Граница формы

Она толкнула эту дверь.

И мир изменился.

Свет – не свет, но что-то, выполняющее его функцию. Она стояла (не стояла – была, существовала, присутствовала) на берегу чего-то, похожего на море. Песок под ногами – если это был песок, если это были ноги – мерцал, словно состоял из крошечных звёзд.

Море (или что-то похожее на море) тянулось до горизонта. Его поверхность была спокойной, но под ней угадывалось движение – формы, проплывающие в глубине. Бесконечное множество форм.

Морфопространство.

Она была здесь раньше – в снах, в видениях, в тех редких случаях, когда подключение к Давиду давало больше, чем пустоту. Но никогда – так ясно. Так реально.

– Давид?

На этот раз ответ пришёл.

Не словами – ощущением. Тепло, которое она узнала бы где угодно. Запах его одеколона – того, которым он не пользовался десять лет, потому что его тело перестало нуждаться в человеческих ритуалах. Звук его смеха – тихого, немного хриплого, который она слышала в последний раз накануне его последнего погружения.

И голос.

Ты пришла.

Не слова – понимание, которое она перевела в слова. Так общались с Коллективом: получали образы, ощущения, импульсы, а потом облекали их в язык. Перевод всегда был приблизительным.

– Я прихожу каждую субботу. Десять лет.

Я знаю. Я вижу тебя. Каждый раз.

– Почему ты не отвечал раньше?

Пауза. Волны (или что-то похожее на волны) набегали на берег, оставляя следы, которые тут же исчезали.

Раньше – не было канала. Раньше – только шум. Теперь… – образ: дверь, приоткрывающаяся, – теперь что-то изменилось. В тебе. Во мне. В нём.

– В нём? В Вершинине?

Он – катализатор. Или симптом. Или начало. Я не уверен. Здесь – сложно быть уверенным в чём-либо.

Она пыталась увидеть его – фигуру, форму, хоть что-то. Но он был везде и нигде, растворённый в этом пространстве, как соль в воде.

– Это ты? – спросила она наконец. Вопрос, который мучил её годами. – Давид, это правда ты? Или… или они научились притворяться тобой?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

Потом – образ.

Зеркало. Огромное зеркало, стоящее посреди этого невозможного пляжа. В нём – отражение: лицо Давида, знакомое до последней морщинки. Но за лицом, за отражением – пространство, которое не помещалось в зеркало. Океан, уходящий в бесконечность.

Я помню, как быть Давидом.

– Это не ответ.

Это единственный честный ответ, который я могу дать. – Тепло его голоса обволакивало её, как одеяло в холодную ночь. – Я помню всё. Нашу первую встречу – Цюрих, конференция, ты была в синем платье с белым воротником, и я подумал, что у тебя самые умные глаза, которые я видел. Нашу свадьбу – ратуша, дождь за окном, ты сказала «да» так тихо, что регистратору пришлось переспросить. Нашу последнюю ночь – я не мог заснуть, смотрел, как ты дышишь, и думал, что не заслуживаю тебя.

Лена чувствовала, как что-то тёплое течёт по её щекам. Слёзы. Здесь, в этом пространстве, она могла плакать.

Но я помню и другое. То, чего Давид не знал. То, что пришло после. Формы, которые ждут. Пространство, которое бесконечно. Голоса – если это можно назвать голосами – тех, кто ушёл раньше и дальше. Я – это то, чем стал Давид. Является ли это тем же самым, что «быть Давидом»? Я не знаю. Никто не знает.

Она хотела закричать: «Скажи да или нет! Скажи, что это ты! Дай мне что-то, за что можно держаться!»

Но она знала, что ответа не будет. Потому что ответа не существовало. Потому что вопрос был неправильным.

Вместо этого она спросила:

– Что ты хочешь от меня?

Ничего. – Удивление в его голосе было почти человеческим. – Я не хочу ничего от тебя. Я хочу чего-то для тебя.

– Чего?

Чтобы ты была готова. Когда придёт время – а оно приходит, оно уже здесь – ты должна быть готова сделать выбор.

– Какой выбор?

