрагивает палуба при запуске маневровых двигателей, как скрипит переборка между жилыми и грузовыми отсеками при ускорении выше ноль-два g, как пахнет рециркулированный воздух на третьей неделе автономки – кисловатый, с нотой меди, ни с чем не сравнимый запах обитаемого корабля.

Сейчас «Розеттский камень» пах иначе. Верфь – это машинное масло (настоящее, синтетическое, с характерным сладковатым оттенком), озон от сварочных дуг, горячий металл и холодный вакуум, просачивающийся через шлюзы. Запах работы. Запах, который Коваль – никогда бы не признался вслух – любил. На верфи корабль был уязвим, но здесь его чинили. Здесь ошибки можно было исправить. Не то что в пространстве, где каждая ошибка – окончательна.

Он проплыл мимо кормовой секции, где монтажная бригада устанавливала новый радиатор – конструкцию размером с теннисный корт, сотканную из углеродных нанотрубок, чёрную, как ночь. Бригадир – Зуэйра Амин, коренастая женщина с бритой головой и татуировкой Марсианского инженерного корпуса на шее – подняла руку в приветствии.

– Капитан. Радиатор номер три – завтра к полудню. Четвёртый – через два дня.

– Тесты давления?

– Пройдены на сто двадцать процентов. Как всегда.

– Как всегда – это сто процентов, Амин. Сто двадцать – это когда я скажу.

Она усмехнулась – привычный обмен, ритуал, не спор.

– Есть, капитан.

Коваль поплыл дальше. Пальцы правой руки постукивали по бедру – медленный, неровный ритм, который он не контролировал и не замечал. Техники замечали. Старожилы знали: когда капитан стучит – он думает. Когда перестаёт – решил. Что именно он отстукивал – никто не спрашивал. Может, считал. Может, вспоминал. Может, и то, и другое.

Ремонтный цикл шёл по графику. Ещё три недели – и «Розеттский камень» будет готов к походу. Плановая экспедиция: серия гравитационных замеров в системе Юпитера, рутина для научного флота. Семь недель автономки, минимальный риск, возвращение к Марсу до начала сезона пылевых бурь, которые забивали орбитальные доки статическим электричеством и делали стыковку развлечением для мазохистов.

Коваль не знал, что через два часа рутина закончится.

Вызов пришёл, когда он был в душевой – одной из трёх на всю станцию, где вода текла настоящей струёй, а не распылялась экономичным туманом. Маленькая роскошь, которую верфь «Арес-3» могла себе позволить благодаря близости к марсианским ледникам. Коваль стоял под горячей водой – горячей, не тёплой, не «приемлемой», а горячей, почти обжигающей – и чувствовал, как тепло просачивается сквозь мышцы, которые четыре часа работы в невесомости свели в узлы. Вода стекала по лицу, по закрытым глазам, по шраму на левой скуле (осколок переборки, Церера, он почти забыл), и Коваль был почти спокоен.

Коммуникатор запищал. Приоритет: алый.

Он закрыл воду. Вытерся. Оделся. Всё – за сорок секунд, без спешки, но без лишних движений. Алый приоритет означал командование. Командование не вызывало по алому приоритету из-за болтов.

Капитан-лейтенант Вебер из штаба Марсианского флота был лаконичен: «Капитан Коваль, вас ожидают в зале 7-Б, уровень Дельта, блок стратегического планирования. Немедленно. Допуск: „Палимпсест".»

Коваль не знал, что такое «Палимпсест». Он знал, что такое «немедленно». Через двенадцать минут – переход через три секции верфи, лифт на нижний уровень, биометрическая проверка, сканирование сетчатки, код допуска – он стоял перед дверью зала 7-Б.

Дверь была обычной. За ней – нет.

Зал 7-Б оказался не залом, а бункером: низкий потолок, экранированные стены (Коваль узнал характерное гудение фарадеевой клетки – лёгкое, на грани восприятия, как зубная боль для ушей), стол на шестерых, из которых заняты были три места. Освещение – холодное, функциональное. Ни одного окна, ни одного экрана на стенах. Всё, что будет показано, будет показано здесь и не выйдет отсюда.

