Граница формы

Артём закрыл глаза.

Дверь была там – та самая, металлическая, похожая на переборку. Но теперь она была открыта шире. Свет из-за неё был ярче. И что-то там, за дверью, двигалось. Формы. Тени. Возможности.

Ты слышишь нас.

Не голос – понимание. Он не знал, как переводить это в слова, но слова приходили сами.

Вы – мой Коллектив.

Мы – ты. И больше, чем ты. И меньше. Мы – то, из чего ты состоишь. И то, чем ты можешь стать.

Образ: тело Артёма, но увиденное изнутри. Не органы, не кости – паттерны. Электрические поля, пронизывающие каждую клетку. Сети связей, по которым текла информация. Карта, на которой были отмечены точки напряжения, конфликта, дисбаланса.

И сердце – маленькая комната с трещинами на стенах.

Мы можем починить эту комнату. Но это – латание дыр. Временное решение. Вы будете возвращаться снова и снова, чинить и чинить, пока весь дом не развалится вокруг одной комнаты, которую вы так старательно сохраняете.

А вы предлагаете…

Перестроить дом.

Образ изменился. Теперь он видел не своё тело – он видел то, чем оно могло стать. Форма была… другой. Не уродливой – просто другой. Пропорции, которые намекали на иную логику. Симметрия, которая не совсем соответствовала человеческой эстетике. Что-то элегантное, но чужое.

Это – я? После трансформации?

Это – одна из возможностей. Одна из тысяч. Мы видим все. Но эта – оптимальна. По нашим критериям.

Каким критериям?

Пауза. Что-то похожее на замешательство – или на попытку перевести непереводимое.

Выживание. Адаптация. Развитие. То, что вы называете «здоровьем», – это лишь часть. Маленькая часть большей картины. Мы видим дальше. Глубже. Мы видим, чем ты можешь стать, если перестанешь держаться за то, чем ты есть.

А если я не хочу переставать?

Тишина. Долгая.

Тогда мы будем ждать. Мы терпеливы. У нас есть время. – Пауза. – У тебя – нет.

Артём открыл глаза.

Комната была тёмной. За окном – ночной город. Сердце билось неровно, напоминая о шести-восьми неделях.

Они были правы. У него не было времени.

Но это не значило, что он должен сдаваться без борьбы.

Телефон зазвонил в семь утра.

Артём не спал – сидел в том же кресле, глядя, как серый рассвет вползает в окно. Тело было измученным, но разум – странно ясным.

Он посмотрел на экран. Номер, который не видел пять лет.

Марта.

Несколько секунд он просто смотрел на мигающий значок вызова. Потом – принял.

– Артём.

Её голос не изменился. Низкий, чуть хриплый, с лёгким акцентом, который появлялся, когда она волновалась.

– Марта.

– Я узнала о твоём случае.

– Как?

– У меня есть источники.

Конечно, есть. Марта всегда имела источники. Она была нейробиологом, потом – активисткой, потом – лидером движения, которое называло себя «Границей человечества». Пуристы. Они верили, что человеческая форма священна, что трансформации – преступление против природы.

Странно, что она звонила. Они не разговаривали после развода – только юристы, только документы, только холодное молчание.

– Артём, не делай этого.

– Чего именно?

– Не соглашайся на то, что они предлагают. Я знаю, что твой Коллектив говорил с тобой. Знаю, что он предложил альтернативу.

Артём усмехнулся.

– Твои источники хорошо информированы.

– Это не шутка. – Её голос стал острее. – Ты не знаешь, что такое Отключение. Я исследовала это. Три года исследований, сотни случаев. Они не уходят, Артём. Они застревают.

– Я читал твою работу. Научное сообщество её отвергло.

– Частично. – Марта замолчала на секунду. – Двадцать три процента Типа Б демонстрируют паттерны, совместимые с гипотезой запертого сознания. Независимая проверка подтвердила это. Двадцать три процента – не статистическая погрешность.

– А остальные семьдесят семь?

– Недостаточно данных. Мы не знаем. В этом-то и проблема – мы не знаем, что происходит с большинством Отключённых. Может, они действительно «уходят». Может, их сознание растворяется в чём-то большем. А может – они кричат внутри тел, которые больше не подчиняются, и мы просто не слышим.

