Громкость тишины

После собрания Маре нашла Эмику в коридоре первого этажа. Она стояла у окна – узкого, бойничного, – и смотрела на парковку. Или не смотрела – стояла лицом к окну и позволяла глазам быть открытыми.

– Доктор Танака.

– Эмика. – Без поворота. – Я не пользуюсь титулом. Он подразумевает институциональную принадлежность, которой у меня нет.

– Эмика. – Маре встала рядом. Тоже смотрела в окно. Парковка, забор, граффити, небо. – Вы сказали – документировать недостаточно. Что вы имели в виду?

– То, что сказала.

– Конкретнее.

Эмика повернулась. Маре увидела её лицо вблизи – впервые. Кожа – сухая, с мелкими морщинами вокруг глаз, не от возраста – от бессонницы, от лет, проведённых перед экранами. Под глазами – тёмные полукружия, постоянные, как вмятины на металле. Губы – тонкие, без цвета. Ни помады, ни бальзама. Ни усилия казаться – хоть кем-то.

– Я нейробиолог, – сказала Эмика. – Не философ. Не активист. Я не умею «бороться». Не умею произносить речи, не умею вдохновлять. – Она чуть повела плечом – жест, который у кого-то был бы пожиманием плеч. У неё – рефлексом. – Но я умею одно: понимать мозг. Как он работает. Как он ломается. И – возможно – как его защитить.

– Белая комната, – сказала Маре. Она не знала, откуда пришло это словосочетание. Оно просто – было. Как если бы кто-то вложил его ей в рот.

Эмика посмотрела на неё. Впервые – с выражением. Не с эмоцией – с интересом. Холодным, инструментальным, хирургическим интересом.

– Нет. Не ещё, – сказала она. – Это – потом. Может быть. Если мы поймём достаточно. Сейчас – мне нужна ваша синестезия.

– Зачем?

– Потому что ваш мозг – инструмент. Самый точный инструмент измерения категориальной дифференциации, который я когда-либо встречала. Сканер показывает активность зон. Вы – различаете сами категории. Вы видите разницу между «меланхолией» и «грустью» как разницу между цветами. Это – субъективно, нестандартизируемо, неверифицируемо. И – бесценно.

– Я теряю эту способность, – сказала Маре. – Каждый день. Каждую неделю.

– Знаю. – Эмика снова отвернулась к окну. – Поэтому – быстро. Пока у вас есть что терять – мы должны это задокументировать. Не для архива. Для оружия.

– Оружие.

– Или щит. Или карту. Или ключ. Я не знаю, чем это станет. Но данные – всегда начало. – Пауза. – Вы сказали – вы потеряли центральную категорию. Ту, которая была для вас главной.

Маре молчала. Горло сжалось – и это было странно, потому что она думала, что способность к горловому спазму тоже ушла вместе с индиго. Оказалось – тело помнит. Тело всегда помнит дольше.

– Да, – сказала она.

– Что это было?

– Цвет. – Маре посмотрела на свои руки. Пальцы – тонкие, с обкусанными ногтями, с чернильным пятном на указательном (привычка крутить ручку). Обычные руки. – Цвет, которого нет в спектре. Мозг его изобретает. Между синим и фиолетовым.

– Индиго.

Маре повернулась к ней. Резко. Слово – произнесённое чужим голосом, в чужом рту – ударило, как удар тока.

– Я читала вашу книгу, – сказала Эмика. Без «извините за вторжение», без «я понимаю, как это больно». Просто факт. – «Цвета смысла». Читала три года назад, когда начала исследования. Глава четвёртая: «Индиго: цвет, которого нет. Между определением и ощущением». Я запомнила. У меня хорошая память на данные.

Маре молчала. Кто-то произнёс имя мертвеца. И мертвец – не ожил. Но – эхо.

