Громкость тишины

– Мы не теряем, – продолжил он. – Я знаю, что многие чувствуют это как потерю. Я знаю, что есть люди, которые составляют списки утраченного. Которые ведут дневники, считают процент ослабления, рисуют графики. Я знаю – потому что я сам это делал. Три года назад, когда впервые заметил, что мой внутренний мир… упрощается.

Маре выпрямилась. Три года. Он заметил три года назад. Она – два месяца. Лиам – четыре. Хельга – полгода. Ованнес – три года. Либо он заметил раньше всех, либо процесс для него начался раньше. Либо – и Маре не знала, какой вариант хуже – он рассказывал именно то, что зритель хотел услышать.

– Но потом я остановился, – сказал Ованнес. – Остановился и спросил себя: что именно я теряю? И оказалось – то, что я терял, причиняло мне боль.

Он снял очки. Протёр линзу краем рукава – жест настолько обыденный, настолько человеческий, что Маре поймала себя на том, что доверяет ему больше, чем секунду назад. Человек, который протирает очки рукавом, не может быть манипулятором. Абсурдная логика – но она работала.

– Я – нейрофилософ, – сказал Ованнес, надевая очки. – Двадцать пять лет я изучал сознание. Пытался понять, как один мозг может понять другой. Как два человека могут разделить переживание. И знаете, к чему я пришёл?

Пауза. Камера чуть сдвинулась – крупнее. Его лицо заполнило экран.

– Не могут, – сказал он тихо. – Я называю это «теоремой одиночества». Каждое сознание принципиально изолировано. Мы строим мосты из слов – но слова не передают мысли. Они передают тени мыслей. Я говорю «грусть» – и вы слышите «грусть». Но моя грусть и ваша грусть – два разных переживания, и между ними – пропасть, которую не может преодолеть никакой язык.

Маре остановила видео. Перемотала на пять секунд назад. Прослушала снова: «Мы строим мосты из слов – но слова не передают мысли. Они передают тени мыслей». Она знала эту идею – читала его книгу «Теорему одиночества» в аспирантуре. Блестящая работа, жёсткая, честная. Ованнес доказывал – с привлечением нейробиологии, лингвистики и аналитической философии – что проблема «other minds» неразрешима не технически, а принципиально. Что субъективный опыт непередаваем. Что каждый человек – остров, и мосты между островами – иллюзия.

Маре помнила, как читала эту книгу в библиотеке, на третьем этаже, у окна с видом на каштан. Помнила цвет, который вызвала книга: тёмно-серый с серебристыми прожилками, цвет высокогорного гранита – восхищение интеллектом, смешанное с протестом. Она не соглашалась с Ованнесом тогда. Она верила – наивно, может быть – что слова могут передавать мысли. Не точно, не полно, но – могут. Что «тоска» – не тень чувства, а его отпечаток. Что перевод возможен. Вся её карьера – её книга, её синестезия, её любовь к непереводимым словам – была построена на этой вере.

Сейчас – тёмно-серый с серебристыми прожилками. Маре поискала. Нашла серый. Без прожилок. Без серебра. Без протеста.

Она нажала «воспроизвести».

– …и всю жизнь, – продолжал Ованнес, – мы машем друг другу тенями через пропасть. Кричим, не слыша ответа. Любим – не зная, любят ли нас так же, или просто похоже. Страдаем – в одиночку, потому что моя боль – только моя. – Он наклонился вперёд, руки на коленях. – Теперь – впервые – пропасти не будет. Не нужны будут мосты. Впервые в истории человечества мы сможем по-настоящему понять друг друга.

– Потому что все будут одинаковыми, – сказала Маре экрану.

Ованнес, разумеется, не услышал. Но – как если бы услышал – продолжил:

– Я знаю, что вы думаете. «Одинаковые». «Упрощённые». «Лишённые индивидуальности». Я слышу эти слова каждый день – от коллег, от журналистов, от тех, кто боится. И я понимаю этот страх. Потому что я сам его чувствовал. – Пауза. – Раньше.

Он улыбнулся – мягко, грустно, как улыбается взрослый, вспоминая детский страх темноты. Маре отметила: его улыбка была простой. Одна улыбка. Одно значение. Без тех слоёв, которые она привыкла считывать – без иронии, без двусмысленности, без невысказанного. Просто улыбка.

– Мы не теряем – мы освобождаемся, – сказал он. – От шума. От непонимания. От боли, которую невозможно разделить. Впервые в истории – мы можем по-настоящему понять друг друга. Не через слова. Не через тени. Напрямую. Потому что когда все видят мир одинаково – исчезает непереводимое. Исчезает пропасть. Исчезает одиночество.

