Осколочная реальность

– Послезавтра, – повторила Рин.

– В удобное для вас время. У меня нет намерения нарушать ваш график.

Она открыла глаза. Посмотрела на экран компьютера, где всё ещё висела спектрограмма сигнала – зелёная кривая на чёрном фоне, 4.731 секунды, снова и снова.

– Десять утра, – сказала она. – Буду в контрольной.

– Спасибо, доктор Каулфилд.

Он повесил трубку. Рин положила телефон на стол, рядом с клавиатурой, рядом с пустым стаканчиком из-под кофе. Она сидела неподвижно двенадцать секунд – считала, потому что счёт заменял ей тишину, – и думала о том, что Дайчи сказал перед уходом: «Среди шума будет сигнал». Может быть, он имел в виду именно это. Может быть – что-то другое. С Дайчи никогда нельзя было знать наверняка.

Телефон зазвонил снова. Журналист из Nature. Она нажала «отклонить», и экран погас, и в чёрном экране она увидела своё отражение – тёмные волосы, убранные назад, лицо, которое не спало сорок часов и выглядело соответственно, глаза, которые смотрели на неё так, как она смотрела на данные: с точностью, не допускающей сентиментальности.

Десять лет. Сто сорок три аномалии. Один сигнал. Один звонок.

Что-то начиналось. Рин не знала что. Но данные, наконец, говорили в полный голос – и не только ей.

Глава 4. Предложение

Он приехал на арендованном «Форде» – белом, пыльном, с трещиной на лобовом стекле, полученной, вероятно, на дороге от Аресибо через горный серпантин, где карстовые обломки иногда скатываются на асфальт после дождей. Рин наблюдала с площадки перед административным корпусом, как машина медленно поднималась по подъездной дороге – узкой, с разбитыми бетонными бордюрами и зарослями бугенвиллеи по обочинам. Генерал, арендующий машину. Генерал, ведущий машину сам. Она отметила это как данные: он хотел приехать без свиты, без кортежа, без маркеров статуса. Значит, считал, что маркеры статуса ей помешают. Значит, изучил её. Значит, знал, с кем имеет дело.

Фарух Хассан вышел из машины и оказался ниже, чем она ожидала. Среднего роста, крепкий, с прямой спиной, которая делала его выше на два-три сантиметра, чем он был на самом деле. Коротко стриженные седеющие волосы, тёмная кожа, лицо, в котором жёсткость и мягкость не сменяли друг друга, а сосуществовали – как два минерала в одном камне. Он был в штатском: светлая рубашка, серые брюки, никаких знаков различия. Но рубашка была заправлена и застёгнута до третьей пуговицы сверху, и ботинки – не кроссовки, а ботинки – начищены, несмотря на дорожную пыль. Человек, для которого аккуратность – не привычка, а дисциплина.

Он пожал ей руку. Рукопожатие – сухое, в меру крепкое, ровно две секунды.

– Доктор Каулфилд. Спасибо, что нашли время.

– Я не находила. Время нашлось само – у меня ночная смена, и я здесь всё равно.

Тень улыбки – не на губах, а в глазах. Он оценил ответ. Или сделал вид, что оценил.

– В таком случае постараюсь не злоупотреблять тем, что нашлось.

Рин провела его в обсерваторию. Не через парадный вход с логотипом и стендами для туристов – через боковую дверь, мимо серверных, по «коридору Дайчи», где гул охлаждения заглушал шаги. Она сделала это не из пренебрежения к протоколу – а потому что хотела видеть, как он отреагирует. Человек, привыкший к брифинговым залам и конференц-комнатам, почувствует себя неуютно в узком коридоре среди кабелей. Хассан не почувствовал. Он шёл за ней, осматриваясь с интересом, который выглядел непринуждённым – и, возможно, был таковым.

– Ваши корреляторы – Zuchongzhi-9? – спросил он, кивнув на серверную стойку за стеклянной перегородкой.

– Zuchongzhi-9 модифицированные. Кастомная прошивка для обработки радиоинтерферометрических данных. Стандартная версия не поддерживает фазовую декомпозицию на нужной нам глубине.

– Кто писал прошивку?

– Дайчи Хаяши. Мой соавтор.

– Инженер-акустик. Двадцать восемь лет, Токийский технологический, магистерская по алгоритмам обработки акустических сигналов, перешёл в радиоастрономию два года назад. Четыре публикации, все – в соавторстве с вами.

