Граница формы

Эдуард Сероусов

Граница формы

Часть I: Диагноз

«Тело – это вопрос, на который мы не знаем ответа»

Глава 1: Первый отказ

Снаружи клиника выглядела как любой другой заброшенный склад в Кройцберге – граффити на кирпичных стенах, ржавые пожарные лестницы, контейнеры с мусором, которые не вывозили неделями. Лена специально выбрала это здание семь лет назад: район, где полиция появлялась только после убийств, и то не всегда. Где соседи не задавали вопросов, потому что сами не хотели на них отвечать.

Она припарковала фургон у служебного входа – неприметный «Фольксваген» с логотипом несуществующей клининговой компании – и набрала код на панели, замаскированной под коробку электросчётчика. Дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.

Внутри начинался другой мир.

Коридор за дверью был облицован антибактериальным пластиком молочного цвета. Воздух пах озоном и чем-то едва уловимым – не то миндалём, не то горелой изоляцией. Запах работающего Интерфейса. Лена давно перестала его замечать, но новые пациенты иногда морщились, принюхиваясь.

Она прошла мимо первого шлюза – сканер сетчатки, анализ походки, термограмма. Её собственная система безопасности, собранная из компонентов, которые официально числились уничтоженными на трёх разных континентах. Второй шлюз проверял биоэлектрический профиль – уникальный для каждого человека, невозможно подделать без Интерфейса.

После второго шлюза коридор расширялся в приёмную. Здесь тоже царила стерильность, но другого рода – не больничная, а какая-то музейная. Кожаные кресла, приглушённый свет, на стенах – репродукции Эшера. Лена сама выбирала картины: «Относительность», «Рисующие руки», «Метаморфозы». Пациенты обычно не понимали иронии, но ей нравилось.

Инна уже была на месте – сидела за стойкой администратора, листая что-то на планшете. При появлении Лены она подняла голову и улыбнулась уголком рта.

– Ранняя пташка. Он ещё не приехал.

– Знаю. Хотела проверить оборудование.

Инна хмыкнула. Её пальцы – слишком длинные, с лишними суставами – порхнули по экрану, вызывая какой-то график.

– Я уже проверила. Дважды. Интерфейс стабилен, резервное питание заряжено, аптечка укомплектована. Расслабься.

Лена не ответила. Расслабляться она разучилась примерно тогда же, когда научилась слышать собственный Коллектив – десять лет назад, через полгода после того, как Давид не вернулся из своего последнего погружения. Вернулся его Коллектив, его тело, его привычки и рефлексы. Не вернулся он сам.

Она прошла через приёмную в операционную – большое помещение с куполообразным потолком, бывший цех по производству чего-то тяжёлого и металлического. Теперь здесь стоял операционный стол, похожий на гибрид стоматологического кресла и аппарата МРТ, окружённый консолями мониторов. В центре потолка – массивный блок Интерфейса, от которого свисали десятки тонких кабелей, каждый с игольчатым электродом на конце.

Лена подошла к консоли и вызвала данные пациента.

Артём Вершинин. Пятьдесят два года. Бывший пилот глубоководных исследовательских дронов, ушёл на пенсию в сорок шесть после какого-то инцидента, детали которого были засекречены. Кардиомиопатия – сердечная мышца отмирала, медленно и неуклонно. Легальная медицина могла предложить либо трансплантацию (очередь – четыре года, прогноз жизни – два месяца), либо искусственное сердце (несовместимо с его редкой группой крови и антителами). Регенерация в официальных клиниках была возможна, но требовала согласия Коллектива, а его Коллектив молчал на всех стандартных протоколах.

Молчал до тех пор, пока кто-то из чёрного рынка не сказал ему про Лену.

Она пролистала медицинскую историю, отмечая детали. НМИ – 58. Пограничная зона. Достаточно высокий, чтобы не слышать Коллектив в обычной жизни, достаточно низкий, чтобы быть в группе риска при серьёзном вмешательстве.

Двадцать лет назад, когда она только начинала, такие случаи были редкостью. Теперь – три-четыре в месяц. Что-то менялось в мире, какая-то граница истончалась. Коллективы становились громче. Люди – тише.

– Он здесь, – голос Инны в интеркоме вывел её из задумчивости.