Видео закончилось. Белый экран с логотипом – стилизованный восход солнца, золотой на белом. «Новый рассвет». Подпись: «Ясность. Единство. Покой».

Маре сидела перед экраном и не двигалась. Она пыталась – добросовестно, честно, как учёный пытается принять данные, противоречащие гипотезе – найти, в чём он неправ. Где логическая ошибка. Где подмена понятий. Где демагогия.

И не могла.

Ованнес не врал. Он не манипулировал – или, по крайней мере, не манипулировал грубо. Его аргументы были последовательны. Его посылки – корректны. Субъективный опыт действительно непередаваем. Мы действительно машем друг другу тенями. Одиночество действительно фундаментально.

А если так – то упрощение действительно решает проблему. Если убрать различия, если все будут видеть один и тот же цвет, когда слышат слово «грусть», – пропасть исчезнет. Мосты не нужны, когда нет берегов.

Но что-то в ней – что-то, что ещё не выцвело, что ещё имело цвет (тусклый, невнятный, но цвет) – протестовало. Не аргументами. Не логикой. Чем-то более древним, более телесным: сжатием в груди, напряжением в челюсти, ощущением, что воздух стал плотнее. Тело знало то, что разум не мог сформулировать: что-то не так. Что-то фундаментально, неопровержимо не так.

Маре открыла новую вкладку. Поиск: «Рашид Ованнес + Новый рассвет».

Результатов – тысячи. Статьи, интервью, подкасты, видео. Маре листала, сортируя по дате: движение появилось примерно год назад, под другим названием – «Общество когнитивной интеграции». Академическое, тихое, незаметное. Потом – ребрендинг. «Новый рассвет». Логотип. Сайт. Социальные сети. Видео с Ованнесом. Два миллиона просмотров. Пять миллионов. Десять.

Маре щёлкала ссылки и читала заголовки:

«Новый рассвет: от нейрофилософии к массовому движению». «Рашид Ованнес: "Одиночество – болезнь. Мы нашли лекарство"». «Центры перехода открываются в 14 странах». «Виктор Ланге, оперативный директор "Нового рассвета": "Мы предлагаем не идеологию, а инструменты"».

Виктор Ланге.

Маре остановилась. Имя – как камень под ногой на ровной дороге. Виктор Ланге. Она знала это имя. Она знала этого человека.

Открыла ссылку. Фотография: мужчина сорока с небольшим, светлые волосы зачёсаны назад, лицо – худое, с резкими скулами и тонкими губами, которые не столько улыбались, сколько принимали определённую конфигурацию. Глаза – голубые, светлые, с тем прозрачным выражением, которое Маре помнила. Пятнадцать лет назад эти глаза сидели через стол от неё на семинаре по нейролингвистике, и она уже тогда думала: в них – ясность, но не тепло. Как у хирургической лампы.

Виктор Ланге. Её однокурсник. Блестящий, дисциплинированный, безупречно логичный. Он получал высшие баллы по всем теоретическим курсам и странные, неровные – по практическим. Маре помнила профессора Хольца, который говорил: «Ланге видит язык, как часовщик видит часы. Каждую шестерёнку. Каждую пружину. Но он не слышит тиканья».

Маре помнила – с резкостью, которую она не ожидала, которая застала её врасплох, как луч света в тёмной комнате – один конкретный день. Семинар, пятнадцать лет назад. Осень. Она только что описала свою синестезию группе – впервые, публично, нервничая так, что голос звенел на верхних нотах. Рассказывала, как слово «меланхолия» вызывает индиго с серебристыми прожилками, как «нежность» – розовато-серая, с текстурой замши, как «стыд» пахнет горелой проводкой. Группа слушала – кто с интересом, кто с плохо скрытым скептицизмом.

Виктор подошёл к ней после. Она помнила: он стоял близко – ближе, чем обычно стоят европейцы, но без агрессии, без интимности, просто не чувствуя границу.

– Я не понимаю, – сказал он. Ровно. Без вызова. – Не в смысле «не верю». В смысле – не понимаю. Для меня слова – это символы. Знаки, указывающие на объекты или концепции. «Меланхолия» указывает на определённое эмоциональное состояние. Но она не является этим состоянием. Она не имеет цвета. Она не имеет текстуры. Она – ярлык.

– А эмоции? – спросила Маре. – Ты их чувствуешь?

