Осколочная реальность

Рин сидела перед экраном и позволила себе ещё тридцать секунд. Не для эмоций – для тишины. Тридцать секунд, в которые она не анализировала, не строила гипотез, не составляла протоколов. Просто сидела и смотрела на число – 4.731 – горящее зелёным на чёрном фоне экрана.

Потом она выпрямилась, положила руки на клавиатуру и начала составлять запрос на независимую верификацию. Стандартная процедура для аномалий, переквалифицированных в категорию 2 – возможный сигнал неизвестного происхождения.

Не артефакт. Не шум. Не ошибка калибровки, не наводка от спутника, не отражение от ионосферы.

Сигнал.

За стеной контрольной комнаты тропический лес дышал, и лягушки пели, и антенны поворачивались, и кондиционер проигрывал энтропии полградуса в час, и всё было на своих местах – всё, кроме числа на экране, которое означало, что где-то в точке, где не было ничего, что-то стучалось в стенку, которую Рин помогла описать, и стучалось оно давно – десять лет, если верить архиву, а может, и дольше, – и Рин, наконец, могла его слышать.

Она сохранила данные. Создала резервную копию. Создала вторую резервную копию на отдельном носителе – физическая привычка, от которой она не могла избавиться в эпоху облачных хранилищ. Потом встала, подошла к окну и прижала ладонь к стеклу. Стекло было тёплым снаружи и прохладным внутри, и граница между теплом и холодом проходила точно через стекло, и Рин почувствовала это ладонью – два мира, разделённые миллиметрами кварца.

Это не артефакт.

Глава 3. Подтверждение

Дайчи Хаяши пришёл на работу в шесть тридцать утра, как приходил каждый день, включая выходные и праздники, потому что для него не существовало разницы между рабочим и нерабочим временем – существовала только разница между интересными данными и неинтересными. Он вошёл в инженерный блок через боковую дверь, которую персонал обсерватории называл «дверью Дайчи», потому что никто другой ею не пользовался – она вела в узкий коридор мимо серверных шкафов, насыщенный гулом охлаждения и запахом нагретого пластика, и большинство людей находили этот путь неприятным. Дайчи находил его успокаивающим. Гул был ровный, предсказуемый, 47 герц с обертоном на 94, и он не менялся – в отличие от голосов в столовой, от смеха в коридорах, от музыки, которую кто-то включал в лаборатории по пятницам.

Ему было двадцать восемь лет. Он выглядел моложе – худое лицо, тонкие запястья, волосы стрижены коротко, потому что длинные волосы касались воротника и это мешало сосредоточиться. Он носил одинаковые серые футболки – семь штук, по одной на каждый день недели, заказанные оптом, – и джинсы одного фасона, и кроссовки с мягкой подошвой, которые не скрипели на бетонном полу. Люди, не знавшие его, принимали это за аскетизм или эксцентричность. Люди, знавшие его, понимали: это оптимизация. Каждое решение, не связанное с работой, которое можно автоматизировать, – автоматизировано. Освобождённая вычислительная мощность направлена туда, где она нужна.

Рин ждала его у входа в акустическую лабораторию. Она не спала – он видел это по тому, как она стояла: чуть наклонившись вперёд, словно компенсируя тяжесть, которая тянула назад. Под глазами – тени, не тёмные круги, а скорее изменение текстуры кожи, как если бы мелкие мышцы лица устали поддерживать обычное выражение. Он отметил это автоматически – не из заботы, а из привычки наблюдать. Забота – социальная конструкция, требующая отдельного когнитивного усилия. Наблюдение – базовая функция.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Рин.

– С чем?

Она протянула ему планшет. На экране – спектрограмма, автокорреляционный график и карта неба с единственной точкой, помеченной красным перекрестьем. Дайчи взял планшет, посмотрел. Рин молчала. Она знала – он оценит это: молчание вместо объяснений. Данные говорят сами за себя, если слушатель умеет слушать.

Дайчи смотрел тридцать секунд. Потом поднял голову.

– Войд в Центавре.

– Да.

– Точечный источник.

– Меньше миллисекунды дуги.

– Период четыре-семь-три-один.

– Да.