Рин остановилась. Обернулась.

– Вы проверили моего соавтора.

– Я проверил всех, кто имеет доступ к данным. Это стандартная процедура для ситуаций, связанных с потенциальными вопросами национальной безопасности.

– Структурированный сигнал из космического войда – вопрос национальной безопасности?

– Доктор Каулфилд, всё, что может изменить фундаментальное понимание реальности, – вопрос национальной безопасности. Это не паранойя. Это определение.

Он сказал это без нажима, тоном лектора, констатирующего аксиому. Рин молча повернулась и продолжила путь в контрольную.

Контрольная комната в десять утра выглядела иначе, чем в три ночи. Дневной свет из окна заливал мониторы бликами, и Рин опустила жалюзи – не ради Хассана, а чтобы видеть экраны. Дайчи был уже на месте. Он сидел за своей станцией, повёрнутый к ним вполоборота, и Рин заметила, что он не встал, когда Хассан вошёл. Не из грубости – Дайчи не вставал ни перед кем, потому что ритуал приветствия не входил в его набор автоматических действий. Но сейчас, в контексте визита генерала, это выглядело как высказывание. Возможно, так и было.

– Генерал Хассан, – сказала Рин. – Дайчи Хаяши.

Хассан протянул руку. Дайчи посмотрел на неё, потом – на Хассана, потом – пожал. Коротко, без выражения.

– Ваша прошивка для корреляторов – впечатляющая работа, – сказал Хассан.

– Она функциональная, – ответил Дайчи.

Пауза. Хассан не заполнил её – и Рин отметила это как данные: он умел работать с молчанием. Большинство людей, привыкших к власти, заполняют паузы, потому что тишина кажется им потерей контроля. Хассан тишину использовал.

– Я хотел бы увидеть данные, – сказал он наконец. – Не препринт. Сырые данные, включая записи тройной слепой проверки.

– Зачем? – спросил Дайчи.

Хассан повернулся к нему. Его лицо не изменилось – та же спокойная внимательность, – но угол поворота головы был чуть резче, чем требовалось для простого перенаправления взгляда. Привычка. Военная привычка: поворачиваться к источнику потенциального сопротивления всем корпусом.

– Потому что я собираюсь предложить доктору Каулфилд сотрудничество, – сказал он, – и мне нужно понимать качество данных, на которых это сотрудничество будет строиться. Мои аналитики проверили опубликованные материалы. Но опубликованные материалы – это текст, который автор решил показать миру. Я хочу видеть то, что осталось за кадром.

– За кадром ничего не осталось, – сказала Рин. – Всё в препринте.

– В таком случае вы не возражаете против проверки.

Это не было вопросом. Рин посмотрела на Дайчи. Дайчи смотрел на Хассана с выражением, которое она за два года научилась читать: спокойная, тихая неприязнь, не личная, а категориальная. Дайчи не любил людей, которые проверяют чужую работу не потому что хотят убедиться в её качестве, а потому что хотят найти рычаг давления.

– Покажи ему, – сказала Рин.

Дайчи повернулся к экрану и открыл директорию. Все файлы: сырые данные, логи обработки, код алгоритмов, результаты каждого этапа верификации. Хассан подошёл, наклонился к монитору. Он читал быстро – не пролистывал, а читал, и Рин видела, как его глаза двигались по строкам кода с той скоростью, которая возможна только у человека, понимающего, на что он смотрит.

– Вы используете декомпозицию Вигнера для фазового анализа, – сказал он, не поворачиваясь. – Нестандартный выбор. Почему не вейвлеты?

– Вейвлеты дают лучшее временно́е разрешение, – ответил Дайчи. – Декомпозиция Вигнера даёт лучшее совместное разрешение по времени и частоте. Для корреляционного сигнала важнее второе.

Хассан кивнул. Выпрямился. Посмотрел на Рин.

– Данные чистые, – сказал он. – Я это знал до приезда. Мои аналитики нашли бы ошибку за четыре часа, если бы она была. Они не нашли.

– Тогда зачем просили показать?

– Чтобы вы знали, что я проверил. И чтобы я знал, что вы не возражаете. Оба факта важны для того, что я собираюсь сказать.

Он отступил от монитора. Прошёл к окну. Жалюзи были опущены, но между планками просачивался свет – узкие горизонтальные полосы, которые ложились на его рубашку, как перекладины лестницы.

