Осколочная реальность

– Я пришлю тебе данные, – сказала Рин. – Женевский массив, полная запись за четыре ночи, все сорок девять детекторов. Предупреждаю: объём – четыреста терабайт.

– Формат?

– HDF5 с квантовыми метаданными, совместимый с твоей прошивкой. Я адаптировала выходной поток.

– Хорошо. Что я ищу?

– Компоненту, которую я выделила на третий день. Квазипериодический сигнал, отдельный от основного кровотечения. С устойчивой пространственной структурой в фазовом представлении.

– Лицо.

Рин моргнула.

– Откуда ты знаешь?

– Ты не звонишь мне в два часа ночи из-за обычной аномалии. Ты звонишь, потому что увидела что-то, что похоже на лицо, и не можешь это объяснить. И не можешь перестать смотреть.

Четыреста миллисекунд задержки. Потом Дайчи добавил:

– Присылай данные. Я посмотрю.

Дайчи работал три дня. Рин параллельно продолжала сбор данных – каждую ночь, с полуночи до шести утра, когда лаборатория была пуста и вибрации от дневной работы персонала не загрязняли сигнал. Она сидела одна среди сорока девяти стальных цилиндров, в белом свете хирургических ламп, в тишине, которая перестала быть мёртвой и стала ожидающей, – и записывала.

На второй день Лена пришла в ночную смену. Не потому что Рин попросила – потому что Лена, по собственному признанию, «начала беспокоиться о человеке, который проводит ночи в подвале наедине с квантовым оборудованием и чем-то, что выглядит как лицо».

– Я в порядке, – сказала Рин.

– Я не сказала, что ты не в порядке. Я сказала, что беспокоюсь. Это разные вещи.

Лена принесла термос с кофе и МЭГ-шлем. Рин посмотрела на шлем – громоздкий, с датчиками, свисающими как щупальца медузы, – и поняла.

– Ты хочешь мониторить мою нейрологию.

– Я хочу мониторить нейрологию каждого, кто находится в зоне действия массива при активной регистрации. После того, что случилось с добровольцами, это стандартная процедура. Хассан подписал протокол.

– Хассан знает, что я работаю по ночам?

– Хассан знает всё, что происходит в этой лаборатории. Камеры, датчики движения, логи доступа. Ты ведь не думала, что генерал, вложивший в этот объект, предоставляет личное пространство?

Рин не думала. Она знала. Она просто предпочитала не думать об этом, пока работала, – потому что мысль о наблюдении за наблюдателем, в романе о наблюдении, была рекурсией, от которой можно было сойти с ума, если позволить ей развернуться.

– Ладно, – сказала она. – Надевай.

Шлем был тяжёлым – полтора килограмма, давил на виски – и неудобным: датчики должны были плотно прилегать к коже головы, что означало заколки из волос, гель-проводник на висках и невозможность повернуть голову быстро. Рин терпела. Лена подключила шлем к своей станции и начала калибровку.

– Базовая линия, – сказала она. – Сиди спокойно тридцать секунд. Не думай ни о чём.

– «Не думай ни о чём» – это нейробиологическая инструкция?

– Это совет. Который никогда не работает, но я обязана его дать.

Рин закрыла глаза и тридцать секунд не думала ни о чём, что на практике означало: думала обо всём, но позволяла мыслям течь, не фиксируя ни одну. Базовая линия записана. Лена кивнула:

– Теперь работай как обычно.

Рин активировала массив. Детекторы включились – кольцо за кольцом, – и данные потекли на экран: плотные, многослойные, тяжёлые от информации. Она настроила фильтры, выделила квазипериодическую компоненту, вывела трёхмерную визуализацию. Паттерн появился: структура с лучевой симметрией, три центральные точки, пульсирующая периферия. Не лицо. То, что мозг хотел считать лицом.

Она работала. Сорок минут: фильтрация, декомпозиция, поиск субструктур внутри паттерна. Лена сидела за своей станцией и следила за нейрологией Рин, изредка делая пометки.

Через сорок минут Лена сказала:

– Стоп.

Рин подняла голову. Лена смотрела на свой экран – и её лицо изменилось. Не побледнело, не напряглось – стало неподвижным. Как маска, за которой что-то быстро пересчитывалось.

– Что?

– Сними шлем и подойди.

Рин сняла шлем – гель на висках остался, холодный и липкий, – и подошла к станции Лены. На экране – запись МЭГ: волны мозговой активности, разложенные по частотным диапазонам. Альфа, бета, гамма, тета, дельта – цветные полосы, каждая со своим рисунком.

– Смотри на тета-ритм, – сказала Лена.

Тета-ритм – четыре-восемь герц, связан с глубокой концентрацией, медитацией, пограничными состояниями сознания. На записи Рин он выглядел нормально первые двенадцать минут: фоновые колебания, ничего особенного. Потом – на тринадцатой минуте, что совпадало с моментом, когда Рин вывела на экран трёхмерную визуализацию паттерна, – тета-ритм начал меняться. Амплитуда выросла. Частота стабилизировалась – из рваного, плавающего рисунка превратилась в ровный, почти синусоидальный сигнал с частотой 6.2 герца. Устойчивый, стабильный, как метроном.

– Это ненормально, – сказала Лена. – Тета-ритм такой стабильности – 6.2 герца на протяжении двадцати семи минут без единого сбоя – не фиксируется у бодрствующего человека. У монахов в глубокой медитации – да, на коротких интервалах, максимум пять-семь минут. У тебя – двадцать семь минут непрерывно, без тренировки, без намерения.

– Я не медитировала. Я работала.