Он снова посмотрел на данные. Пролистал до автокорреляции. Пролистал до кросс-корреляции с архивными данными Рин – она приложила всё. Его пальцы двигались по экрану быстро, уверенно, как пальцы пианиста, который проигрывает знакомую пьесу: касание – свайп – увеличение – возврат.

– Ты не спала, – сказал он. Это прозвучало не как вопрос и не как проявление участия, а как констатация переменной, которую следовало учитывать при оценке данных. Данные, обработанные уставшим человеком, имеют бо́льшую вероятность ошибки. Дайчи учитывал это, потому что учитывал всё.

– Не спала.

– Хорошо. Я проверю.

Он не сказал «интересно». Не сказал «невероятно». Не сказал «ты уверена?». Он сказал «я проверю» – и это было самое ценное, что мог сказать Дайчи Хаяши, потому что означало: данные стоят его времени.

Тройная слепая проверка заняла четырнадцать часов.

Дайчи разработал протокол за сорок минут – быстро, на бумаге, карандашом, потому что бумага не зависала и не требовала подключения к сети. Три этапа. На первом – независимое сканирование тремя антеннами, каждая направленная по координатам источника, но с разными базовыми линиями. Антенны 3, 9 и 14 – максимальное разнесение в массиве, минимальная вероятность общей систематической ошибки. На втором – сканирование на пяти разных частотах: 1.42 гигагерца (частота водорода), 1.666 гигагерца (гидроксил), 2.8 гигагерца, 4.9 гигагерца, 8.3 гигагерца. Если сигнал – артефакт приёмника, он будет привязан к одной частоте. Если он физический – будет на всех. На третьем – контрольное сканирование трёх пустых областей неба, сопоставимых по размеру и расположению, для сравнения уровня шума.

Слепая часть: Дайчи поручил обработку каждого этапа разным алгоритмам – своему собственному, стандартному пайплайну обсерватории и алгоритму открытого доступа из библиотеки Astropy-Q, – не сообщая ни одному из них координаты источника. Координаты были зашиты в параметры наблюдения, но программы обработки получали только «сырые» данные без метаданных. Если все три алгоритма найдут одинаковый сигнал в одних и тех же данных – систематическая ошибка исключена.

Рин следила за процессом из контрольной, борясь с желанием вмешаться. Дайчи работал в акустической лаборатории – небольшой комнате, обитой звукопоглощающим материалом, где он обычно анализировал данные. Он предпочитал тишину. Не любую тишину – конкретную, ту, которую давали пирамидки поглотителя на стенах: мёртвая акустика, ноль отражений. В этой комнате его голос звучал глухо и падал, не долетая до стен. Рин однажды зашла туда и почувствовала себя, как в воде: звук вязнул, и собственное дыхание казалось чужим. Дайчи сказал, что это единственное место в обсерватории, где он может думать, не отвлекаясь на эхо.

Результаты первого этапа пришли к полудню. Все три антенны – сигнал. Одинаковый. 1.42 гигагерца, период 4.731 секунды, точечный источник. Различия между антеннами – на уровне теплового шума приёмников, то есть нулевые в пределах погрешности.

Результаты второго этапа – к четырём дня. Сигнал был на всех пяти частотах. Не одинаковый – модуляция менялась, но период оставался тем же: 4.731 секунды. Амплитуда убывала с частотой нелинейно, и зависимость не соответствовала ни одному известному спектру радиоисточника. Дайчи прислал Рин график – пять точек на кривой, которая не вписывалась ни в синхротронное излучение, ни в тепловое, ни в мазерное. Кривая выглядела как ничто из того, что генерирует известная астрофизика.

Результаты третьего этапа – контроль – к семи вечера. Три пустых области неба: шум. Ровный, белый, без периодической структуры, без автокорреляций. Фон. Только фон.

Дайчи пришёл в контрольную в 19:34. Рин поняла, что он закончил, не по его лицу – его лицо почти не менялось – а по тому, как он сел: обычно Дайчи садился на край стула, готовый встать. Сейчас он сел глубоко, откинувшись, и положил планшет на стол экраном вниз. Жест завершённости.

– Всё три алгоритма дают совпадающие результаты в пределах статистической погрешности, – сказал он. – Вероятность того, что структура в данных – артефакт любого известного типа, – менее десяти в минус девятой.