Он посмотрел на неё – прямо, без уклончивости.

– Я их регистрирую, – сказал он после паузы, в которую, казалось, он перебрал все возможные ответы и выбрал самый точный. – Данные. Сигналы от тела. Я их обрабатываю. Но переживать? – Он слегка покачал головой. – Я не знаю, что это значит.

Маре помнила, как стояла тогда с чашкой остывшего кофе и думала: он не врёт. Он не бравирует. Он не делает из себя загадочного одиночку. Он просто – честен. Для него мир действительно был набором символов, и эмоции действительно были данными, и слова действительно не имели цвета. Не потому что он потерял что-то – потому что у него никогда не было.

И вот – пятнадцать лет спустя – Виктор Ланге стал оперативным директором движения, обещающего сделать весь мир таким, каким он был для него всегда. Мир без обертонов. Мир без оттенков. Мир, в котором слова – ярлыки, эмоции – данные, люди – узлы в сети.

Маре открыла его интервью. Видео – короче, чем у Ованнеса: семь минут. Студия, белый фон, стул. Ланге сидел прямо, руки – на коленях, поза почти идентичная позе Лиама в приёмной Рисслер. Маре отметила это совпадение и тут же отбросила: совпадение, не связь.

Журналист – молодая женщина, чуть нервная – задавала вопросы. Ланге отвечал.

– Господин Ланге, «Новый рассвет» – это, по мнению критиков, секта. Что вы скажете на это?

– Скажу, что критикам свойственно использовать эмоционально окрашенные слова вместо точных, – ответил Ланге. Голос – сухой, быстрый, без пауз. В нём не было тепла Ованнеса и не было обаяния. В нём была – точность. Как в хорошем механизме. – «Секта» подразумевает закрытость, манипуляцию, контроль. Мы – открыты. Все наши материалы – в свободном доступе. Любой может прийти и уйти. Мы не контролируем людей. Мы предлагаем инструменты.

– Какие инструменты?

– Техники, ускоряющие процесс, который уже идёт. Медитативные практики. Групповые сессии. Направленная коммуникация. Мы называем это «ритуалами ясности». Не потому, что в них есть что-то мистическое, – потому что результат – ясность. Простота. Понимание.

– Критики говорят, что вы стираете людям мозги.

– Критики, – сказал Ланге, и что-то в его голосе изменилось – не потеплело, но стало чуть жёстче, как если бы механизм перешёл на другую передачу, – критики цепляются за мир, который уже не существует. Они хотят сохранить сто слов для грусти. Но зачем? Сто слов – это сто способов не понять друг друга. Одно слово – это ясность.

Маре поставила на паузу. Перемотала. Прослушала снова: «Сто слов для грусти. Но зачем?» Она смотрела на его лицо – неподвижное, без микромимики, с глазами, которые не моргали чуть дольше обычного, – и думала: он не выучил этот текст. Он не повторяет мантру Ованнеса. Он верит. Для него это – очевидно. Как дважды два. Зачем сто слов, когда хватит одного? Зачем обертоны, когда основной тон передаёт информацию? Зачем шум?

И она поняла – с той ясностью, которая иногда приходит не как мысль, а как удар: Виктор не изменился. Ассимиляция не сделала его другим. Она сделала мир – его миром. Мир, в котором он всегда жил – мир ярлыков и данных, мир без обертонов и без индиго – теперь становился нормой. Он не присоединился к «Новому рассвету». «Новый рассвет» присоединился к нему.

Маре закрыла видео. Откинулась на стуле. Посмотрела в потолок – белый, с трещиной в штукатурке, которая напоминала русло реки на карте. Раньше эта трещина была для неё цвета старой кости – бежевого с лёгким желтоватым отсветом, тёплого, с текстурой, похожей на сухое дерево. Цвет старения, цвет времени. Сейчас – трещина. Штукатурка. Физическое повреждение поверхности, вызванное усадкой здания.

Она вернулась к экрану. Открыла сайт «Нового рассвета» – чистый, белый, с минимумом текста. Навигация: «О нас», «Наука», «Центры», «Присоединиться». Маре открывала разделы один за другим.

«О нас»: фотографии улыбающихся людей. Разного возраста, разных рас, разного пола. Все – с одинаковым выражением: спокойствие, ясность, простота. Подписи: «Мария, 34, Берлин: "Я перестала мучиться бессонницей. Мысли стали тише"». «Ахмед, 47, Лион: "Я впервые понимаю свою жену. Мы говорим на одном языке"». «Юко, 29, Осака: "Раньше я чувствовала слишком много. Теперь – достаточно"».