Контр-адмирал Петрова сидела во главе стола – женщина за шестьдесят, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, которое, казалось, было вылеплено из того же материала, что и обшивка корабля: прочного, матового, без украшений. Коваль знал её по репутации – командующая отделом стратегических исследований, человек, который курировал всё, что Марсианский флот не хотел обсуждать вслух. Он видел её дважды: на церемонии награждения (не его – чужой) и на трибунале. Его.

Справа от Петровой – мужчина в штатском. Худой, рыжеватый, с бледным лицом астматика и руками, которые постоянно двигались: перекладывали стилус, поправляли манжет, барабанили по столешнице. Учёный, определил Коваль по привычке. Учёный, которого вытащили из лаборатории и которому здесь некомфортно.

Слева – офицер разведки. Коваль узнал тип: спокойный, внимательный, с глазами, которые регистрировали всё и не выдавали ничего. Погоны – майор. Имени на бейдже не было.

– Садитесь, капитан, – сказала Петрова.

Коваль сел. Кресло было жёстким, без подлокотников. Он положил руки на колени.

– Что вы знаете о постоянной тонкой структуры? – спросила Петрова.

Пауза. Коваль не ожидал этого вопроса. Он ожидал приказа, разноса, задания – чего угодно из арсенала командования. Не вопроса по физике.

– Фундаментальная константа, – сказал он. – Определяет силу электромагнитного взаимодействия. Примерно одна сто тридцать седьмая. – Он помолчал. – Больше – из курса средней школы.

Петрова кивнула учёному. Тот встал, откашлялся – нервно, сухо – и включил проектор в центре стола. Голографическое изображение: два графика, наложенных друг на друга. Синий и зелёный. Почти идентичные по форме.

– Меня зовут Бенали, – сказал учёный. – Я заведую кафедрой прецизионных измерений в Бореалисе. – Его голос был быстрым, с лёгким алжирским акцентом, слова наскакивали друг на друга. – Двенадцать дней назад одна из моих сотрудниц, работающая на станции «Кеплер-7» у Юпитера, обнаружила вот это.

Он ткнул стилусом в графики.

– Вариация альфы. Постоянная тонкой структуры – не постоянная. Она меняется. Систематически. В зависимости от локальной кривизны пространства-времени.

Коваль смотрел на графики. Он не был физиком, но он был человеком, который восемнадцать лет командовал кораблями, и за эти годы научился читать данные – любые данные – по форме кривых, по совпадению паттернов, по тому, как линии ложатся друг на друга. Эти две линии ложились так, будто их рисовала одна рука.

– Корреляция? – спросил он.

Бенали моргнул. Видимо, не ожидал от военного правильного вопроса.

– Ноль-девяносто семь. Подтверждено независимым измерением на сатурнианской орбите. Другие приборы, другая точка, другая кривизна. Тот же результат.

Коваль кивнул. Не потому что понимал масштаб – потому что понимал структуру: два независимых подтверждения, высокая корреляция, военный бункер. Это не было научной презентацией. Это был оперативный брифинг.

– Продолжайте, – сказал он.

Бенали переключил проекцию. Спектр мощности – Коваль узнал тип графика, хотя содержание было ему чуждо. Серия пиков, острых и чётких, как зубья пилы.

– Вариация не случайна. Она имеет дискретный спектр. Обертоны. Структуру. – Бенали посмотрел на Коваля, и в его глазах было что-то, чего Коваль не ожидал от профессора: страх. – Капитан, я двадцать восемь лет занимаюсь прецизионными измерениями. Я видел тысячи аномалий, и все, до единой, оказывались ошибкой прибора, систематикой среды или артефактом анализа. Все. Кроме этой.

– Что вы пытаетесь мне сказать, профессор?