Рин кивнула. Она ожидала этого – или, точнее, она ожидала одного из двух: подтверждения или опровержения. Третьего варианта не было. Теперь, когда подтверждение легло на стол, она обнаружила, что не чувствует облегчения. Она чувствовала вес. Как если бы число 4.731 прибавило к гравитации в комнате незаметную, но ощутимую долю.

– Но это не самое интересное, – сказал Дайчи.

Рин подняла глаза.

Он перевернул планшет и вывел на экран график, которого она не видела раньше. Спектральное разложение модуляции – не амплитудное, а фазовое. Дайчи умел извлекать из данных информацию, которую другие аналитики даже не знали, где искать. Фазовый анализ показывал не громкость сигнала, а его временну́ю структуру – порядок, в котором менялась фаза волны в пределах каждого периода.

– Посмотри на это, – сказал он, и его голос стал чуть быстрее – первый признак увлечения, который Рин научилась распознавать за два года совместной работы. – Амплитудная модуляция – периодическая, 4.731 секунды, всё чисто. Но фазовая модуляция – не периодическая. Она структурирована, но не повторяется. Каждый цикл отличается от предыдущего.

– Информация, – сказала Рин.

– Возможно. Но не в обычном смысле. Это не частотная манипуляция, не временно́е кодирование, не модуляция по типу радиосигнала. Это… – Он подбирал слово. Дайчи не использовал слова «как бы» или «как будто» – он подбирал точный термин или молчал. – Статистический отпечаток.

– Что ты имеешь в виду?

– Структура фазовой модуляции напоминает корреляционную функцию. Не сигнал, передающий сообщение. Паттерн корреляций между квантовыми состояниями. Как если бы кто-то передавал информацию не через волны, а через запутанность.

Рин медленно выдохнула. Ей не нужно было объяснять, что это означает. Если сигнал – не электромагнитный в привычном смысле, а проявление квантовых корреляций через реликтовую запутанность – корреляций между частицами, запутанными до фрагментации и разнесёнными по разным осколкам, – то он не мог быть обнаружен классическими радиотелескопами. Амплитудная компонента на 1.42 гигагерца – лишь тень, побочный эффект, как звук от камня, брошенного в воду: волны на поверхности – это не камень. Настоящий сигнал – корреляции, скрытые в фазовой структуре, – был доступен только квантовым корреляторам.

Которые установили два года назад.

– Сигнал невозможно было обнаружить до установки корреляторов четвёртого поколения, – сказала Рин вслух, проговаривая то, что они оба уже поняли.

– Амплитудную компоненту – возможно, – уточнил Дайчи. – Она слабая, но в пределах чувствительности старых приёмников. Её можно было увидеть как аномальный «хвост» в статистическом распределении.

Рин посмотрела на него. Он смотрел на экран, но уголок его губ дёрнулся – не улыбка, а тень движения, которое у другого человека стало бы улыбкой.

– Ты их каталогировала десять лет, – сказал он. – Аномальные «хвосты». Которые все списывали на систематическую ошибку.

– Да.

– Это не была систематическая ошибка.

Рин не ответила. Ответ был очевиден, и произносить очевидное – тратить время. Но внутри, в том месте, где терапевт научила её искать ощущения, что-то сдвинулось – тяжёлое, медленное, похожее на тектоническую плиту, которая двигалась десять лет и наконец нашла новое положение. Она не сказала бы «торжество» – это было бы неточно. Она сказала бы: подтверждение. Данные подтвердили гипотезу. Десять лет не были напрасными. Не потому что она нашла Марка – об этом рано говорить, об этом нельзя говорить, не сейчас. Потому что она была права: в шуме был паттерн.

– Есть ещё кое-что, – сказал Дайчи.

Он вывел на экран новый график – зависимость амплитуды корреляций от времени за последние два года наблюдений. Кривая шла вверх. Не линейно – с ускорением. Как если бы мощность источника увеличивалась.

– Амплитуда корреляций слишком высокая, – сказал Дайчи. Его голос стал ровнее – знак того, что он был уверен в своих словах. – Я рассчитал ожидаемый уровень спонтанного кровотечения для реликтовой запутанности между двумя осколками, используя стандартную модель декогеренции. По этой модели амплитуда должна быть на четыре порядка ниже того, что мы наблюдаем.

– На четыре порядка.

– В десять тысяч раз слабее.