Маре читала и ловила себя на том, что её первой реакцией было не отторжение – а узнавание. «Мысли стали тише». Да. Она тоже замечала. Внутренний голос – тот, который комментировал каждое ощущение цветом и текстурой, – стал тише. Менее назойливым. Менее… сложным. Раньше это пугало. Сейчас – она честно призналась себе – иногда было облегчением. Как снять тяжёлый рюкзак после долгого подъёма.

«Наука»: ссылки на публикации. Маре открыла несколько. Журнал когнитивных наук, рецензируемый. Нейропсихологическое обозрение, импакт-фактор 4.2. Не мусор. Не псевдонаука. Реальные исследования, с методологией, выборками, статистикой. Выводы – осторожные, как в любом серьёзном исследовании: «Наблюдается статистически значимое снижение показателей эмоциональной дифференциации в популяции. Причины требуют дальнейшего изучения. Субъективное благополучие респондентов с пониженной дифференциацией – выше среднего».

Субъективное благополучие – выше среднего. Люди, потерявшие оттенки, – счастливее тех, кто их сохранил. Данные не лгали. Маре-учёный принимала это; Маре-человек – что осталось от неё – не знала, что с этим делать.

«Центры»: карта. Точки на карте – четырнадцать стран, тридцать семь городов. Маре нашла свой город: два центра. Один – в деловом квартале, адрес знакомый: бывший бизнес-инкубатор, стеклянный фасад, пять этажей. Другой – на окраине, рядом с промышленной зоной.

Фотографии интерьеров: светлые, минималистичные пространства. Много стекла, мало углов. Белые стены, деревянные полы, рассеянный свет. Никаких украшений, никаких картин. Маре подумала: как операционная. Или как белая комната. Стерильность, которая притворяется покоем.

И – одна фотография зала. Круглый, с куполообразным потолком, рядами стульев, расположенных концентрическими кругами. В центре – небольшая платформа. Подпись: «Зал ясности. Центр "Новый рассвет", вместимость: 200 человек. Архитектор: В. Ланге».

Виктор проектировал залы.

Маре закрыла сайт. Встала, прошла на кухню, налила воды. Пила медленно, стоя у окна. Двор, дерево, качели. Нормальный июньский вечер. Птицы пели – по крайней мере, издавали звуки, которые когда-то назывались пением.

Она думала о Ованнесе и Ланге. Философ и инженер. Идея и действие. Ованнес давал людям обоснование – интеллектуальное, философское, красивое: вы не теряете, вы освобождаетесь. Ланге давал инструменты: центры, ритуалы, практики. Вместе – идеальная машина. Ованнес объяснял, почему нужно отпустить. Ланге показывал, как.

И два с половиной миллиона просмотров.

И тридцать семь городов.

И четверо в кафе «Кант» по средам в четыре.

На следующий день Маре пошла на работу.

Она не была в университете две недели – отпуск по личным обстоятельствам, оформленный через деканат без вопросов, потому что Маре никогда не брала отпуск без причины, и коллеги привыкли не спрашивать. Университет – четвёртый корпус, кафедра лингвистики и когнитивных наук, третий этаж, кабинет 317. Дверь с табличкой: «Д-р М. Северин. Сравнительная лингвистика. Часы приёма: вт, чт, 14:00-16:00».

Она шла по коридору и здоровалась – кивком, полуулыбкой, иногда словом. Коридоры были прежними: линолеум, флуоресцентный свет, запах кофе из автомата, стенды с расписанием. Прежними были стены, и двери, и таблички. Не прежними были люди.

Маре не могла определить момент, когда заметила. Может быть, ещё по дороге – в трамвае, где пассажиры сидели с одинаковым выражением спокойного безразличия. Может быть, на входе – когда охранник, обычно ворчливый, кивнул ей с ровной улыбкой, лишённой привычного сарказма. Может быть – в коридоре, когда профессор Хольц прошёл мимо и сказал «Доброе утро, Маре» тоном, который был идеально корректным и абсолютно пустым.

Хольц. Профессор Хольц – семьдесят два года, заведующий кафедрой, человек, чьё «доброе утро» за двадцать лет её знакомства с ним никогда не было просто «добрым утром». Оно всегда содержало подтекст. Если он был в хорошем настроении – «доброе утро» звучало как приглашение к разговору, с лёгким повышением тона на последнем слоге. Если в плохом – как предупреждение, с нажимом на «доброе», превращающим его в антифразис. Если он думал о чём-то – «доброе утро» было рассеянным, оборванным на середине, как если бы он забыл, что начал фразу.