– Вы описывали его как цвет понимания без слов, – сказала Эмика. – Цвет присутствия. Я не понимаю, что это значит. Не потому что не хочу – потому что у меня нет инструмента для понимания. Мой мозг – повреждённый – не различает «присутствие» и «отсутствие». Для меня всё – отсутствие. Двенадцать лет.

Она помолчала.

– Но я знаю одно: если это можно потерять – значит, это существует. Если это существует – значит, это имеет нейронный коррелят. Если имеет коррелят – можно записать. Если можно записать – можно, возможно, воспроизвести. – Она посмотрела на Маре. – Не обещаю. Не знаю. Но – возможно.

Маре стояла у окна бывшего института когнитивных исследований, рядом с женщиной, которая двенадцать лет назад потеряла дочь и способность горевать, – и чувствовала (чувствовала? регистрировала? – грань стиралась): что-то сдвинулось. Не обратно. Не в сторону надежды – надежда была слишком конкретной, слишком обязывающей категорией. В сторону – направления. Как если бы она стояла в темноте и кто-то указал: там – дверь. Не свет, не выход. Дверь. Возможно, запертая. Возможно, ведущая в стену. Но – дверь.

– Хорошо, – сказала Маре. – Я работаю с вами. Что нужно?

– Ваш мозг, – сказала Эмика. – Ежедневно. ЭЭГ-мониторинг во время синестетических тестов. Субъективные отчёты: что видите, что не видите, что видите «почти». И – дневники. Вы ведёте дневник?

– Да.

– Продолжайте. Это – данные. Субъективные, нестандартизируемые – но данные. – Пауза. – И ещё одно. Мне нужна ваша подруга. Переводчик.

– Нора?

– Она теряет лексическую дифференциацию. Другая модальность, другой механизм, но тот же процесс. Мне нужна её шкала. Сколько различий она ещё видит. И как быстро теряет. Кросс-модальная корреляция – ключ к пониманию механизма.

Маре кивнула.

– И последнее, – сказала Эмика. Голос – чуть тише. Не от эмоции – от того, что следующие слова были адресованы не коллеге, а человеку. – Вы потеряли индиго. Я знаю, что это значит. Не – как это ощущается. Но – что это значит. Для ваших данных, для вашей способности быть инструментом, для всего, что мы пытаемся сделать. – Пауза. – Мне жаль.

Два слова. «Мне жаль». Произнесённые голосом, в котором не было жалости – потому что область мозга, генерирующая жалость, была мертва двенадцать лет. Но слова были правильными. Протокол был соблюдён. И Маре – неожиданно, против всякой логики, против всего, что она знала о словах и их содержимом – почувствовала: мост. Шаткий, неточный, построенный из неправильных материалов – из данных вместо эмоций, из фактов вместо чувств. Но – мост.

– Спасибо, – сказала она.

Нора приехала на следующую встречу. Маре позвонила ей в воскресенье – коротко, без подробностей: «Приходи. Среда. Адрес пришлю. Тут важное».

Нора пришла – и была собой. Среди двадцати двух человек, каждый из которых нёс свою аномалию, свою повреждённость, своё «я вижу то, чего вы не видите» – Нора была нормальной. Человеком без приставки «пост-», без диагноза, без перекрёстных связей в мозге. Просто – переводчик, который терял слова.

– Я не вижу, – сказала она Маре перед собранием, стоя в коридоре первого этажа, держа в руках стакан из автомата (кофе, два сахара; Маре помнила – всегда два). – Я не вижу то, что вы видите. Белые пятна. Графики. Нейронные корреляты. Я не синестет, не аутист, не… ничего. Я – нормальная.

– Нора…

– Нет, послушай. – Нора отпила кофе. Поморщилась – горячий. – Я здесь не потому, что вижу. Я здесь потому, что верю тебе. Это разные вещи. Я не знаю, что происходит. Я знаю, что ты – не сумасшедшая. Я знаю, что ты – самый точный человек из всех, кого я встречала, и если ты говоришь, что мир теряет цвета – значит, теряет.