Рин уставилась на график. Кривая ползла вверх – уверенно, с малыми флуктуациями, без провалов. Как если бы кто-то медленно, но непрерывно прибавлял громкость.

– Спонтанное кровотечение так не выглядит, – сказал Дайчи. – Спонтанное кровотечение – стохастический процесс. Случайные флуктуации вокруг среднего значения. Это – направленный рост. Как если бы источник корреляций не просто существовал, а действовал. Намеренно усиливал сигнал. Целенаправленно увеличивал амплитуду кровотечения со своей стороны.

Он замолчал. Рин тоже молчала. Между ними повисло то, что Дайчи не произнёс, – не потому что не мог, а потому что в его системе ценностей произнести непроверенную гипотезу вслух означало придать ей больше веса, чем она заслуживала. Но Рин слышала это в его молчании так же отчётливо, как если бы он закричал.

Кто-то по ту сторону стучался в стенку. И стучался всё громче.

Рин не спала следующие тридцать шесть часов. Не из героизма – из необходимости: статья должна была быть безупречной, потому что её будут атаковать.

Она знала, как работает научное сообщество. Знала не абстрактно, а на собственном опыте – четырнадцать грантовых заявок, из которых одиннадцать отклонены; статья о когнитивных искажениях, которую рецензент назвал «полезной, но не имеющей прикладного значения»; десять лет работы, которую коллеги считали формой горевания. Она знала: если она опубликует результаты без абсолютной верификации, их разнесут за сутки. Не из злого умысла – из осторожности. Наука защищала себя от ошибок, как иммунная система от вирусов, и иногда – как любая иммунная система – атаковала то, что ей не нравилось, а не то, что было ложным.

Препринт должен быть безупречен.

Рин написала черновик за восемнадцать часов. Дайчи параллельно оформлял данные, строил графики, готовил приложения с полным описанием протоколов проверки и кодом алгоритмов. Они работали в одном помещении – контрольной комнате, – но общались мало: Дайчи присылал ей файлы через внутреннюю сеть, она вставляла их в текст, он проверял отображение и присылал исправления. Каждое взаимодействие – максимум четыре предложения. Рин ценила это. С Дайчи можно было молчать, и молчание не требовало объяснений.

В какой-то момент – около трёх ночи второго дня – Дайчи принёс ей контейнер с рисом и курицей из автомата в столовой. Поставил на стол рядом с клавиатурой. Не сказал ничего. Вернулся к своему экрану. Рин посмотрела на контейнер. Потом на Дайчи. Потом открыла контейнер и начала есть, не отрывая глаз от текста. Рис был холодный, курица – сухая. Она не заметила.

Структура статьи была жёсткой, как каркас здания: каждая секция – стена, на которую опиралась следующая. Введение – формулировка проблемы без интерпретаций: обнаружен периодический сигнал из области космической пустоты, не объяснимый известными астрофизическими моделями. Методы – подробно, с воспроизводимостью: координаты, частоты, протокол тройной слепой проверки, код алгоритмов в открытом доступе. Результаты – данные, только данные, без выводов: спектрограммы, автокорреляции, фазовый анализ, контрольные сканирования. Обсуждение – и здесь Рин балансировала на лезвии.

Она не могла написать «сигнал является проявлением квантового кровотечения между осколками реальности». Это была бы интерпретация, и интерпретация была бы правильной – она в это верила с той степенью уверенности, которую данные допускали, – но написать это в препринте означало превратить статью из наблюдательного отчёта в манифест. Её бы цитировали не как учёного, а как активистку. Или как безумную.

Она написала аккуратнее. «Характеристики сигнала не согласуются ни с одной из рассмотренных моделей астрофизического происхождения. Фазовая структура сигнала демонстрирует свойства, совместимые с гипотезой квантовых корреляций через реликтовую запутанность (см. Каулфилд, 2051; Бозе и Марлетто, 2039). Однозначная интерпретация требует дальнейших наблюдений и независимой верификации.»

Дайчи прочитал этот абзац и сказал:

– Слишком осторожно.

– В самый раз.

– Ты знаешь, что это кровотечение.

– Я предполагаю. Статья сообщает наблюдения.

Он посмотрел на неё – прямо, без обычного ускользания взгляда. Для Дайчи это было эквивалентом того, как другой человек схватил бы её за плечи и встряхнул.