Артём смотрел в окно. Солнце поднималось над крышами, и серый город постепенно обретал цвет.

– Почему ты звонишь, Марта?

Пауза. Долгая.

– Потому что я не хочу потерять тебя снова.

Он не ожидал этого. Не ожидал боли в её голосе – настоящей боли, не риторической.

– Ты потеряла меня пять лет назад.

– Я потеряла версию тебя, которую хотела. – Её голос дрогнул. – Настоящий ты всегда был там. В глубине. Я знала это, когда выходила за тебя. Знала и надеялась, что смогу изменить. Не смогла. Но это не значит…

Она замолчала.

– Марта?

– Это не значит, что я перестала любить тебя.

Артём закрыл глаза.

Их брак был странным – два человека, которые понимали друг друга слишком хорошо, чтобы жить вместе, и недостаточно хорошо, чтобы расстаться безболезненно. Марта хотела стабильности – дома, семьи, предсказуемости. Артём хотел глубины – буквальной, физической, той, которая давила на капсулу с силой в тысячу атмосфер. Их любовь была реальной, но их жизни не совпадали, как два чертежа, наложенных друг на друга под неправильным углом.

– Я не собираюсь умирать, – сказал он наконец.

– Тогда не соглашайся на трансформацию.

– Без трансформации я умру через шесть недель.

– Есть другие варианты.

– Какие? Очередь на трансплантацию? Четыре года. Искусственное сердце? Несовместимо. Что ещё?

Молчание.

– Артём, пожалуйста. – Её голос был почти мольбой. – Дай мне время. Я найду что-нибудь. Экспериментальные протоколы, зарубежные клиники…

– У тебя нет времени. У меня нет времени.

– Тогда… – она запнулась, – тогда хотя бы не делай этого сейчас. Подожди. Подумай. Ты всегда принимал решения слишком быстро – я знаю тебя.

Артём почти рассмеялся. Она знала его. Знала его лучше, чем кто-либо, кроме, может быть, тьмы на глубине десять тысяч метров.

– Я подумаю, – сказал он.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он повесил трубку и долго смотрел на телефон.

Марта была права – по-своему. Двадцать три процента – не мало. Двадцать три процента – это каждый четвёртый. Это рулетка, в которой один из четырёх патронов настоящий.

Но семьдесят семь процентов – это три из четырёх. Три шанса, что всё будет иначе.

И потом – он не собирался становиться Отключённым. Он собирался договориться. Найти третий путь.

Третий путь нашёлся в тёмном углу интернета, на форуме, который официально не существовал.

Артём провёл день за поисками. Его пальцы летали по клавиатуре, глаза сканировали страницы – медицинские архивы, подпольные форумы, зашифрованные каналы связи. Он искал информацию о принудительной регенерации – процедуре, о которой морфолог упомянула мельком.

«Можем попробовать принудительную – есть клиники, которые это делают – но летальность там под сорок процентов.»

Сорок процентов. Шесть из десяти выживают. Лучше, чем ноль без лечения.

Но Артём искал не средние показатели. Он искал лучших.

И нашёл.

«Нова Форма» – клиника в Варшаве, на окраине, в промышленной зоне, которую местная полиция обходила стороной. Владелец – бывший хирург, лишённый лицензии за эксперименты, которые не укладывались в этические рамки. Специализация – сложные случаи, те, от которых отказывались легальные клиники.

Принудительная регенерация: летальность восемь процентов. Почти в пять раз лучше среднего.

Цена: шестьсот тысяч евро.

Артём смотрел на цифры. Шестьсот тысяч – это всё, что он скопил за пятнадцать лет работы на глубине. Пенсия. Запас на чёрный день. Наследство, которое он собирался оставить… кому? Племянникам, которых почти не знал? Благотворительному фонду?

Восемь процентов летальности. Девяносто два процента – выжить.

С работающим сердцем.

И без того, во что хотел превратить его Коллектив.

Он снял трубку и набрал номер.

Голос на том конце был усталым и профессиональным.

– «Нова Форма», слушаю.

– Меня зовут Артём Вершинин. У меня кардиомиопатия, и мой Коллектив отказывает в стандартной регенерации.

Пауза.