Бенали выключил проекцию. Стало тихо. Гудение фарадеевой клетки – монотонное, давящее. Потом он сказал, глядя не на Коваля, а на собственные руки:

– В вариациях фундаментальной константы закодирована информация. Мы не можем её прочитать с тем разрешением, которое даёт Юпитер. Нам нужна большая кривизна. Нужны нейтронные звёзды. Магнетары. Чёрные дыры.

Тишина.

Коваль не двигался. Та самая пауза – доли секунды абсолютной неподвижности, зрачки фиксированы, дыхание остановлено, – которую его экипаж знал как прелюдию к решению. Но решения не было. Был только вопрос, который он задал ровным, очень тихим голосом:

– Информация какого рода?

– Мы не знаем, – сказал Бенали. – Пока – не знаем. Мы видим структуру, но не содержание. Как если бы вы нашли книгу на языке, алфавит которого вы только начинаете различать. Мы видим, что буквы есть. Мы видим, что они складываются в слова. Мы не знаем, что эти слова значат.

– Но знаете, что для чтения нужны чёрные дыры.

– Для чтения нужны точки с кривизной на десять-шестнадцать порядков выше, чем на орбите Юпитера. Это нейтронные звёзды, магнетары, чёрные дыры промежуточной массы. Места, – Бенали сглотнул, – куда нормальные люди не летают.

Коваль повернулся к Петровой.

– Контр-адмирал. Зачем я здесь?

Петрова положила на стол планшет – жест, который Коваль видел сотни раз: вот приказ, вот параметры, вот рамки. Военная хореография, выверенная до миллиметра.

– Вы здесь, потому что «Розеттский камень» – единственный корабль в марсианском флоте, способный выдержать радиационную нагрузку вблизи нейтронных звёзд. Потому что вы – единственный капитан, который провёл корабль через радиационный пояс Юпитера и вернулся без потерь. – Она помолчала. – И потому что вы умеете принимать решения, которые другие не могут.

Церера.

Имя всплыло не в голове – в теле. В позвоночнике, в солнечном сплетении, в руках, которые на долю секунды – короче, чем мог заметить кто-либо кроме него – перестали повиноваться. Церера. Четыре имени.

Коваль не показал ничего. Он годами учился не показывать.

– Задание, – сказал он.

– Экспедиция. – Петрова активировала планшет; над столом развернулась карта Солнечной системы, и дальше – за её пределы, к ближним звёздам. – Маршрут через серию точек замера: нейтронные звёзды, магнетар, чёрная дыра. В каждой точке – замер постоянной тонкой структуры с криогенных интерферометров. Научную группу возглавит автор открытия – доктор Лейла Хассани. Ваша задача: обеспечить защиту научной группы и аппаратуры. Обеспечить сбор данных. Доставить экипаж обратно.

– Сроки?

– Окно для оптимального маршрута к первой точке – нейтронная звезда PSR J0437-4715 – закрывается через шестьдесят дней. После этого орбитальная механика добавляет четыре месяца к перелёту. Четыре месяца, которых у нас нет.

– «Розеттский камень» не будет готов через шестьдесят дней. Ремонтный цикл рассчитан на восемьдесят.

– Ускорьте.

Коваль посмотрел на неё. Не с вызовом – с расчётом.

– Контр-адмирал, ускорить ремонтный цикл на двадцать дней – значит срезать тестирование. Системы пойдут в поход без полной обкатки. Двигатели, жизнеобеспечение, радиационная защита – всё на уровне «должно работать» вместо «работает». Вы понимаете разницу?

– Я понимаю разницу, – сказала Петрова. – И я понимаю, что через шестьдесят дней окно закроется. Если мы его пропустим, следующее – через одиннадцать лет. За одиннадцать лет Земная Гегемония успеет организовать собственную экспедицию. Вероятно, уже организовала.

Гегемония. Коваль почувствовал, как в задней части сознания – там, где жил тактик, – включается механизм, который он научился доверять больше, чем чувствам. Механизм просчёта. Если Марс знает – Земля знает. Если Марс готовит экспедицию – Земля готовит экспедицию. Если в фундаментальных константах закодирована информация, которую можно прочитать у чёрных дыр, то тот, кто прочитает первым…

– Что даст расшифровка? – спросил он. – Конкретно.