– Доктор Каулфилд, я руковожу программой «Мост». Формально она относится к Агентству перспективных исследований обороны, фактически – работает автономно, с прямым подчинением Совету национальной безопасности. Программа существует четыре года. Наша задача – исследование практических последствий онтологической фрагментации, включая возможность направленного взаимодействия между осколками.

Рин не двинулась. Она ожидала чего-то подобного – не конкретно, но категориально. Военные занимаются фрагментацией. Разумеется, они ей занимаются. Было бы странно, если бы нет.

– Мы располагаем ресурсами, которых в гражданском секторе нет, – продолжал Хассан. – Квантовые вычислительные мощности пятого поколения – на два порядка выше, чем ваши корреляторы. Лаборатория с массивом детекторов, настроенных на изучение кровотечения, – единственная в мире. Команда из двадцати трёх специалистов: физики, инженеры, нейробиологи.

– Нейробиологи? – Рин подняла бровь.

– Кровотечение воздействует на нервную систему. Это задокументировано. Подробности – при личном ознакомлении с программой.

Он развернулся от окна и посмотрел на неё. Свет из жалюзи лежал теперь на его лице – полосы света и тени, как штрих-код, и Рин подумала: это не случайное положение. Он встал так намеренно. Свет делал его лицо графичным, запоминающимся. Театр. Тонкий, профессиональный, но театр.

– Я предлагаю сотрудничество, – сказал он. – Ваши данные и экспертиза – наши ресурсы и инфраструктура. Вы продолжаете свои исследования, но с оборудованием, которое сделает возможным то, что сейчас невозможно. Полный доступ к лаборатории. Право публикации – с согласованием по соображениям безопасности, но без цензуры научного содержания.

– Где лаборатория?

– Женева. Формально – подразделение CERN.

– Формально.

– Формально. Фактически – автономный объект с отдельным финансированием и собственной системой безопасности.

Рин молчала. Она просчитывала – не эмоционально, а как считает шахматист: если я приму – что он получит, что потеряю я, какие ходы станут невозможными, какие – откроются. Ресурсы – реальные, и она в них нуждалась. Корреляторы «Аресибо-II» были хороши, но для глубокого анализа фазовой структуры – того, что Дайчи назвал «статистическим отпечатком», – нужны были мощности, которых у гражданской науки не было и не будет в ближайшие годы. Право публикации с согласованием – стандартная формула, которая может означать что угодно, от «мы проверим, нет ли секретных данных» до «мы заблокируем всё, что нам не нравится». Женева – далеко от «Аресибо-II», от антенн, от данных, от Дайчи.

– Мне нужно подумать, – сказала она.

– Разумеется.

Хассан достал из нагрудного кармана визитную карточку – бумажную, белую, без логотипов, только имя и номер телефона. Положил на стол рядом с клавиатурой Рин – туда, где обычно стоял стаканчик с кофе.

– Ещё одна деталь, – сказал он. И его голос изменился – не громкость, не скорость, а текстура. Мягче на полтона. Рин отметила это как приём: переход от официального регистра к личному. – Я изучил ваши публикации. Все, включая ранние – до «Аресибо-II». Вы десять лет занимались аномалиями в квантовых данных. Ваши коллеги считали это… побочным направлением.

– Мои коллеги считали это горем, оформленным в виде исследовательской программы.

– Возможно, они были правы. Мотивация не отменяет результат. Вы искали след Марка Ессенина. И вы его нашли.

Тишина в контрольной стала плотнее. Рин почувствовала, как мышцы её шеи окаменели – медленно, сантиметр за сантиметром, как застывающий цемент. Он произнёс имя Марка. Он знал. Не просто знал биографию – знал мотивацию. Знал, что десять лет аномалий – не абстрактная наука, а поисковая операция. И он сказал это вслух, в присутствии Дайчи, в контрольной комнате обсерватории, – спокойно, без нажима, как если бы констатировал очевидное.

– Инцидент в MIT в 2047 году, – продолжал Хассан. – Исчезновение Марка Ессенина при эксперименте по созданию макроскопической суперпозиции. Комиссия квалифицировала событие как «квантовое событие неустановленной природы». Мы провели собственное расследование. Наши выводы отличаются от официальных.

– Чем?