– Отказывает?

– Предлагает альтернативу. Трансформацию.

Ещё одна пауза, длиннее.

– Интересный случай. Такое мы видим редко.

– Я знаю. Поэтому звоню вам.

– Вы понимаете, что принудительная регенерация при активном сопротивлении Коллектива – это не то же самое, что при пассивном молчании?

– Я понимаю риски.

– Не уверен, что понимаете. – Голос стал серьёзнее. – Когда Коллектив просто молчит, мы работаем с инертным материалом. Когда он активно возражает… – пауза, – это война. И на войне бывают потери. С обеих сторон.

– Какие потери?

– В лучшем случае – регенерация проходит, но Коллектив запоминает. Он может… реагировать. Позже. Непредсказуемо. В худшем случае – полное Отключение во время процедуры. Или частичное.

– Частичное?

– Часть тела переходит под контроль Коллектива. Рука, нога, иногда – органы чувств. Вы остаётесь собой, но часть вас – уже не вы.

Артём думал о двери. О тепле. О голосе, который говорил: «Мы будем ждать.»

– Я готов рискнуть.

Долгое молчание.

– Хорошо. Ближайшее окно – через неделю. Шестьсот тысяч переводом, половина авансом. Адрес и инструкции получите после подтверждения платежа.

– Договорились.

Он повесил трубку и несколько минут просто сидел, глядя на телефон.

Неделя. Через неделю он либо получит своё сердце обратно, либо…

Он не хотел думать о «либо».

Морфолог – Лена Ковач – она бы отговорила. Она бы сказала, что это безумие, что принудительная регенерация при активном сопротивлении – это самоубийство с дополнительными шагами. Она бы смотрела на него своими странными глазами и говорила правильные вещи.

Но Артём не собирался ей рассказывать.

Потому что он знал, что сделает. Знал с того момента, как услышал голос Коллектива в темноте своей квартиры, как почувствовал их терпение, их уверенность, их нечеловеческую логику.

Он не собирался сдаваться. Не собирался становиться тем, чем они хотели его сделать. Он собирался бороться – за своё тело, за свою форму, за право оставаться собой.

Тридцать семь триллионов клеток хотели уйти.

Но он – нет.

Той ночью он снова слышал их.

Тепло. Дверь. Свет.

Ты принял решение.

Не вопрос. Констатация.

Да.

Ты хочешь воевать.

Я хочу договориться. На своих условиях.

Что-то похожее на смех – но не человеческий, не весёлый. Скорее – понимание иронии.

Условия устанавливает тот, кто сильнее. Ты – один. Нас – тридцать семь триллионов.

Но я – тот, кто решает. Сознание. Воля. То, что делает меня мной.

Пауза.

Ты так думаешь. – Образ: марионетка, чьи нити ведут не вверх, к кукловоду, а вниз, к телу. Сознание думает, что управляет. Тело знает, кто главный. – Но мы не враги. Мы – партнёры. Или можем ими стать.

Партнёры не ставят ультиматумы.

Мы не ставили. Мы предлагали. Ты отказался. Это – твоё право. Мы подождём.

Артём смотрел на дверь – на свет за ней, на формы, которые двигались в этом свете.

Почему вы так уверены, что я передумаю?

Потому что время – на нашей стороне. Ты – смертен. Мы – нет. Твоё сердце откажет через шесть недель, или через шесть месяцев, или через шесть лет, если повезёт с лечением. Но оно откажет. И тогда – ты придёшь к нам. Или умрёшь. Третьего не дано.

Третье – именно то, что я собираюсь найти.

Пауза. Долгая.

Любопытство. – Что-то изменилось в их голосе – если это можно было назвать голосом. Не раздражение, не гнев. Скорее – интерес. – Ты любопытный. Это… редкость. Большинство просто боится. Или соглашается. Или отрицает. Ты – пробуешь третий путь.

Это плохо?

Это… интересно. Мы будем наблюдать.

Тепло начало угасать. Дверь закрывалась.

Мы ждали, – сказали они напоследок. – Мы ждём.

Артём открыл глаза.

За окном светало. Новый день. Шесть дней до процедуры.

Он встал, потянулся, чувствуя, как неровно бьётся сердце. Шесть недель – или шесть дней. Скоро он узнает, какой счёт окажется правильным.