– Именно. Ты работала, твои бета- и гамма-ритмы – вот, – Лена ткнула в экран, – нормальные для концентрированной интеллектуальной деятельности. Но поверх этого – тета на 6.2 герца, которого там быть не должно. Как если бы одна часть твоего мозга решала дифференциальные уравнения, а другая – одновременно и независимо – вошла в изменённое состояние сознания.

– Кровотечение.

– Похоже на то. Но это не самое интересное.

Лена переключила экран. Новая запись – не одна линия, а четыре.

– Это тета-ритмы четырёх людей, находившихся в здании во время твоего сеанса. Ты. Я. Техник Раух – он был в серверной, этажом выше, за двумя стенами и пятнадцатью метрами скальной породы. И охранник на поверхности – у входа в лифт, на расстоянии сорока двух метров по вертикали.

Четыре линии. Рин смотрела на них, и кожа на её предплечьях покрылась мурашками – не от холода, а от того, что она видела.

Все четыре тета-ритма были синхронны. Одинаковая частота – 6.2 герца. Одинаковая фаза. Одинаковый момент начала – тринадцатая минута. Четыре мозга, в четырёх разных точках здания, разделённые бетоном, сталью и скальной породой, начали генерировать один и тот же ритм в один и тот же момент, и не прекращали до конца сеанса.

– Раух не знал, что массив активен, – сказала Лена. – Он менял фильтр в охладительном контуре. Охранник – не знал, что лаборатория вообще работает ночью. Ни один из них не находился в прямой зоне действия детекторов.

– Но тета-ритм синхронизировался.

– Через стены. Через породу. Через сорок два метра вертикального расстояния. Синхронно, в фазе, без видимого канала передачи.

Рин медленно выдохнула. Она почувствовала, как волосы на её затылке встали дыбом – буквально, физически, и она знала нейрофизиологию этого ощущения, и знание не помогало.

– Это не электромагнитное, – сказала она. – Электромагнитный сигнал частотой 6.2 герца не проникнет через сорок два метра экранированной породы.

– Нет.

– Это корреляция. Квантовая корреляция. Кровотечение индуцирует когерентный нейронный отклик через тот же канал, по которому идёт основной сигнал.

Лена смотрела на неё. Прикусила губу. Отпустила.

– Я думала об этом двенадцать часов, прежде чем показать тебе, – сказала она. – И пришла к выводу, который мне не нравится.

– Какому?

– Если кровотечение синхронизирует тета-ритмы мозга – то есть, буквально, заставляет нейроны четырёх разных людей колебаться с одной частотой и в одной фазе, – то это не коммуникация. Коммуникация предполагает выбор: я решаю отправить сообщение, ты решаешь его принять. Это – другое. Кровотечение не спрашивает разрешения. Оно не передаёт содержание. Оно захватывает ритм. Как вирус захватывает клетку: не чтобы сообщить что-то, а чтобы реплицироваться.

Рин молчала. Она думала о Германе – о его четырёх секундах с отцом, о тяжести в воздухе, о просьбе повторить. О четырнадцати добровольцах, каждый из которых хотел вернуться. О себе – о том, как она сидела перед экраном и не могла отвести глаз от паттерна, который не был лицом. О двадцати семи минутах тета-ритма, о которых она не знала, не чувствовала, не выбирала.

– Ты говоришь, что кровотечение – заразно, – сказала она.

– Я говорю, что кровотечение воздействует на нейронную активность без осознанного согласия наблюдателя, через канал, не опосредованный электромагнитным полем, на расстоянии, исключающем известные физические механизмы передачи. Если тебе нужно одно слово – да. Заразно. Но это плохое слово. Заразность предполагает агент, носитель, механизм репликации. Здесь нет агента. Есть корреляция. Сигнал из другого осколка резонирует с нейронной тканью, и нейронная ткань отвечает. Не потому что хочет. Потому что может. Потому что тета-ритм на 6.2 герца – это что-то, что имеет значение по ту сторону, и наши мозги достаточно пластичны, чтобы подхватить.

Дайчи прислал результаты на следующее утро. Рин открыла файл и обнаружила не то, что ожидала.

Она ожидала анализ. Графики, таблицы, статистические тесты. Дайчи прислал программу. Интерфейс. Приложение, написанное за три дня, занимавшее четырнадцать мегабайт и делавшее вещь, которую Рин не просила, но которая, как только она это увидела, стала казаться единственным разумным следующим шагом.

Программа переводила квантовые корреляции в звук.

Не в музыку – в звук. Дайчи был инженером-акустиком по образованию, и для него мир делился не на «видимое» и «невидимое», а на «слышимое» и «ещё не слышимое». Его программа брала поток корреляционных данных с детекторов, применяла нелинейное отображение в аудиодиапазон – не простое масштабирование частоты, а алгоритм, сохранявший фазовые соотношения, – и выводила результат через динамики. Приложенное текстовое описание было характерно лаконичным:

«Рин. Визуализация сохраняет структуру, но мозг интерпретирует её через зрительные шаблоны (парейдолия). Аудификация сохраняет структуру, но мозг интерпретирует через слуховые шаблоны. Слуховые шаблоны – более примитивные, менее склонны к ложным паттернам. Человек видит лицо в облаке, но редко слышит голос в шуме. Если после аудификации структура всё ещё "говорит" – это не парейдолия. Инструкция в README. Дайчи.»

Рин установила программу в ту же ночь. Подключила к выходному потоку массива. Надела наушники – закрытые, студийные, которые нашла в ящике стола Лены. Активировала массив.

Первые тридцать секунд – шум. Квантовый шум, переведённый в аудио, звучал как поток воды по гравию: шипение, потрескивание, мелкие удары. Белый шум с лёгкой текстурой. Рин слушала, сознательно расслабив внимание – не ища паттерн, а позволяя звуку существовать как звук.