– Ты десять лет этого ждала.

– Именно поэтому формулировка должна быть осторожной. Если я заявлю слишком много – сообщество отвергнет всё. Если заявлю ровно столько, сколько данные позволяют, – они будут вынуждены проверить.

Дайчи помолчал три секунды.

– Логично, – сказал он и вернулся к своему экрану.

Рин добавила ещё один абзац – о временно́й динамике амплитуды. Описала рост: монотонный, с ускорением, несовместимый с моделью спонтанных корреляций. Не написала «намеренное усиление». Написала: «Наблюдаемая динамика амплитуды не описывается стохастическими моделями и может свидетельствовать о нестационарности источника». Пусть читатель сделает выводы сам.

Заголовок: «Структурированный периодический сигнал из войда Центавра: наблюдения и предварительный анализ. К. Каулфилд, Д. Хаяши, Обсерватория Аресибо-II».

Препринт был загружен на arXiv в 07:12 по восточному времени, 16 октября 2057 года.

Первые два часа – тишина. Рин знала: это нормально. ArXiv обновляется пакетами, препринт появляется в ленте не сразу. Она сидела в контрольной, пила третью чашку кофе и читала свою статью заново – двенадцатый раз, – проверяя, не пропустила ли опечатку, не упустила ли оговорку, не оставила ли лазейку, через которую недобросовестный рецензент мог бы обрушить всю конструкцию.

Дайчи ушёл спать. Перед уходом сказал:

– Когда начнётся шум, не выключай телефон.

– Почему?

– Среди шума будет сигнал.

Она подняла глаза. Он уже уходил – длинная тощая фигура в серой футболке, бесшумные кроссовки на бетонном полу. Он не обернулся. Рин подумала: он имеет в виду, что кто-то из научного сообщества отнесётся серьёзно. Или он имеет в виду что-то другое. С Дайчи всегда было так: его фразы имели точное значение, но оно не обязательно совпадало с тем, которое ожидал собеседник.

К десяти утра препринт появился в ленте. К одиннадцати – первые комментарии в социальных сетях. К полудню – поток.

Рин следила за реакцией не из тщеславия – из тактического интереса. Она знала: первые двадцать четыре часа определят, как сообщество воспримет работу. Если преобладает скептицизм – статья утонет в потоке опровержений и будет забыта за месяц. Если интерес – начнутся независимые проверки, и через полгода она будет либо подтверждена, либо опровергнута на данных, а не на мнениях.

Реакции были предсказуемы – почти все.

Скептики (большинство): «Наиболее вероятное объяснение – неизвестный артефакт квантовых корреляторов четвёртого поколения, которые находятся в эксплуатации менее трёх лет». «Авторы исключили двадцать семь известных источников помех, но каталог RFI для квантовых корреляторов неполон по определению – оборудование слишком новое». «Каулфилд и раньше публиковала работы, предполагающие наличие аномалий в квантовых данных. Паттерн: исследователь с предрасположенностью к определённому результату». Последнее было вежливым способом сказать «одержимая женщина видит призраков». Рин прочитала это, отметила автора – Йенс Миккельсен, Копенгаген, специалист по квантовой оптике, с которым она пересекалась на конференции в Сеуле три года назад, – и закрыла вкладку.

Осторожные оптимисты (меньшинство): «Протокол проверки – образцовый. Тройная слепая верификация с тремя независимыми алгоритмами – это больше, чем в 90% публикаций в Physical Review». «Фазовая модуляция – наиболее интересный аспект. Если авторы правы, что она несёт корреляционную структуру, – это беспрецедентно». «Не торопитесь с выводами. Но и не торопитесь отбрасывать».

Были и другие – за пределами научного сообщества. Блогеры, журналисты, популяризаторы. Кто-то уже написал статью с заголовком «Учёные обнаружили сигнал из другой реальности?» – с вопросительным знаком, который ничего не смягчал. Кто-то запустил тред в социальной сети с разбором статьи «для нефизиков» – добросовестный, но с ошибками, которые Рин промолчала, потому что исправлять популяризаторов – путь в бесконечность. Кто-то из Мостовиков – движения, которое существовало задолго до этой публикации, питаясь философией контакта и энергией Элис Мбеки, – уже репостнул статью с комментарием: «Они слышат нас. Мы должны ответить».