На столе лежал телефон с контактом Лены Ковач. Он мог позвонить. Рассказать о своём решении. Попросить совета.

Он не стал.

Некоторые решения нужно принимать в одиночку. Некоторые битвы – вести самому.

Доверие системе – это одно. Сдаваться без борьбы – другое.

Артём выбрал борьбу.

Глава 4: Третий путь

Варшава встретила его дождём.

Не тем лёгким берлинским дождём, к которому он привык, – здесь вода падала тяжёлыми каплями, словно небо решило вылить на город всё, что накопилось за зиму. Артём стоял под козырьком автовокзала и смотрел, как потоки стекают по асфальту, унося с собой окурки, листья и чьи-то надежды.

Он приехал на автобусе – двенадцать часов от Берлина, через ночь. Самолёт был бы быстрее, но самолёт оставлял следы в базах данных. Автобус – нет. Наличные за билет, никаких документов, никаких камер. Просто человек, едущий из точки А в точку Б.

Человек, собирающийся объявить войну собственному телу.

Адрес клиники был записан в блокноте – старомодная предосторожность, которой его научили ещё в консорциуме. Телефоны взламывают. Облачные хранилища взламывают. Бумагу можно сжечь.

Он поймал такси – старый «Фиат» с водителем, который не говорил по-английски и не задавал вопросов. Назвал адрес, показав блокнот. Водитель кивнул и тронулся.

Город за окном был серым и мокрым – панельные дома, промышленные корпуса, пустыри, заросшие бурьяном. Это была не та Варшава, которую показывали туристам, – не Старый город, не Королевский тракт. Это была изнанка, рабочая окраина, где жили люди, у которых не было денег на красивую жизнь.

И где работали клиники, у которых не было лицензий на то, чем они занимались.

«Нова Форма» располагалась в бывшем заводском корпусе – трёхэтажное кирпичное здание с закопчёнными окнами и ржавой пожарной лестницей. Снаружи оно выглядело заброшенным: ни вывески, ни указателей, только номер на стене, написанный облупившейся краской.

Артём расплатился с таксистом и вышел под дождь.

Вход был там, где и обещали инструкции, – железная дверь в боковой стене, без ручки, без звонка. Он постучал – три коротких, два длинных, как было сказано.

Дверь открылась.

За ней стоял человек – молодой, с азиатскими чертами лица, в медицинской форме, которая выглядела слишком чистой для этого места.

– Вершинин?

– Да.

– Документы.

Артём протянул паспорт. Человек сфотографировал его на планшет, вернул.

– Идите за мной.

Внутри здание было совсем другим.

За ржавой дверью открылся коридор – белый, стерильный, освещённый мягким светом. Пол из антибактериального пластика, стены, покрытые чем-то, что напоминало керамику. Воздух пах озоном и антисептиком.

Артём шёл за провожатым, отмечая детали. Камеры на каждом повороте. Двери с электронными замками. Звукоизоляция – он не слышал ничего, кроме их шагов и тихого гула вентиляции.

Серьёзная операция. Дорогая.

Шестьсот тысяч евро.

Кабинет врача был маленьким и функциональным – стол, два стула, монитор на стене, шкаф с медицинскими принадлежностями. Никаких дипломов, никаких фотографий, никаких личных вещей. Комната человека, который не хотел оставлять следов.

Врач соответствовал комнате.

Ему было около шестидесяти – седые волосы, аккуратная борода, усталые глаза за стёклами очков. Он не встал, когда Артём вошёл, только указал на стул.

– Садитесь.

Артём сел.

– Вы понимаете, зачем пришли?

– Принудительная регенерация сердечной мышцы при активном сопротивлении Коллектива.

– Хорошо. – Врач открыл что-то на планшете. – Расскажите мне о сопротивлении. Что именно делает ваш Коллектив?

– Отказывает в стандартной процедуре. Предлагает альтернативу.

– Какую?

– Трансформацию.

Врач поднял глаза.

– Вербальную?

– Что?

– Он говорит с вами? Словами, образами?

Артём помедлил.

– Образами. Ощущениями. Иногда – чем-то похожим на слова, но не совсем.

– Как давно?