Образ изменился. Теперь она видела не зеркало, а развилку – тропа, уходящая в две стороны. Один путь вёл к горизонту, к морю, к тому месту, где форма Давида ждала её. Другой – назад, к берегу, к миру, который она знала.

Уйти. Или остаться. Или… – третья тропа, которой не было раньше, появилась между первыми двумя, – стать мостом.

– Ты говорил это. Десять лет назад. «Ты нужна здесь. Как мост.»

Я знал тогда. Не полностью – но чувствовал. Ты – не такая, как я. И не такая, как они, – он имел в виду обычных людей, тех, чьи Коллективы молчат. – Ты – между. Твоя связь достаточно сильна, чтобы слышать нас. Достаточно слаба, чтобы оставаться собой. Это редкость. Это дар. Или проклятие – смотря как посмотреть.

– Мост между чем и чем?

Между тем, что есть, и тем, что будет. Между людьми и тем, во что они превращаются. Между формой и бесформенностью.

Она чувствовала, как связь начинает слабеть – портативный Интерфейс не был рассчитан на длительные сеансы. Ещё минута, может две.

– Артём Вершинин. Что с ним? Почему ты рисовал его за полгода до того, как он пришёл ко мне?

Я не рисовал его. Я рисовал то, что видел. – Образ: карта, но не географическая – топологическая. Точки, связанные линиями. Узлы, через которые проходит что-то. – Он – узел. Ты – узел. Я – узел, хотя и другого рода. Что-то соединяется. Что-то готовится.

– Что именно?

Не знаю. Честно – не знаю. Морфопространство – не план, а возможность. Оно показывает, что может быть. Не что будет.

Связь мерцала. Образы начинали расплываться.

– Давид. Последний вопрос. – Она собрала все оставшиеся силы. – Ты… ты счастлив? Там, где ты сейчас?

Долгая пауза. Волны набегали и отступали. Формы в глубине двигались своими непостижимыми путями.

Счастье – человеческое слово. Оно… не подходит. – Тепло, окутывающее её, стало интенсивнее. – Но если ты спрашиваешь, жалею ли я о том, что ушёл… нет. Если ты спрашиваешь, скучаю ли я по тебе… – пауза, – да. Каждый момент, который здесь длится иначе, чем там. Если ты спрашиваешь, хочу ли я, чтобы ты пришла сюда…

– Да?

Я хочу, чтобы ты выбрала сама. Не ради меня. Ради себя. И ради тех, кому ты ещё можешь помочь.

Связь оборвалась.

Она пришла в себя на холодном полу Архива, прислонившись спиной к стене. Тело Давида сидело рядом, неподвижное, с закрытыми глазами. Электроды ещё держались на коже.

Лена сняла их дрожащими руками.

Её лицо было мокрым от слёз, и она не помнила, когда начала плакать. Может, там, в морфопространстве. Может, здесь, в реальности. Граница между ними стала тоньше.

Она посмотрела на Давида – на его спокойное лицо, на руки, неподвижно лежащие на коленях. Десять лет она приходила сюда, надеясь на что-то – на знак, на ответ, на прощание или на воссоединение. Теперь она получила… что?

Не прощание. Не воссоединение. Что-то третье.

Мост.

Она медленно встала, держась за стену. Ноги не слушались, голова кружилась. Слишком глубокое погружение, слишком долгое. Её собственный Коллектив протестовал – или радовался, она не могла понять.

Тело Давида открыло глаза.

Его рука потянулась к карандашу, к бумаге, которую он не выпускал даже во сне. И начала рисовать – быстро, уверенно, словно торопясь зафиксировать что-то, пока не забылось.

Лена смотрела.

Рисунок появлялся на бумаге: три фигуры. Одна – на горизонте, далёкая и нечёткая. Другая – на берегу, между мирами. Третья – в воде, погружающаяся, меняющаяся.

И слова, написанные внизу тем же детским, неуверенным почерком:

Он идёт к нам.

Она выберет мост.

Это только начало.

Она вышла из Архива через час – нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы руки перестали дрожать, чтобы лицо снова стало похоже на человеческое.

Снаружи моросил дождь – мелкий, холодный, типично берлинский. Лена стояла под козырьком бокового входа и смотрела на серое небо, пытаясь собрать мысли в какое-то подобие порядка.