Она помолчала. Стакан – в обеих руках, как Тобиас держал чашку. Но – иначе. Тобиас держал, чтобы согреться. Нора – чтобы занять руки.

– И ещё, – сказала она тише. – Я теряю слова. Ты знаешь. Тридцать типов снега – осталось семь. «Тоска» стала «sadness». Я замечаю. Не так, как ты – не цветами, не пятнами. Замечаю – как переводчик. Как человек, который двадцать лет жил в зазоре между языками и знает, когда зазор сужается. – Она посмотрела на Маре. Глаза – карие, усталые, с красными прожилками от недосыпа. – Я не знаю, что я могу сделать здесь. Но если тебе нужен человек, который просто – рядом…

Маре обняла её. Быстро, неловко, как обнимаются люди, не привыкшие к объятиям. Нора вздрогнула – потом обняла в ответ, крепко, и на секунду – на одну секунду – Маре почувствовала запах. Нориных духов? Нет – Нора не пользовалась духами. Что-то другое. Что-то, что шло от Норы, как тепло идёт от батареи: не видишь, но знаешь, что оно есть.

Сосна. Чуть-чуть. Намёк.

Маре отстранилась. Посмотрела на Нору – и не сказала. Потому что «я почувствовала сосну» было бы – чем? Признанием? Обещанием? Маре не знала, был ли запах настоящим или фантомным, остаточным следом памяти, которая цеплялась за якоря, как утопающий за обломки. Нора говорила: «Когда Эрик рядом, и ничего не нужно говорить – сосна и немного моря». Её цвет. Не цвет – запах. Не синестезия – метафора. Но – настоящая.

– Пойдём, – сказала Маре. – Я познакомлю тебя с Эмикой.

Встреча Норы и Эмики прошла – плохо. Или хорошо. Маре не могла решить.

Нора протянула руку – Эмика посмотрела на неё и не пожала. Не из грубости – она, казалось, не считала рукопожатие необходимым.

– Нора Вестергаард, – сказала Нора. – Переводчик. Датский, норвежский, шведский.

– Я знаю, – сказала Эмика. – Маре упоминала. Мне нужны ваши данные по лексической дифференциации. Шкала из тридцати категорий – типы снега. Насколько каждый день вы различаете каждую из тридцати? Процент от базовой нормы. Ежедневно.

Нора моргнула. Опустила непожатую руку.

– Вы хотите, чтобы я каждый день оценивала тридцать типов снега по проценту различимости?

– Да.

– Я переводчик. Не подопытная крыса.

– Крысы не владеют датским. – Без юмора. Без улыбки. Чистый факт. – Мне нужна кросс-модальная корреляция. Маре – цвет. Лиам – структура. Маркус – звук. Хельга – реактивность. Вы – лексика. Пять модальностей, один тренд. Если совпадение подтвердится – мы приближаемся к пониманию механизма.

Нора посмотрела на Маре. Маре – на Нору. Между ними – тот быстрый обмен взглядами, который двадцать лет дружбы превращают в язык: «Она серьёзно?» – «Да». – «Она всегда такая?» – «Похоже». – «Ладно».

– Хорошо, – сказала Нора. – Тридцать типов снега. Ежедневно. Что-нибудь ещё?

– Да. – Эмика уже отворачивалась. – Перестаньте пить кофе с двумя ложками сахара. Сахар влияет на нейропластичность. Один – максимум.

Нора открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Маре.

– Она серьёзно, – сказала Маре.

– Одна ложка, – сказала Нора с выражением, которое Маре раньше назвала бы «мрачная решимость» (тёмно-зелёный с медным ободом). Сейчас – просто: упрямство. Нора упрямая. Это – факт.

Недели превращались в рутину. Утро – ЭЭГ. Маре садилась в кресло в лаборатории 1А, Эмика закрепляла электроды, Лиам запускал протокол. Экран: слово. «Меланхолия». Маре закрывала глаза, искала цвет, описывала: «Серо-голубой, тридцать пять процентов, без текстуры». Следующее слово. «Нежность». «Бледно-розовый, двадцать процентов, матовый, как мел». Следующее. «Ирония». Молчание. Белое пятно.