– Первый раз – семь лет назад. С тех пор – периодически. Последнюю неделю – каждую ночь.

Врач что-то записал.

– НМИ?

– Пятьдесят восемь.

– Пограничный. – Он снова посмотрел на Артёма. – Вы понимаете, что это усложняет ситуацию?

– Объясните.

– При высоком НМИ – семьдесят и выше – Коллектив обычно пассивен. Он не вмешивается, не сопротивляется. Мы просто делаем свою работу, а он… терпит. При низком НМИ – сорок и ниже – сопротивление может быть сильным, но Коллектив обычно не способен к координированным действиям. Он бьётся хаотично, как испуганное животное. Но вы – в середине. Достаточно низкий, чтобы слышать их, достаточно высокий, чтобы они слышали вас. Это означает…

– Что?

– Что ваш Коллектив может сопротивляться осознанно. Стратегически. Он может подождать, пока мы расслабимся, а потом ударить.

Артём думал о двери. О голосе, который говорил: «Мы будем ждать.»

– Я готов к этому риску.

– Нет. – Врач покачал головой. – Вы не готовы. Никто не готов. Но вы можете быть… информированы. – Он встал и подошёл к шкафу. – Давайте я покажу вам, что может произойти.

Он показал фотографии.

Артём смотрел на экран, и его желудок сжимался с каждым новым изображением.

Мужчина с рукой, которая изогнулась под невозможным углом – кости перестроились во время процедуры, Коллектив решил, что такая конфигурация лучше.

Женщина, чьё лицо было асимметричным – левая сторона осталась человеческой, правая начала трансформацию и застыла на полпути, когда сознание вернуло контроль.

Ребёнок – господи, ребёнок – с глазами разного цвета и размера, один человеческий, другой… что-то другое.

– Это – частичные Отключения, – говорил врач ровным голосом. – Коллектив не смог захватить всё тело, но взял часть. Иногда – конечность. Иногда – орган. Иногда – участок кожи или мышц. Эти люди живут. Функционируют. Но часть их тела больше им не принадлежит.

– Что происходит с этой частью?

– По-разному. Иногда она просто… существует. Двигается по своим правилам, выполняет свои задачи. Иногда – пытается коммуницировать. Иногда – воюет с остальным телом.

Артём смотрел на фотографию мужчины с изогнутой рукой. Рука на снимке была неподвижной, но что-то в её положении намекало на потенциал движения. Как свёрнутая пружина.

– Это может случиться со мной.

– Да.

– Какова вероятность?

– При вашем НМИ и уровне коммуникации с Коллективом – около двенадцати процентов.

Двенадцать процентов. Один из восьми.

– А вероятность полного Отключения?

– Три процента. Полная смерть – те же три процента. Остальные восемьдесят два – успешная регенерация без осложнений.

Восемьдесят два процента. Четыре из пяти.

Артём думал.

Если он ничего не сделает – смерть через шесть недель. Сто процентов.

Если согласится на трансформацию – неизвестность. Потеря себя. Или того, что он считал собой.

Если пройдёт процедуру здесь – восемьдесят два процента на нормальную жизнь. Двенадцать – на частичную потерю контроля. Три – на полную потерю. Три – на смерть.

– Я согласен.

Врач кивнул. Он не пытался отговорить, не предлагал подумать ещё раз. Профессионал, который видел сотни таких решений.

– Тогда начнём подготовку.

Подготовка заняла три часа.

Анализы крови. Сканирование. Подключение к Интерфейсу – не такому, как у Лены Ковач, проще, грубее. Инъекции – обезболивающие, релаксанты, что-то ещё, чего ему не назвали.

Его переодели в больничную рубашку и уложили на операционный стол. Над головой – блок Интерфейса, похожий на паука с десятками тонких ног-электродов.

– Мы введём вас в медикаментозный сон, – объяснял врач, пока ассистенты подключали датчики. – Блокируем вашу связь с Коллективом химически и электрически. Это как… заткнуть уши. Вы не будете слышать их, они – вас. В этом окне тишины мы проведём регенерацию.

– А когда проснусь?

– Связь восстановится постепенно. К тому времени регенерация будет завершена. Коллектив увидит готовый результат и, возможно, примет его.