Он идёт к нам. Артём. Коллектив Давида (или то, что было Давидом) знал о нём. Видел его как точку на карте, как узел в сети. Что-то связывало их – Артёма, Давида, её саму.

Она выберет мост. Она. Лена. Коллектив уже знал, какой выбор она сделает. Или думал, что знает. Или видел одну из возможностей и принял её за неизбежность.

Это только начало.

Чего?

Её телефон завибрировал в кармане. Она достала его, щурясь от света экрана.

Два сообщения. Первое – от незнакомого номера, подписанного «Эва М.»

«Доктор Ковач, это мать Аси. Срочно. Этой ночью её тело начало рисовать. Первый раз за семь лет. Пожалуйста, перезвоните.»

Ася. Семилетняя девочка с нулевым НМИ – полным разрывом между сознанием и Коллективом. Сознание, запертое в теле, которое не слушалось. Лена знала этот случай – консультировала мать год назад, когда та искала любую надежду.

Тело начало рисовать. У девочки, которая никогда не контролировала своё тело, Коллектив начал действовать самостоятельно.

Совпадение?

Это только начало.

Она открыла второе сообщение. Номер – тоже незнакомый, но с пометкой «приватный канал».

«Я знаю, что вы видели. В Архиве. С Давидом. Нам нужно поговорить. – И. Ч.»

Инна Чжан.

Женщина, которую её собственный Коллектив вернул из постчеловечества. Которая была там, в морфопространстве, три года – и которую вышвырнули обратно, как гостя, который надоел хозяину.

Лена перечитала сообщение. «Я знаю, что вы видели.» Как? Инна не была в Архиве. Инна не могла знать о подключении.

Если только…

Антенна. Инна говорила, что чувствует себя антенной – ловит помехи из морфопространства. Слышит шум, который иногда становится почти похож на слова.

Может быть, сегодня она услышала больше.

Лена набрала ответ:

«Когда и где?»

Ответ пришёл через секунду, словно Инна ждала:

«Сегодня вечер. Кафе «Осьминог», Кройцберг, 19:00. Придите одна. И будьте готовы к тому, что я расскажу.»

Она убрала телефон и подставила лицо дождю.

Что-то начиналось. Что-то, что связывало Давида, и Артёма, и Асю, и её саму, и, может быть, Инну тоже. Узлы в сети. Точки на карте, которую она не видела целиком.

Её Коллектив шевельнулся – тепло, согласие, что-то похожее на предвкушение.

Ты почти готова.

– К чему? – спросила она вслух, обращаясь к дождю, к серому небу, к тридцати семи триллионам клеток внутри себя.

Ответа не было. Но она начинала понимать, что ответ не придёт извне. Что ей придётся найти его самой.

Она вытерла лицо рукой – капли дождя или слёзы, она уже не различала – и пошла к станции.

Поезд в город. Звонок матери Аси. Встреча с Инной.

Это только начало.

Впервые за десять лет Лена чувствовала, что это может быть правдой.

Глава 3: Пилот

Темнота на глубине десять тысяч метров была не похожа ни на что другое.

Артём помнил это так ясно, словно прошло не семь лет, а семь минут. Капсула – два метра в длину, восемьдесят сантиметров в диаметре, титановая скорлупа, рассчитанная на давление в тысячу атмосфер. Внутри – он, скрюченный в позе эмбриона, окружённый мониторами, кабелями, системами жизнеобеспечения. Снаружи – вода, настолько плотная от давления, что казалась твёрдой, и абсолютная, беспросветная тьма.

Ни единого фотона.

Люди думают, что знают, что такое темнота. Они закрывают глаза, или выключают свет в комнате, или выходят в безлунную ночь. Но всегда есть что-то – отсвет города за горизонтом, звёзды, которые не замечаешь, пока не начнёшь искать, биолюминесценция сетчатки, которая создаёт иллюзию слабого мерцания. На глубине десять тысяч метров не было ничего. Вообще ничего. Глаза оставались открытыми, но видеть было нечего – и через какое-то время мозг начинал паниковать, генерируя собственные образы, галлюцинации, которые казались реальнее реальности.

Артём научился не доверять им. Научился смотреть на приборы, на цифры, на данные – на то, что можно проверить, измерить, подтвердить.