Эмика записывала. Лиам – обрабатывал. Маркус – сидел рядом, слушал, иногда добавлял: «Ваш голос меняется, когда вы находите цвет. Обертон – высокий, примерно 4,000 герц. Когда не находите – обертон исчезает».

Днём – работа. Маре возвращалась в университет, читала лекции, рецензировала статьи. Мир продолжался, как продолжается конвейер: следующая деталь, следующая операция, следующий цикл. Коллеги – всё спокойнее. Маттиас Краузе – теперь постоянный участник «ритуалов ясности» – перестал спорить вообще. На заседании кафедры он сидел, кивал, соглашался. Когда Маре предложила добавить курс по непереводимым категориям, он сказал: «Зачем? Если слово непереводимо – значит, оно нефункционально. Зачем учить студентов нефункциональным словам?»

Маре не нашла, что ответить. Не потому что аргумент был неопровержим – а потому что опровержение требовало категорий, которые Маттиас уже не различал. Как доказать ценность цвета слепому? Как объяснить вкус воды рыбе?

Вечером – база. Эмика работала допоздна, иногда – до утра. Маре несколько раз оставалась с ней. В три часа ночи, при свете монитора, в подвале бывшего института, Эмика говорила – больше, чем обычно. Не от усталости (усталость, казалось, не действовала на неё – или действовала иначе, не размягчая, а обнажая). От – чего? Маре не могла определить.

– Вы спрашиваете, зачем я это делаю, – сказала Эмика однажды. Маре не спрашивала – но Эмика, видимо, слышала незаданный вопрос. – Не ради человечества. Я не способна на такую абстракцию. «Человечество» – слово. Я работаю с мозгами, не со словами.

– Тогда зачем?

Эмика смотрела на экран. Данные, графики, кривые. Её пальцы – тонкие, с коротко стриженными ногтями – лежали на клавиатуре, не нажимая клавиш.

– Юки, – сказала она. – Я не чувствую её. Двенадцать лет. Я помню: тёмные волосы, круглое лицо, смех – она смеялась так, что запрокидывала голову и было видно молочные зубы. Я помню факты. Не помню – её. – Пауза. – Мой мозг повреждён. Области, которые генерируют эмоциональную память, – мертвы. Я знаю, что любила дочь. Как знаю, что Земля вращается вокруг Солнца: информация, не опыт.

– Эмика…

– Если я пойму механизм, – продолжила она, и Маре услышала – впервые за всё время – нечто в её голосе. Не эмоцию. Край эмоции. Береговую линию, за которой начиналось что-то, что Эмика не могла достать. – Если я пойму, как работает категориальная дифференциация, как она создаётся, как разрушается, – может быть, я найду способ восстановить. Не у всех. У себя. Может быть, однажды я смогу закрыть глаза и снова почувствовать Юки. Не вспомнить – почувствовать. Хотя бы на секунду.

Она замолчала. Экран светился. Данные текли.

– Это эгоистично, – сказала Эмика. – Я знаю. Мир рушится, а я хочу вернуть дочь. Не физически – категориально. Хочу вернуть способность по ней горевать. Потому что горе – это доказательство любви. А у меня нет доказательства.

Маре молчала. Она думала: мы обе потеряли что-то центральное. Я – индиго. Она – Юки. Я потеряла цвет понимания. Она – способность чувствовать потерю ребёнка. И мы обе – здесь, в три часа ночи, в подвале, потому что не можем смириться.

– Это не эгоизм, – сказала Маре. – Это – причина.

Эмика не ответила. Но что-то – тень чего-то – сдвинулось в её лице. Не улыбка. Не облегчение. Микродвижение мышцы у правого глаза. Маре заметила – и не знала, что оно означает. Может быть – «спасибо». Может быть – «я услышала». Может быть – «я не могу это чувствовать, но мой мозг пытается».