– Мы полагаем, что Ессенин не погиб. Мы полагаем, что его сознание было… смещено. В зону, которую ваша собственная модель описывает как границу осколка. Если ваш сигнал – действительно кровотечение, – то Ессенин может быть связан с ним. Не как источник. Как канал.

Рин не двигалась. Её руки лежали на столе – ладони вниз, пальцы разведены, – и она чувствовала гладкую поверхность столешницы кожей и думала: он говорит мне то, что я хочу услышать. Он знает, что я хочу это услышать. Он знает, что я знаю, что он знает. И он всё равно говорит, потому что это работает. Потому что манипуляция не перестаёт работать от того, что жертва её осознаёт, – если то, что предлагают, совпадает с тем, чего жертва хочет.

– Если ваш партнёр жив, – сказал Хассан, – а я верю, что жив, – у нас больше шансов найти его вместе, чем по отдельности.

Дайчи кашлянул. Негромко, коротко – звук, который можно было списать на сухость в горле, если не знать Дайчи. Рин знала Дайчи. Это был не кашель. Это было возражение.

Хассан посмотрел на него. Потом – снова на Рин.

– Я не тороплю, – сказал он. – Подумайте. Вы знаете, где меня найти.

Он протянул руку. Рин пожала – автоматически, мышечная память ритуала. Его ладонь была сухой и тёплой, как и в первый раз, ровно две секунды. Потом он вышел из контрольной, и его шаги – ботинки на бетоне, ритмичные, одинаковые – затихли в коридоре.

– Не доверяй ему.

Дайчи сказал это через четырнадцать секунд после того, как дверь закрылась. Он не повернулся к Рин – сидел за своим экраном, руки на клавиатуре, спина прямая. Но его голос изменился: обычно плоский, безэмоциональный, сейчас он стал тяжелее, как если бы слова набирали плотность.

– Я не доверяю, – сказала Рин.

– Ты примешь его предложение.

Не вопрос. Констатация. Рин села в своё кресло, и пружины скрипнули – звук, который она слышала тысячи раз и который сейчас показался ей слишком громким, как если бы контрольная после ухода Хассана стала тише, чем была до его прихода.

– Почему ты так решил?

– Потому что он назвал имя Марка, и ты не встала и не вышла из комнаты.

Рин закрыла глаза. Дайчи был прав. Это было так просто – и так точно, – что она не нашла, что возразить. Хассан произнёс имя Марка, и она осталась слушать. Это было согласие. Не юридическое, не формальное – эмоциональное. Он предложил ей то, чего она хотела, и она его не остановила.

– У него есть ресурсы, которых у нас нет, – сказала она. – Вычислительные мощности, детекторы, специалисты. Если сигнал – кровотечение, то для его полного анализа нужно оборудование, которое мы здесь не получим. Ни через грант, ни через университет, ни через НАСА. Слишком дорого, слишком специфично, слишком мало времени.

– Время – его аргумент, не твой, – сказал Дайчи. – Он создал ощущение срочности. «Если ваш партнёр жив». Условная конструкция с эмоциональной нагрузкой. Классическая манипуляция через дефицит времени.

– Это не только манипуляция. Если Марк действительно… – Она запнулась. Не от боли – от привычки не формулировать гипотезу вслух, пока она не подтверждена данными. – Если Марк жив, и если его состояние связано с кровотечением, и если кровотечение усиливается – то время действительно ограничено. Не потому что Хассан так сказал. Потому что данные это показывают.

Дайчи повернулся к ней. Полностью, всем корпусом – жест, который он совершал редко и который у него означал максимальную серьёзность.

– Военные не инвестируют в чистую науку. Они инвестируют в применение. Если он строит лабораторию для изучения кровотечения – он строит её не для того, чтобы понять кровотечение. Он строит её для того, чтобы его использовать.

– Я знаю.

– И ты всё равно примешь.

Рин открыла глаза. Посмотрела на Дайчи. Его лицо – худое, ровное, без возраста – было повёрнуто к ней, и в его глазах она увидела то, что у другого человека назвала бы беспокойством, а у него было чем-то иным: расчёт последствий, которые он не мог предотвратить.

– Да, – сказала она. – Я приму. Но у меня есть условие, и оно не для Хассана.

– Какое?

– Ты остаёшься здесь. В «Аресибо-II». Не едешь в Женеву.

Дайчи моргнул – единственный признак удивления, на который он был способен.

– Зачем?