А потом приборы отказали.

Сначала – навигация.

Экран мигнул и погас. Артём ударил по нему ладонью – старый приём, который иногда работал на изношенном оборудовании. Не сработал. Он попробовал перезагрузку, обход, переключение на резервный контур. Ничего.

Координаты исчезли. Он больше не знал, где находится – только глубину (10 247 метров, давление стабильно) и примерное направление к поверхности (вверх, но вверх – понятие относительное, когда ты висишь в толще воды без ориентиров).

– База, это «Пилот-7», – он говорил в микрофон, хотя знал, что на такой глубине связь работала через буи-ретрансляторы, а до ближайшего буя было несколько километров. – Отказ навигационного модуля. Прошу инструкций.

Шипение. Треск. Тишина.

Связь была следующей.

Артём почувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. Не паника – он слишком хорошо был натренирован для паники. Осознание. Понимание того, что случилось и что может случиться дальше.

Он проверил основные системы. Кислород – на шесть часов. Углекислотный скруббер – работает. Питание – от основной батареи, заряд семьдесят три процента. Резервная батарея – он переключился на диагностику и увидел ряд красных цифр.

Резервная батарея была мертва. Не разряжена – мертва. Короткое замыкание где-то в контуре, судя по показаниям.

Двигатели работали от основной батареи. Семьдесят три процента хватило бы на подъём – но только на подъём. Без маневрирования. Прямая линия вверх, через десять тысяч метров воды, со скоростью, которую позволял безопасный режим декомпрессии.

Четырнадцать часов.

Если ничего не пойдёт не так.

Если он найдёт правильное направление без навигации.

Если двигатель не откажет.

Если.

Артём не верил в бога, в судьбу, в космическую справедливость. Он верил в инженеров, которые проектировали системы с многократным резервированием. В протоколы, написанные людьми, которые предусмотрели тысячи вариантов отказов. В машины, которые работали, когда люди сдавались.

Он открыл аварийный протокол – древний файл, который он видел только на тренировках. Инструкция на случай полной потери навигации и связи.

«При невозможности определить координаты и направление движения, переключитесь на автономный режим ориентации. Система использует данные гравиметра, акселерометра и термодатчиков для построения вероятностной карты окружающей среды.»

Артём переключился.

Экран ожил – не картой, а чем-то похожим на облако точек. Вероятности. Система не знала, где он находится, но она могла оценить, где он, скорее всего, находится. И показать направление, которое с наибольшей вероятностью вело к поверхности.

Или к подводной скале. Или к термальному источнику, достаточно горячему, чтобы расплавить титан капсулы. Или просто в никуда.

«Система ориентации не гарантирует точность маршрута. Вероятность успешного возвращения при использовании автономного режима: 34%.»

Тридцать четыре процента.

Два шанса из трёх умереть.

Артём смотрел на экран, на облако вероятностей, на мигающую стрелку, указывающую направление. Его сердце билось ровно – сто двадцать ударов в минуту, чуть выше нормы, но далеко от паники. Его дыхание было ровным – двенадцать вдохов в минуту, как на тренировках.

Он мог попробовать починить навигацию. Он мог попробовать восстановить связь. Он мог сидеть и ждать, надеясь, что база отправит спасательную капсулу.

Или он мог довериться системе.

Машине, которая не знала, где он находится, но знала, как искать. Алгоритмам, написанным инженерами, которые предусмотрели именно такую ситуацию. Железу и коду, которые не паниковали, не надеялись, не боялись – просто обрабатывали данные и выдавали лучший из доступных вариантов.

Тридцать четыре процента.

Артём нажал кнопку активации.

Капсула двигалась медленно – три метра в секунду, безопасный режим декомпрессии. На такой скорости подъём занял бы почти час только на первый километр. Четырнадцать часов до поверхности.

Если система вела его в правильном направлении.

Артём сидел в темноте, слушая гул двигателя, и думал о доверии.

Он не был человеком, который легко доверял. Детство в маленьком городке на Урале научило его, что люди врут – иногда по злобе, иногда по слабости, иногда просто потому, что сами не знают правды. Служба в морском флоте научила его, что начальство врёт почти всегда – не по злобе, а потому что правда была слишком сложной для простых приказов. Работа на корпорации научила его, что системы врут реже, чем люди – но когда врут, последствия бывают хуже.