Бенали и Петрова переглянулись. Майор разведки, молчавший с начала брифинга, подался вперёд.

– Мы не знаем, – сказал он. Голос – ровный, без интонаций, как белый шум. – Предварительный анализ спектральной структуры показывает, что информация может содержать описание физических процессов, недоступных нашей науке. Потенциально – принципы, применимые для создания технологий, которых не существует.

– Оружия, – сказал Коваль. Не вопрос.

Тишина.

– Потенциально, – повторил майор. – Любая достаточно продвинутая технология может быть оружием. Но это не цель экспедиции. Цель – данные. Дешифровка – задача на годы. Ваша задача – привезти сырьё.

Коваль снова посмотрел на Петрову.

– «Любой ценой»?

– Я бы предпочла, чтобы вы вернулись в полном составе, – ответила она, и в её голосе мелькнуло что-то, что не было частью бункерного ритуала. Что-то человеческое. – Но да. Данные – приоритет. Аппаратура и научная группа – приоритет. Остальное – ваше усмотрение.

Остальное. Двадцать три человека. «Ваше усмотрение».

Церера.

Это было три года назад. Коваль командовал тактической группой – три корвета, патруль в поясе астероидов, рутина, которая превратилась в кошмар за семнадцать секунд. Сигнал бедствия от транспорта «Хельга Бреннер» – столкновение с неотмеченным обломком, разгерметизация трёх отсеков, семьдесят два пассажира. Коваль развернул группу. Подход занял четыре часа. При подходе – обнаружение: обломок не был обломком. Он был миной. Замаскированной, оставленной неизвестно кем (позже выяснится – пиратской группировкой, оперирующей между Церерой и Вестой), активировавшейся при приближении. Три мины, треугольником, зона поражения – шестьсот метров.

Коваль увидел их на сенсорах за тридцать секунд до входа в зону. Тридцать секунд. Транспорт – в центре. Семьдесят два пассажира, из которых живы пятьдесят восемь. Его корветы – на подходе. Три варианта.

Первый: отход. Жертвуем транспортом. Минус пятьдесят восемь.

Второй: один корвет входит в зону, принимает удар на себя, два других подходят и эвакуируют. Минус один корвет. Шесть человек.

Третий: подавление мин на расстоянии. Рейлган, точечный огонь. Но мины замаскированы, координаты приблизительные, вероятность успеха – сорок процентов. При промахе – детонация всех трёх, транспорт и ближайший корвет погибают. Минус шестьдесят четыре.

Тридцать секунд.

Коваль выбрал второй вариант. Отправил корвет «Кастор» в зону. Лейтенант Фишер, пилот. Бортинженер Ли. Связист Окампо. Медик Дженнингс. Четыре имени.

«Кастор» вошёл в зону. Мины сработали. Две из трёх – на «Кастор», третья – на пустоту: корвет отвлёк её на себя маневровым импульсом. Транспорт уцелел. Два других корвета подошли, эвакуировали пятьдесят восемь человек. «Кастор» – обломки, расширяющееся облако газа, четыре тела, которые нашли через двенадцать часов.

Тактически – верное решение. Шесть погибших вместо пятидесяти восьми. Или шестидесяти четырёх. Математика ясная. Трибунал согласился: действия капитана Коваля – обоснованны, соразмерны, в рамках устава. Оправдан.

Фишер. Ли. Окампо. Дженнингс.

Коваль помнил их лица. Не такими, какими они были при жизни, – такими, какими он видел их на экране в последние секунды: серьёзными, сосредоточенными, профессиональными. Фишер успел кивнуть – одно короткое движение, «принято, капитан» – перед тем, как «Кастор» развернулся к минам. Они знали. Все четверо знали. И ни один не отказался.