Название пришло от Лиама. Как всё, что приходило от Лиама: неожиданно, точно, без предисловий.

Третья общая встреча. Подвал, стулья кругом, двадцать два человека – минус один (Маркус пропустил: давление, врач запретил нагрузки) – плюс трое новых (контакты Эмики из бывшей лаборатории). Итого – двадцать четыре. Лиам обновил таблицу.

Повестка – организационная. Эмика предложила структуру: рабочие группы по направлениям. Группа мониторинга – ежедневный сбор данных. Группа анализа – Лиам, Эмика, ещё два математика. Группа коммуникации – связь с «видящими» в других городах (Эмика знала о трёх группах: Токио, Монреаль, Кейптаун). Группа документации – архивирование всего, что исчезает: слов, звуков, образов, ощущений.

Филипп – звукорежиссёр, голос которого стал тише за последние недели – предложил: записывать музыку. «Пока ещё кто-то слышит обертоны – нужно записывать. Не ноты – звучание. Как Шостакович звучит для человека, который ещё может его понять. Через пять лет – такой записи не сделает никто».

Хельга – предложила физическую подготовку. «Если дойдёт до изоляции, вам понадобится тело, которое работает. Сейчас – половина из вас не поднимется на третий этаж без одышки». Никто не спорил. Хельга говорила так, что спорить было – трудно.

Нора – предложила библиотеку. «Нужно собрать тексты. Все тексты, содержащие "непереводимые" слова. На всех языках. Каждый текст – артефакт. Каждое слово – координата на карте того, что было».

Дискуссия. Голоса. Предложения. Споры – настоящие, с несогласиями, с повышенными тонами, с «нет, это не сработает» и «дайте мне закончить». Маре слушала и думала: мы спорим. Мы не согласны друг с другом. Мы раздражаемся, перебиваем, настаиваем. Это – сложность. Это – двадцать четыре человека, каждый со своим мнением, и мнения не совпадают, и это – нормально, это – правильно, это – то, ради чего стоит бороться. Мир, в котором все согласны, – это мир «Нового рассвета». Мир, в котором спорят, – это мир, в котором есть разница между «я» и «ты».

Когда дискуссия утихла – естественно, без модератора, просто потому что все сказали, что хотели, – Лиам поднял руку. Не для привлечения внимания – потому что так его научили в школе.

– У нас нет названия, – сказал он.

Тишина. Двадцать четыре человека посмотрели на него.

– Группа. Организация. Мы. – Лиам крутил ручку между пальцами – ровно, ритмично, механически. – «Новый рассвет» – это название. Оно выполняет функцию: идентификация, принадлежность, публичный образ. У нас – нет.

– «Видящие»? – предложил кто-то.

– Некорректно, – сказал Лиам. – Мы не все «видим». Маркус – слышит. Хельга – чувствует. Нора – различает. «Видящие» – слишком узко.

– «Сопротивление»? – Хельга. Голос – привычно-командный.

– Слишком… военно, – сказала Нора. – И предполагает врага. А врага – нет. Некому сопротивляться.

– «Архивариусы»?

– Мы не только документируем, – сказала Эмика. – Документирование – этап. Не цель.

Тишина. Маре слушала – и не предлагала. Ждала. Не знала чего.

Лиам перестал крутить ручку. Положил её на колено. Посмотрел – не на кого-то конкретного, а в пространство между людьми, где для него было комфортнее всего.

– Вы хотите сохранить, – сказал он. – Сохранить то, что исчезает. Категории, слова, звуки, цвета. Вы не боретесь – вы храните. Значит – хранители.

Слово повисло в воздухе. Маре произнесла его про себя, пробуя на вкус, – и поняла: да. Не «борцы», не «солдаты», не «герои». Хранители. Те, кто хранит. Не потому что могут победить – потому что кто-то должен помнить.