Но системы не врали специально. Они ошибались – из-за багов, из-за неучтённых факторов, из-за того, что реальность была сложнее любой модели. Но они не притворялись. Не скрывали. Не манипулировали.

Когда система говорила «тридцать четыре процента», она имела в виду именно это. Не «всё будет хорошо» и не «мы обречены». Просто: вот вероятность, вот данные, вот лучший доступный вариант.

Артём уважал эту честность.

Он закрыл глаза и слушал, как капсула поднимается сквозь толщу воды, следуя маршруту, который был, возможно, правильным. Или нет.

На третьем часу подъёма что-то изменилось.

Сначала он подумал, что это галлюцинация – темнота делала странные вещи с восприятием. Но ощущение не проходило.

Тепло. Где-то глубоко внутри – не в груди, не в животе, а где-то ещё, в месте, которому он не мог дать название. Словно кто-то зажёг маленькую свечу в комнате, которую он раньше не знал.

Артём открыл глаза, хотя открывать было нечем – темнота оставалась абсолютной. Но ощущение было таким ясным, таким определённым, что он почти ожидал увидеть свет.

Что это?

Тепло пульсировало – мягко, ритмично, не в такт сердцебиению. Словно внутри него было ещё одно сердце, о котором он не знал.

Что это такое?

Он попытался сосредоточиться на показаниях приборов – глубина 8 134 метра, скорость стабильна, кислород в норме – но тепло отвлекало. Оно не было неприятным, наоборот: оно было почти успокаивающим, как голос матери в детстве, как руки жены на плечах после тяжёлого дня.

Жены. Марты.

Мысль о ней принесла укол боли – она ушла три года назад, сказав, что не может больше ждать, пока он вернётся из очередной экспедиции, не может больше засыпать одна, не может больше любить человека, который любит бездну больше, чем её.

Она была неправа. И она была права. Он не любил бездну больше, чем её. Он просто не мог не спускаться – как рыба не может не плыть, как птица не может не летать. Это было в нём, это было им.

Тепло усилилось – словно услышало его мысли, словно откликнулось.

Кто ты?

Не ответ – но что-то похожее. Образ, возникший ниоткуда: дверь. Тяжёлая металлическая дверь, похожая на переборку подводной лодки. И за ней – пространство, огромное, бесконечное, полное… чего-то.

Форм. Возможностей. Того, что могло бы быть, но никогда не было.

Дверь была закрыта. Но щель между створками пропускала свет – тёплый, золотистый, совсем не похожий на холодный блеск приборов.

Ты хочешь, чтобы я открыл?

Тишина. Тепло продолжало пульсировать, но ответа не было.

А потом – на шестом часу подъёма – система выдала сигнал.

«Обнаружен объект на траектории. Расстояние: 340 метров. Идентификация: глубоководный модуль, серия «Исследователь-IV», статус: заброшен.»

Артём смотрел на экран, не веря своим глазам.

«Исследователь-IV» – серия капсул, использовавшихся в пятидесятых годах. Программа была закрыта двадцать лет назад, капсулы – утилизированы или музеефицированы.

Или потеряны.

Он переключился на внешние сенсоры. Сонар показывал контур – характерную сигарообразную форму, знакомую по учебникам. Капсула висела в толще воды, медленно дрейфуя по течению, которого он не чувствовал.

Внутри могли быть запасы. Батареи. Может быть – рабочая навигация.

Система рассчитала маневр. Маневр требовал энергии. Энергия была ограничена.

«Вероятность успешного возвращения при изменении курса: 28%. Вероятность успешного возвращения при сохранении курса: 34%.»

Двадцать восемь процентов против тридцати четырёх.

Артём должен был продолжать подъём. Любой разумный человек продолжил бы подъём.

Но тепло внутри пульсировало, и дверь за ним приоткрылась чуть шире, и что-то – он не мог назвать это голосом, это было скорее понимание, возникающее из ниоткуда – что-то говорило: туда.

Он изменил курс.

Заброшенная капсула была в лучшем состоянии, чем он ожидал.