Это не утешало. Ничто не утешало. Ни правильная математика, ни оправдание трибунала, ни пятьдесят восемь спасённых, которые не знали его имени и никогда не узнают. Утешение – для тех, кто может забыть. Коваль – не мог. Он мог только нести. Как радиационную дозу: кумулятивно, необратимо, с каждым разом – тяжелее.

Его перевели в научный флот через три месяца. Не наказание – «горизонтальное перемещение», как это называлось в кадровых документах. Научный флот: экспедиции, замеры, маршруты, рассчитанные до секунды. Минимальный риск. Никаких мин. Никаких решений, где на одной чаше – шесть, а на другой – пятьдесят восемь.

До сегодня.

Коваль вышел из бункера через сорок минут. Брифинг был закончен: маршрут, сроки, бюджет дельта-V (сто двадцать шесть ядерных зарядов, каждый – невосполнимый), протокол радиационной защиты, правила связи (защищённый канал, код «Палимпсест», минимум передач). Он нёс с собой планшет с грифом секретности, какого не видел даже на Церере, и папку с досье экипажа.

Двадцать три человека.

Он шёл по коридору верфи – длинному, прямому, с низким потолком и трубами вдоль стен – и считал. Не секунды. Не болты. Потери.

Шестьдесят дней до закрытия окна. Ремонтный цикл – ускорить с восьмидесяти до сорока. Не «ускорить» – разрезать. Выбросить тестирование систем вооружения. Сократить обкатку двигателей. Принять реакторную секцию без третьего цикла нагрузочных проб. Каждое сокращение – риск. Каждый риск – конкретный: не «что-то может пойти не так», а «клапан 17-Б на контуре охлаждения реактора не прошёл финальный тест, и если он откажет при выходе на полную мощность, температура в активной зоне превысит предел за семнадцать секунд, и тогда…»

Коваль остановился. Коридор был пуст – ночная смена, верфь работала в экономичном режиме. Тишина. Далёкий гул вентиляции. Его собственное дыхание.

Он прислонился к стене – холодный металл через ткань комбинезона – и закрыл глаза. Пальцы правой руки стучали по бедру. Ритм ускорился, потом замедлился, потом остановился.

Решение.

Он откроет досье. Прочитает каждое. Двадцать три человека, которых он поведёт к нейтронным звёздам и чёрным дырам. Двадцать три человека, которые будут зависеть от его приказов. Двадцать три человека, из которых он, возможно, привезёт не всех.

Коваль открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Каюта – его временная, на верфи – была в конце коридора. Маленькая, с откидной койкой и столом, привинченным к полу. Он сел, положил планшет перед собой, активировал биометрическим ключом.

Двадцать три файла. Фотографии, послужные списки, медицинские карты, психологические профили, допуски.

Он начал с первого.

Капитан читал досье так, как проверял болты: методично, не торопясь, обращая внимание на детали, которые другие пропускали.

Эфе Нкези. Первый пилот. Тридцать один год. Родилась в Лагосе, выросла на орбитальной станции «Нигерия-3», в невесомости – буквально. Летает с семнадцати. Квалификация: пилотирование в экстремальных гравитационных средах. Коваль посмотрел на послужной список и задержался: Нкези водила буксир в кольцах Сатурна, где навигация – как танец среди бритв. Три года без единого инцидента. Психологический профиль: «Высокая стрессоустойчивость, склонность к недооценке личного риска». Коваль перечитал последнюю фразу. Недооценка личного риска. В космосе это могло означать храбрость. Или усталость.

Рин Танака. Старший инженер. Сорок два года. Японо-бразильская семья, росла на верфях Марса, с двенадцати лет разбирала реакторы – сначала игрушечные, потом настоящие. Её систему маркировки компонентов (каждому узлу, каждому болту – буквенно-цифровой код, нанесённый лично) переняли три верфи Конфедерации. Коваль знал Танаку – работал с ней два года назад на ремонте «Камня» после столкновения с микрометеоритным потоком. Она починила радиатор номер два из запчастей, которых не было в каталоге, потому что она их выточила сама, в корабельной мастерской, по собственным чертежам. Коваль тогда впервые в жизни обнял инженера.