– Хранители, – повторила Нора. Тихо. Как повторяют слово, чтобы услышать, как оно звучит в собственном голосе.

– Хранители, – сказала Хельга. Без интонации. Как подтверждают приказ.

– Хранители, – сказала Эмика. И – ничего больше. Но её пальцы – те, которые минуту назад лежали на коленях, мёртвые, как лабораторные инструменты – чуть сжались. Маре увидела. Не почувствовала – увидела.

– Хранители, – сказала Маре.

Решение было принято. Не голосованием – согласием. Тем типом согласия, который не требует поднятых рук: когда слово – правильное, и все это знают, и никому не нужно говорить «я за».

Вечером того же дня Маре стояла на крыше здания. Лестница наверх – пожарная, ржавая, скрипящая. Крыша – плоская, с битумным покрытием, с лужами от утреннего дождя. Вид – промышленная зона, город на горизонте, небо – тяжёлое, серое, с просветом на западе, где солнце пробивалось через облака.

Нора стояла рядом. Они молчали – тем молчанием, которое не требует слов, потому что слова – лишние. Маре поймала себя на мысли: мы молчим. Как я молчала с Тобиасом. Но – иначе. Тогда молчание было индиго. Сейчас – просто тишина. Без цвета.

Или – почти без цвета. Маре закрыла глаза. Потянулась. Привычный жест – проверка пульса. Место, где был индиго, – серый. Как вчера. Как позавчера. Как каждый день с того дождя на Бергштрассе.

Но – рядом. Не на месте индиго, а рядом, сбоку, как если бы что-то сместилось, – тень. Не цвет. Тень цвета. Намёк. Тёмная область, которая могла быть тёмно-серой, а могла быть – чуть-чуть – чуть-чуть – синей.

Маре не была уверена. Не стала проверять. Не стала тянуться, не стала давить, не стала искать.

Потому что – может быть – тень появилась именно потому, что рядом стояла Нора. И если тень была – она была хрупкой. Как тот мост. Как тот запах сосны, который мог быть фантомным. Как всё, что осталось.

Она открыла глаза. Посмотрела на город. На горизонте – силуэты зданий, антенны, краны. Мир, который упрощался. Мир, который они – двадцать четыре человека в подвале бывшего института – решили хранить.

– Хранители, – сказала Нора. Тихо. Как говорят вещи, которые ещё не совсем верят.

– Хранители, – ответила Маре.

Просвет на западе закрылся. Небо стало ровным, серым, без оттенков. Они стояли на крыше и смотрели, как темнеет, – и не уходили. Потому что уйти можно было всегда. А стоять – рядом, молча, на крыше здания, которое теперь было их, – можно было только сейчас.

Часть II: Структуры

Глава 7: Карта

Пять месяцев. За пять месяцев подвал бывшего Института когнитивных исследований превратился в то, чем, вероятно, и должен был стать: в лабораторию по изучению конца. Только прежние обитатели изучали мозг, пытаясь понять, как он строит мир. Хранители изучали, как мир разбирает мозг.

Маре пришла рано – за час до назначенного времени. Февраль, темно, мокрый снег, который не хотел быть снегом и не хотел быть дождём – чем-то средним, промежуточным, как всё теперь. Она отключила сигнализацию (код: 8-4-7, количество категорий, которые она различала год назад; Лиам предложил – «легко запомнить и не нужно записывать»), спустилась по лестнице, включила свет.

Подвал изменился. За пять месяцев – стараниями Лиама, Эмики и безымянных волонтёров, приходивших по выходным – он стал рабочим пространством: столы с компьютерами, доска – огромная, во всю стену, покрытая формулами, графиками и стикерами (жёлтые – гипотезы, розовые – опровергнутые, зелёные – подтверждённые; Лиамова система). Серверный шкаф в углу – гудящий, тёплый, как живой организм. Карта мира на стене – с булавками: красные точки в четырнадцати городах, где существовали группы «видящих». Четырнадцать красных точек на семь миллиардов.