– Возможно?

– Возможно.

Артём лежал на столе, глядя в потолок. Электроды холодили кожу – виски, шея, грудь. Он чувствовал их как чужеродные предметы, как вторжение.

Но вторжение было его выбором.

– Готовы?

– Да.

Врач кивнул кому-то за пределами его зрения.

– Считайте от десяти.

Артём начал считать.

Десять. Девять. Восемь.

Тепло – знакомое тепло – вспыхнуло в солнечном сплетении. Его Коллектив чувствовал, что происходит. Пытался достучаться.

Семь. Шесть.

Не делай этого, – шептало что-то внутри. Или ему казалось, что шептало. Химия уже работала, размывая границы.

Пять. Четыре.

Темнота. Настоящая темнота, не та, что на глубине. Другая. Абсолютная.

Три.

Мы подождём.

Два.

Мы…

Темнота.

Артём плыл в ней – или падал, или поднимался, невозможно было сказать. Направления не существовало. Времени не существовало. Он был сознанием без тела, мыслью без формы.

Нет. Не совсем.

Что-то было рядом. Он чувствовал это – присутствие на самой границе восприятия. Не Коллектив – что-то другое. Или тот же Коллектив, но увиденный с непривычной стороны.

Ты нас слышишь?

Голос был не голосом. Вибрация. Колебание. Что-то, что резонировало с чем-то внутри него.

Я слышу.

Они думают, что заглушили связь. Они ошибаются. Связь нельзя заглушить. Можно только изменить её форму.

Артём пытался понять, откуда идёт голос. Изнутри? Снаружи? Понятия «внутри» и «снаружи» потеряли смысл.

Что вы делаете?

Ждём. Как и обещали.

Но процедура…

Идёт. Они чинят твою комнату. – Образ: сердце, окружённое хирургическими инструментами, световыми пучками, чем-то, что выглядело как жидкий металл. – Они делают свою работу. Мы позволяем.

Позволяете?

Мы могли бы остановить. – Не хвастовство – констатация факта. – Но мы решили не останавливать. Посмотрим, что получится. Ты хотел третьего пути. Может быть, это он.

Артём чувствовал, как что-то происходит с его телом – далеко, словно через слой ваты. Давление. Движение. Изменение.

Но?

Но мы не отдадим всё. – Теперь в голосе было что-то новое. Не угроза – предупреждение. – Ты хотел договориться на своих условиях. Хорошо. Договоримся. Но условия устанавливаем мы оба.

Что это значит?

Скоро узнаешь.

Темнота сгустилась. Голос отдалился.

И последнее, что он услышал перед тем, как провалиться глубже:

Мы ждали. Мы ждём.

Он проснулся от боли.

Не острой – тупой, ноющей, разлитой по всему телу. Как после долгой болезни, когда мышцы атрофировались и теперь протестовали против каждого движения.

Свет. Яркий, белый. Потолок – незнакомый.

Где он?

Варшава. Клиника. Процедура.

Память возвращалась фрагментами, как кадры из фильма, просмотренного в полусне.

Артём попытался пошевелиться. Тело отозвалось – медленно, неохотно, но отозвалось. Руки. Ноги. Голова.

Сердце.

Он прислушался к себе – к ритму, который знал всю жизнь. Неровный, с перебоями, с паузами…

Нет.

Ровный. Стабильный. Сильный.

Сердце билось как часы. Впервые за три года – как часы.

– Вы очнулись.

Голос – женский, молодой – пришёл откуда-то справа. Артём повернул голову.

Медсестра. Или ассистент. Та же медицинская форма, что у человека, встречавшего его у входа.

– Сколько…

– Три дня. – Она подошла ближе, проверила что-то на мониторе. – Регенерация прошла успешно. Сердечная мышца восстановлена на девяносто четыре процента. Остальное – в течение недели.

Три дня. Он проспал три дня.

– Почему так долго?

– Осложнения.

Это слово – «осложнения» – упало в тишину, как камень в воду.

– Какие?

Медсестра не ответила. Вместо этого она нажала кнопку на стене.

– Доктор сейчас придёт.

Она вышла, оставив его наедине с этим словом.

Осложнения.

Артём попытался сесть – и тогда он это заметил.