Рин закрыла все вкладки, кроме почты. Почта заполнялась: двенадцать новых писем за последний час. Запросы от журналистов. Письмо от директора обсерватории – «Катерина, зайдите ко мне, когда будет время». Письмо от Йенса Миккельсена – того самого, из Копенгагена – с подробным перечнем вопросов к методологии, сформулированных настолько корректно, что Рин невольно почувствовала уважение к его профессионализму. Письмо от незнакомой аспирантки из Мюнхена: «Доктор Каулфилд, я работаю с аномалиями в данных запутанности фотонов и нашла похожие "хвосты" в наших распределениях. Можно ли обсудить?»

Рин открыла это письмо и прочитала его дважды. Мюнхен. Независимая лаборатория. Похожие аномалии. Если подтвердится – второй источник данных, и аргумент «артефакт корреляторов» рассыплется, потому что в Мюнхене стояло оборудование другого производителя.

Она начала формулировать ответ – и телефон зазвонил.

Рин посмотрела на экран. Номер не был в её контактах. Код – вашингтонский. Она колебалась секунду, потом ответила. Шесть часов прошло с момента публикации.

– Доктор Каулфилд?

Мужской голос. Спокойный, с лёгким акцентом – не британским, не ближневосточным, а чем-то промежуточным, звуком, который рождается, когда человек вырос между языками и выбрал один из них, но другой не забылся полностью. Голос человека, привыкшего, что его слушают.

– Да.

– Меня зовут Фарух Хассан. Я руковожу программой перспективных исследований в области квантовой безопасности. Полагаю, вы понимаете, о чём может идти речь.

Рин молчала. Она знала это имя. Не лично – по публикациям, по упоминаниям в закрытых рассылках, по слухам, которые циркулировали в определённых кругах. Генерал Фарух Хассан. Доктор физики из Стэнфорда. Человек, который, по слухам, стоял за несколькими исследовательскими программами, финансируемыми Пентагоном и формально не существующими. «Квантовая безопасность» – термин, который мог означать что угодно, от защиты квантовых коммуникаций до вещей, о которых не пишут в открытых журналах.

– Понимаю, – сказала она.

– Я прочитал ваш препринт. Методология – безупречная. Это не комплимент, это оценка. Мои аналитики потратили четыре часа на поиск изъянов и не нашли.

– У них было четыре часа. У меня – десять лет.

Короткая пауза на том конце. Не замешательство – пересчёт. Рин слышала, как он перекалибровал свой подход к ней: не просто учёная, заявившая о себе результатом, а учёная, которая десять лет работала вопреки консенсусу и оказалась права. Другой тип собеседника. Другая стратегия.

– Доктор Каулфилд, я буду прямолинеен. Ваши данные имеют значение, которое выходит за рамки астрофизики. Я думаю, вы это понимаете лучше, чем кто-либо. Я хотел бы встретиться с вами лично для обсуждения возможного сотрудничества. У нас есть ресурсы, которые могут оказаться… полезными для вашей работы.

Рин смотрела в окно контрольной. За стеклом – карстовая долина, зелёная, влажная, залитая послеполуденным солнцем. Три антенны видны с этого ракурса – белые тарелки на стальных ногах, неподвижные, направленные в небо. Небо – голубое, безоблачное, невинное. Стенка.

– Генерал Хассан, – сказала она. – Вы прочитали мой препринт за шесть часов, поставили четырёх аналитиков на проверку и звоните мне лично. Это значит одно из двух: либо вы знали о кровотечении до моей публикации, либо вы подозревали и ждали, пока кто-то его подтвердит.

Пауза. Длиннее предыдущей.

– Я буду в Пуэрто-Рико послезавтра, – сказал он. – С вашего разрешения – хотел бы увидеть обсерваторию лично.

– У нас нет посадочной площадки для вертолётов.

– Я арендую машину.

Рин закрыла глаза. Генерал, арендующий машину. Не отправляющий помощника, не вызывающий через администрацию, не присылающий письмо через официальные каналы. Приезжающий сам. Через два дня. Это означало: он считал дело достаточно важным для личного присутствия и достаточно срочным, чтобы не тратить время на бюрократию. Или он хотел, чтобы она думала именно так.