Сегодня – «доброе утро». Ровно. Без подтекста. Без модуляции. Слова, выполняющие функцию социального протокола, и ничего больше.

Маре остановилась у двери его кабинета. Обернулась. Хольц шёл по коридору – прямая спина, размеренный шаг. Она смотрела ему вслед и вспоминала: «Ланге видит язык, как часовщик видит часы. Каждую шестерёнку. Каждую пружину. Но он не слышит тиканья». Хольц сказал это пятнадцать лет назад. Тогда – это была критика. Замечание преподавателя о студенте, которому не хватает чего-то важного.

Теперь Хольц сам не слышал тиканья. И не замечал отсутствия.

Маре вошла в свой кабинет. Включила компьютер. Проверила почту – двадцать три письма, из которых семнадцать – административные: расписание, заседания, формуляры. Три – от студентов с вопросами о курсовых. Одно – от редактора журнала, отклонившего её статью (причина: «тема слишком специализированна для нашей аудитории»). Одно – от организаторов конференции в Праге, напоминание. И одно – от Клары Бенц, доцента с соседней кафедры, специалиста по прагматике дискурса, с которой Маре иногда обедала в факультетской столовой.

«Маре, привет. Вернулась? Обед? У меня новости – расскажу при встрече. К.»

Маре написала: «Обед в 12:30, столовая, как обычно». Отправила. Потом – рабочая рутина: рецензия на статью для «Cognitive Linguistics», подготовка лекции, ответы студентам. Привычные действия, не требующие цвета. Маре работала – и часть её мозга, та, которая не была занята семантикой и синтаксисом, продолжала обрабатывать утренние впечатления: коридор, Хольц, пустота за «добрым утром».

В 12:30 – столовая. Клара уже была там: маленькая, подвижная, с короткой стрижкой и привычкой жестикулировать вилкой. Маре села напротив. Взяла салат, который не хотела, и кофе, который хотела ещё меньше.

– Ты похудела, – сказала Клара вместо приветствия. – И выглядишь как… – Она покрутила вилкой в воздухе, подбирая слово. – Как человек, который слишком долго смотрел в микроскоп.

– Спасибо, Клара.

– Ладно, ладно. Слушай. – Клара наклонилась вперёд. – Ты видела? «Новый рассвет». На кафедре только об этом и говорят.

Маре замерла с чашкой у губ.

– Что именно говорят?

– Маттиас ходит на их сессии. Уже второй месяц. И Ингрид. И – ты не поверишь – Хольц.

Маттиас Краузе – молодой доцент, семиотика и коммуникация. Ингрид Мюллер – старший преподаватель, фонетика. Хольц – заведующий кафедрой. Три человека, которых Маре знала не один год. Три лингвиста.

– Хольц? – переспросила Маре.

– Хольц, – подтвердила Клара. Вилка описала полный круг. – Я сама не верила. Но он выступал на их вебинаре. Позавчера. «Лингвистические основы когнитивной интеграции». Я посмотрела первые десять минут. Маре, это был не Хольц. То есть – он. Его лицо, его голос, его слова. Но… – Она замолчала. Вилка остановилась.

– Но без подтекста, – сказала Маре.

Клара посмотрела на неё.

– Да, – сказала она медленно. – Именно. Без этого его… знаешь, он всегда говорил так, что ты слышала три слоя. Текст, интонацию и что-то ещё – что-то между строк. Как хороший роман. А позавчера – учебник. Всё на месте, всё правильно. Но… ровно. – Клара положила вилку. – Маре, что происходит?

Маре хотела сказать: я знаю. Хотела сказать: я веду дневник, я считаю белые пятна, я встречаюсь с тремя другими людьми, которые тоже видят, нас четверо, мы составляем карту, мир упрощается. Хотела – и не сказала. Потому что Клара спрашивала не это. Клара спрашивала риторически, как спрашивают «куда катится мир?» – не ожидая ответа. Не ожидая, что кто-то действительно знает.

– Я не уверена, – сказала Маре. И это было правдой – самой точной, какую она могла предложить. Она не была уверена. Четыре графика, идущих вниз, – это данные, не объяснение. Данные говорили что. Не говорили почему. И уж точно не говорили что делать.