Маре поставила сумку, включила чайник. Ритуал: чайник, чашка, пакетик зелёного (один – без сахара; Эмикино правило, которое она приняла не из научных соображений, а из того странного послушания, которое возникает, когда кто-то знает больше тебя и ты это понимаешь). Пока вода закипала, она открыла ноутбук, проверила почту. Сообщение от группы из Кейптауна: «Подтверждаем тренд. Данные за январь – снижение на 2.3% по шкале Хоффмана-Танаки». Шкала Хоффмана-Танаки – стандартизированная методика измерения категориальной дифференциации, разработанная Эмикой совместно с Йенсом Хоффманом из Монреаля. Шесть месяцев назад этой шкалы не существовало. Теперь ею пользовались четырнадцать групп на четырёх континентах.

Сообщение от Норы: «Осталось пять. Из тридцати – пять. Подробности при встрече. Целую». Маре прочитала дважды. Пять типов снега из тридцати. Семь месяцев назад – двадцать. Четыре месяца назад – двенадцать. Теперь – пять. Кривая ускорялась.

Сообщение от Лиама: «Готово. Презентация в 18:00. Мне нужен проектор и экран. И чтобы никто не трогал серверный шкаф. Вентилятор работает на пределе. Если он перегреется – я потеряю три недели рендеринга».

Маре посмотрела на серверный шкаф. Он гудел, тихо и ровно, как сердце машины, которая не знает, что она – последняя.

Они собрались в шесть. Двадцать семь человек – группа выросла за зиму, трое новых из Берлина и одна женщина из Вены, скрипачка, которая заметила, что перестаёт слышать разницу между мажорным и минорным ладом. Плюс двое подключились по видеосвязи: Йенс Хоффман из Монреаля – лицо на экране, бородатое, усталое, с канадским акцентом в немецком – и Акико Мураками из Токио, женщина неопределённого возраста, которая говорила по-английски и рисовала схемы на листах бумаги, подставляя их к камере.

Стулья – кругом. Не потому что так решила Маре – потому что Лиам рассчитал: при двадцати семи участниках и данной площади помещения круг обеспечивает оптимальную видимость проекционного экрана для восьмидесяти процентов аудитории. Оставшиеся двадцать процентов – «приемлемый компромисс».

Проектор – новый, купленный на деньги, собранные группой (Хельга организовала; Маре не спрашивала – как). Экран – белая стена, которую Филипп покрасил специальной матовой краской, дающей минимум бликов. Свет – приглушен, но не погашен. Эмика настояла: полная темнота усиливает синхронизацию восприятия, а «мы не "Новый рассвет" и не будем подражать их методам».

Лиам стоял у стены с ноутбуком в руках и USB-кабелем, свисающим с плеча, как перевязь. Он был одет, как всегда: тёмная футболка, джинсы, кроссовки с развязанными шнурками (он не завязывал шнурки; тактильное ощущение было для него невыносимым – одна из тех деталей, которые Маре узнала за месяцы совместной работы: Лиам не терпел шнурки, этикетки на одежде, шерсть и прикосновения к запястьям). Но – что-то изменилось. Не в одежде. В позе. Он стоял прямее, чем обычно. Пальцы не крутили ручку – они лежали на ноутбуке, неподвижные, уверенные.

Маре подумала: он гордится. Это – его момент. Пять месяцев работы, сотни часов кода, тысячи точек данных – и сейчас он покажет то, что построил. Для Лиама это было – чем? Радостью? Он, вероятно, не назвал бы это радостью. «Удовлетворением от завершения значимого проекта» – так он сказал бы. Маре – раньше – увидела бы цвет: оранжевый с белыми искрами, цвет выполненной задачи, цвет правильности. Сейчас – она видела только подростка с прямой спиной и спокойными руками. Этого было достаточно.