– Потому что если я работаю в его лаборатории, на его оборудовании, с его людьми – мне нужен человек, который смотрит на те же данные снаружи. Отсюда. Со своими алгоритмами, на своих корреляторах. Если Хассан начнёт фильтровать информацию – я могу этого не заметить. Ты – заметишь.

Дайчи молчал пять секунд. Потом повернулся обратно к экрану.

– Я и не собирался ехать в Женеву, – сказал он. – Там слишком много людей и слишком мало неба.

Рин позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких медленно, и с ним – часть напряжения, которое она носила в мышцах спины последние три дня. Не всё. Часть. Достаточно, чтобы потянуться к телефону, набрать номер с визитной карточки и сказать:

– Генерал Хассан. Я принимаю ваше предложение. С условиями.

Аэропорт Луиса Муньоса Марина в Сан-Хуане был переполнен – пятница, конец октября, начало сезона, когда северяне бежали от первых заморозков на Карибы, и терминалы гудели тем специфическим белым шумом человеческой толпы, который складывался из тысяч разговоров, шарканья обуви, звонков телефонов и объявлений на двух языках. Рин сидела в зале ожидания, ожидая рейса на Цюрих с пересадкой в Мадриде, и в её сумке лежал планшет с подписанным соглашением о сотрудничестве – двадцать три страницы юридического текста, которые она прочитала четырежды и по поводу которых проконсультировалась с юристом обсерватории (его вердикт: «Вас не ограничивают больше, чем стандартный контракт с секретным допуском. Но стандартный контракт с секретным допуском ограничивает достаточно»).

Хассан улетел утром – раньше неё, другим рейсом, в другом направлении. Перед отъездом он зашёл в контрольную – попрощаться, как он выразился. Стоял у двери, не входя, как человек, уважающий чужую территорию.

– Ровелли написал, – сказал он, и Рин почти физически ощутила переключение регистра: не генерал, не чиновник, а человек, цитирующий книгу, которая ему важна, – «мир – это не набор вещей. Это набор событий. Вещи длятся во времени. События – нет. Вещь – это камень. Событие – поцелуй. Камень – долгое событие. Поцелуй – короткое. Но и то и другое – события». Мне нравится думать, что осколки – тоже события. Длинные события, но не вечные. Рано или поздно они заканчиваются.

– Или мы заканчиваемся вместе с ними, – сказала Рин.

– Да. – Он кивнул. – Или мы заканчиваемся. Именно поэтому я предпочитаю контролировать процесс, а не ждать, пока он произойдёт сам.

Он уехал. Рин осталась с ощущением, которое терапевт назвала бы «когнитивным диссонансом»: одновременное понимание того, что Хассан манипулирует ею, и того, что его аргументы – не ложны. Он не врал. Он говорил правду – свою правду, ту, которая совпадала с его целями. И в этом была его главная опасность: он не противопоставлял себя реальности. Он встраивался в неё.

Теперь – аэропорт. Рин ждала посадки и смотрела на экран телевизора, вмонтированный в стену напротив. Звук был выключен, но субтитры бежали по нижнему краю, и она читала их автоматически, не вчитываясь – так мозг обрабатывает фоновую информацию, выуживая из неё только то, что зацепится за текущий контекст.

Репортаж из Орегона. На экране – группа людей в белых одеждах, сидящих на деревянном полу в большом зале без окон. Глаза закрыты. Никаких приборов, никаких экранов, никаких часов на стенах. Субтитры: «Община Целителей: жизнь без измерений. Более шестисот человек живут в поселении близ Бенда, штат Орегон, отказавшись от всех устройств, способных фиксировать физические величины. Основатели общины верят, что коллективное "ненаблюдение" может замедлить или обратить онтологическую фрагментацию».

Камера показала интерьер: деревянные стены, масляные лампы вместо электричества, сад, где овощи выращивали без термометров, датчиков влажности и анализаторов почвы. Женщина лет сорока – загорелая, спокойная, с ровным голосом – говорила в камеру. Субтитры: «Каждый прибор – это глаз. Каждый глаз отсекает. Мы закрываем глаза не потому, что боимся видеть. Мы закрываем глаза, чтобы дать вселенной пространство быть целой».