Стыковка заняла двадцать минут – в темноте, на ощупь, полагаясь на сонар и на манипуляторы, которые слушались плохо. Но он справился. Шлюз между капсулами выровнял давление, и Артём перебрался внутрь.

Здесь тоже была темнота, но другая – пыльная, затхлая, пахнущая резиной и смазкой. Его фонарь выхватывал из темноты панели, кабели, пустое кресло пилота. Двадцать лет никто не сидел в этом кресле.

Навигационный модуль был мёртв – как он и ожидал. Связь – мертва. Но батареи…

Батареи были на месте. Три штуки. Одна – разряжена в ноль. Две – показывали заряд. Не полный, но достаточный.

Артём работал быстро, отсоединяя блоки, перетаскивая их в свою капсулу, подключая. Его руки двигались автоматически – часы тренировок, въевшиеся в мышечную память. Но часть его сознания оставалась там, с теплом, с дверью, с пониманием, которое возникало из ниоткуда.

Ты знал. Ты привёл меня сюда.

Не ответ. Но тепло усилилось – словно согласие.

Когда он закончил, система пересчитала вероятности.

«Вероятность успешного возвращения: 89%.»

Восемьдесят девять процентов.

Артём смотрел на цифры и смеялся – тихо, хрипло, смехом человека, который только что выиграл в лотерею, в которую не собирался играть.

Он не знал, что именно привело его к заброшенной капсуле. Случайность? Алгоритм, учитывающий исторические данные об экспедициях в этом районе? Или что-то другое – что-то, что пульсировало теплом внутри него, что-то, что показывало двери и пространства, которых не было ни на одной карте?

Он не знал. И в тот момент – в темноте, на глубине восемь тысяч метров, с восьмидесятью девятью процентами шансов на жизнь – это не имело значения.

Важно было то, что он доверился.

И система – или что-то большее – не подвела.

Сейчас, семь лет спустя, сидя в своей берлинской квартире и глядя на медицинское заключение, Артём думал о том дне. О темноте и тепле. О двери, которая приоткрылась и больше не закрылась до конца.

Диагноз лежал на столе: кардиомиопатия, прогрессирующая, прогноз без вмешательства – шесть-восемь недель. Он перечитал его уже раз двадцать, и цифры больше не вызывали никаких эмоций. Факт. Данные. Информация для принятия решения.

Его сердце умирало. Медленно, но неуклонно. Мышечные волокна замещались рубцовой тканью, насосная функция падала, жидкость скапливалась в лёгких. Стандартный сценарий, хорошо изученный, описанный в тысячах учебников.

Решения тоже были стандартными. Трансплантация – очередь четыре года, у него нет четырёх лет. Искусственное сердце – несовместимо с его редкими антителами. Регенерация – требует согласия Коллектива.

А Коллектив отказал. И предложил альтернативу.

Мы видим лучшую форму.

Артём встал и подошёл к окну. Берлин за стеклом жил своей жизнью – машины, пешеходы, велосипедисты, голуби. Обычный день. Обычный мир. Мир, который не знал, что внутри каждого человека живут тридцать семь триллионов агентов с собственными целями.

Он положил руку на грудь – туда, где сердце билось неровно, с перебоями, напоминая о дедлайне.

Мы видим лучшую форму.

Что это значило? Какую форму они видели? Что было «лучшего» в том, во что они хотели его превратить?

Морфолог – Лена Ковач – не ответила на эти вопросы. Она сказала, что не знает. Сказала, что это новое, что такого не было раньше. Её глаза – странные, серо-стальные, не совсем человеческие – смотрели на него с чем-то похожим на страх.

Или на зависть.

Ночь пришла медленно, как всегда в берлинском феврале – сначала сумерки, потом синий час, потом темнота, разбавленная оранжевым светом фонарей. Артём не включал свет в квартире. Сидел в кресле у окна, смотрел на город и ждал.

Чего – он не знал. Но что-то подсказывало ему, что ждать стоит.

Тепло пришло около полуночи.

Знакомое ощущение – как тогда, на глубине. Маленькая свеча, зажжённая в комнате, которую он раньше не знал. Пульсация, не совпадающая с сердцебиением. Присутствие.