– Маттиас говорит, что после сессий чувствует себя лучше, – продолжила Клара. – Спокойнее. Яснее. Он перестал спорить с Хольцем на заседаниях. Раньше они сцеплялись каждый раз – помнишь? – из-за программы, из-за методологии, из-за всего. Сейчас – согласен. Кивает. Улыбается. – Клара подцепила вилкой кусок помидора, повертела, положила обратно. – Знаешь, что странно? Мне это нравится. Без споров – спокойнее. Заседания заканчиваются вовремя. Никто не повышает голос. Никто не обижается. Всё… гладко.

– И это тебя пугает.

Клара посмотрела на неё. Долго. Потом:

– Да, – сказала она тихо. – Именно. Мне нравится – и это пугает. Как будто… – Она снова взяла вилку, повертела, положила. – Как будто мне нравится что-то, что не должно нравиться. Но я не могу объяснить почему не должно. И это пугает ещё больше.

Маре кивнула. Она знала это чувство – или то, что от него осталось. Облегчение, которое хуже боли. Покой, который не заслужен. Тишина, которая не заработана, а наступившая, как наступает тишина после того, как перестал биться пульс.

– Будь осторожна, – сказала Маре.

– В каком смысле?

– В прямом.

Она не объяснила. Не знала, как. Предупреждение без конкретики – это не предупреждение, а тревога, и Маре это понимала. Но ничего другого у неё не было.

После обеда она вернулась в кабинет и до вечера работала – или делала вид, что работает. На самом деле она сидела перед экраном и смотрела видео. Одно за другим. «Новый рассвет»: свидетельства, лекции, фрагменты «ритуалов ясности».

Свидетельства. Десятки, сотни. Люди – реальные, живые, не актёры (Маре проверяла: некоторые имели профили в социальных сетях с историей в десять-пятнадцать лет, с детьми, друзьями, отпускными фотографиями) – рассказывали о своём опыте. Паттерн повторялся: сначала – тревога, ощущение потери. Потом – обнаружение «Нового рассвета». Потом – «ритуал ясности». Потом – покой.

Женщина, примерно ровесница Маре. Педиатр. «Я перестала чувствовать всё – каждого ребёнка, каждую мать, каждую историю. Раньше это было невыносимо. Я приходила домой и плакала. Сейчас – я спокойна. Я помогаю. Я лечу. Но я не несу их боль. Это… освобождение».

Мужчина, лет шестидесяти. Ветеран. «Сорок лет я просыпался от кошмаров. Каждую ночь. Теперь – сплю. Просто сплю. Без снов. И это – лучшее, что случилось в моей жизни».

Подросток, семнадцать лет. «Мне больше не надо притворяться. Раньше – постоянно. В школе – один, с друзьями – другой, дома – третий. Маски. Теперь – я один. Везде. Потому что… маски не нужны. Все – одинаковые. И это – кайф».

Маре слушала и не могла отделаться от мысли: они счастливы. Не притворяются, не обмануты, не загипнотизированы. Счастливы. Педиатр, которая больше не плачет по вечерам. Ветеран, который спит без кошмаров. Подросток, который перестал притворяться. Их страдание было настоящим – и его прекращение настоящее. Кто она такая, чтобы сказать: ваш покой – неправильный? Ваше облегчение – подделка? Ваш сон – украден?

Фрагменты «ритуалов ясности». Маре нашла видео – снятое, вероятно, кем-то из участников, на телефон, с дрожащей камерой и плохим звуком. Круглый зал – тот самый, с купольным потолком. Стулья, расположенные кругами. Двести человек, может больше. Полумрак. Музыка – тихая, ритмичная, без мелодии. Барабан? Нет – электронный пульс, низкочастотный, регулярный, как сердцебиение. Люди сидели с закрытыми глазами. Некоторые – покачивались в ритм. Некоторые – держались за руки.

В центре – человек. Маре прищурилась: Ланге? Нет – кто-то другой, ведущий, в простой одежде, без микрофона. Он говорил – но камера была далеко, и слова тонули в пульсе.

Маре увеличила громкость. Разобрала – фрагменты:

«…отпустите…» «…не нужно держать…» «…просто…» «…ясность…» «…вместе…»

Ничего конкретного. Ничего, за что можно зацепиться. Общие слова – настолько общие, что они могли быть произнесены на сеансе медитации, на тренинге по осознанности, на утренней зарядке. Но люди – двести человек – слушали. Покачивались. Дышали в ритм. И Маре, даже через экран, через плохую камеру и плохой звук, чувствовала – нет, не чувствовала; регистрировала – притяжение. Пульс на экране совпадал с её пульсом. Или её пульс подстраивался под пульс на экране.