Журналист – молодой, в куртке с логотипом канала – задал вопрос. Субтитры: «Критики говорят, что ваш подход не имеет научного обоснования. Что ненаблюдение не может обратить фрагментацию». Женщина улыбнулась. Не снисходительно – с терпением, которое Рин узнала: так улыбаются люди, привыкшие к тому, что их не понимают. Субтитры: «Наука – это система наблюдения. Просить науку оценить ненаблюдение – всё равно что просить нож оценить ненарезанное. Нам не нужно их одобрение. Нам нужна тишина».

Камера сменилась. Общий план: шестьсот человек в белом, в зале без окон, в тишине, которая, вероятно, была оглушительной, потому что шестьсот человеческих тел производят шум – дыхание, сердцебиение, шорох ткани, – и сознательное усилие не производить ничего сверх этого требует дисциплины, которой Рин не видела даже в монастырях. Субтитры: «Двенадцатичасовая медитация коллективного ненаблюдения – ежемесячная практика Целителей. Участники говорят, что после сеансов чувствуют "расширение", которое невозможно описать словами».

Репортаж закончился. Следующий сюжет – о чём-то другом, Рин уже не смотрела. Она смотрела на пустой экран телевизора, на своё отражение в тёмном стекле – размытое, нечёткое, как фотография с движением, – и думала.

Они не сумасшедшие.

Эта мысль пришла без предисловия, как приходят мысли, которые ждали очереди. Целители не были безумными, не были сектантами в том смысле, в котором это слово использовали журналисты – с интонацией, подразумевающей опасность и манипуляцию. Они были людьми, которые поняли настроение. Поняли, что вселенная замкнулась, что наука, предназначенная для расширения горизонтов, оказалась инструментом их сужения, что каждый эксперимент, каждый датчик, каждый прибор – это ещё один стежок, закрывающий ткань, которая когда-то была открытой.

Они неправильно поняли механизм. Фрагментация необратима – это следовало из её собственной работы, из предела Бекенштейна-Каулфилд, из основ термодинамики информации. Закрыть глаза – не значит расшить шов. Прекратить наблюдение – не значит вернуть то, что было до наблюдения. Осколок зафиксирован. Энтропия не убывает. Время не течёт назад.

Но настроение они уловили верно.

Мы сами себя заперли. Не злой умысел, не катастрофа, не грехопадение – просто побочный эффект того, что мы такие, какие мы есть. Существа, которые наблюдают. Существа, для которых «понять» означает «измерить», а «измерить» означает «отсечь». И чем лучше мы понимаем мир – тем меньше мира нам доступно. Парадокс, который она сама формализовала в виде предела и за который получила цитируемость и репутацию, – теперь сидел у неё в горле, как кость.

Рин подумала о Марке. О том, как он стоял у постера в Цюрихе и говорил: «Я хочу не убрать декогеренцию, а расширить вершину холма. Настолько широкую, чтобы мячу было некуда падать». Он хотел не ломать стенку. Он хотел сделать так, чтобы стенка перестала быть тюрьмой. И он, возможно, нашёл способ – или способ нашёл его, – и заплатил за это собой.

Объявили посадку на рейс. Рин встала, подняла сумку, надела её на плечо. Планшет с подписанным контрактом лежал внутри – двадцать три страницы, которые привязывали её к Хассану, к его лаборатории, к его программе. Она шла к выходу на посадку мимо табло вылетов, мимо магазинов дьюти-фри, мимо окна, за которым самолёты выруливали на полосу, и думала – не о Женеве, не о Хассане, не о вычислительных мощностях пятого поколения.

Она думала о шестистах людях в белом, сидящих в тёмном зале в Орегоне с закрытыми глазами. Они верили, что ненаблюдение исцелит вселенную. Они ошибались. Но они чувствовали то же, что чувствовала Рин, стоя ночью на площадке «Аресибо-II» и глядя на звёзды: клаустрофобию. Ощущение потолка там, где должна быть бесконечность. Стенку, которую мы построили, не заметив, что строим.

Рин вошла в рукав, ведущий к самолёту. Металлические стены, гул вентиляции, запах керосина и пластика. Она шла, и мимо неё шли другие люди – с чемоданами, с детьми, с телефонами, – каждый в своём коридоре мыслей, каждый в своём осколке повседневности, не думая о фрагментации, как не думают о гравитации. Рин не думала о них. Она думала: я лечу в Женеву, чтобы работать с человеком, которому не доверяю, на оборудовании, которое принадлежит военным, ради возможности найти человека, которого, возможно, больше нет. И я делаю это, зная всё, что знаю.