Лена выпрямилась, одёрнула белый халат. Перчатки – тонкие, хирургические – она надела ещё в машине и снимать не собиралась. Под ними её пальцы были на семь миллиметров длиннее, чем указано в любом её документе. Каждый месяц – ещё миллиметр. Её собственный Коллектив работал над чем-то, и она предпочитала не знать, над чем именно.

Артём Вершинин оказался не таким, как она ожидала.

Из документов следовало, что он умирает – и она ожидала увидеть типичного терминального пациента: бледного, осунувшегося, с тем особым выражением затравленной покорности, которое появляется у людей, когда они понимают, что времени осталось мало. Вместо этого в приёмную вошёл высокий мужчина с загорелым лицом и спокойными серыми глазами. Он двигался экономно, как человек, привыкший к тесным пространствам, но в его движениях не было суеты. Седина пробивалась на висках, но скорее серебрилась, чем старила.

– Доктор Ковач?

Его голос был низким и ровным. Голос человека, который привык командовать машинами и не повышал тон даже в экстренных ситуациях – потому что машины не реагируют на крик.

– Просто Лена. Здесь нет докторов – официально.

Он чуть заметно улыбнулся.

– Тогда просто Артём.

Она провела его в операционную, отмечая, как он осматривает помещение – профессионально, методично, запоминая выходы и расположение оборудования. Привычка, которая въелась глубже любой гражданской профессии.

– Садитесь, – она указала на стол. – Процедура займёт около часа, если всё пойдёт штатно.

– А если нет?

– Тогда дольше.

Артём сел на край стола, не ложась.

– Расскажите мне, что будет происходить. Технические детали меня не пугают.

Лена потянулась к консоли, выводя на экран трёхмерную модель человеческого тела.

– Протокол намерений. Стандартная процедура перед любой морфологической операцией. – Она увеличила изображение сердца. – Мы подключимся к вашему Интерфейсу и зададим вашему Коллективу простой вопрос: согласен ли он на регенерацию сердечной мышцы? Это как… попросить разрешения у подрядчика перед началом ремонта.

– И если он скажет нет?

– Тогда регенерация невозможна. Мы можем попробовать принудительную – есть клиники, которые это делают – но летальность там под сорок процентов. Ваш Коллектив будет сопротивляться, и исход… непредсказуем.

Артём кивнул, словно она сообщила ему прогноз погоды.

– В официальных клиниках он не отвечал. Просто молчал.

– Это частая ситуация при высоком НМИ. Связь есть, но она слабая. Здесь… – Лена коснулась массивного блока над столом, – оборудование чувствительнее. И я – лучше слышу.

– Вы тоже подключаетесь?

– Да. Действую как переводчик. Ваш Коллектив не говорит словами – он общается ощущениями, образами. Я перевожу запрос и интерпретирую ответ.

Артём посмотрел на блок Интерфейса, на свисающие электроды.

– Больно?

– Покалывание. Некоторые описывают как мурашки по коже, только изнутри.

– Бывало и хуже.

Он лёг на стол и закрыл глаза.

Лена несколько секунд смотрела на него – на это странное спокойствие, которое выглядело не как смирение перед смертью, а как что-то другое. Любопытство, может быть. Или привычка к невозможным ситуациям.

– Начинаем, – сказала она и принялась подключать электроды.

Интерфейс Лены был встроен в основание черепа – незаконная модификация, которую она сделала себе сама двенадцать лет назад, используя зеркало, две бутылки водки и украденные из лаборатории Левина компоненты. Шрам давно зарос, скрытый волосами, но она до сих пор помнила, как дрожали руки, когда игла входила в мягкую ткань между первым и вторым шейными позвонками.

Теперь подключение было рутиной. Она положила ладонь на панель консоли, почувствовала знакомый укол в запястье – там, под кожей, сидел ещё один чип, соединяющий её с оборудованием – и закрыла глаза.

Мир изменился.

Она больше не стояла в операционной. Вернее, стояла – её тело продолжало стоять, руки лежали на консоли, лёгкие дышали – но её восприятие сместилось. Теперь она была одновременно здесь и где-то ещё, в пространстве, которое не имело координат в обычном смысле.

Интерфейс создавал метафору – её мозг нуждался в какой-то визуализации, чтобы обработать информацию, которую передавал Коллектив. Для Лены эта метафора всегда была одинаковой: тёмный коридор, уходящий в бесконечность, а по обеим сторонам – двери. За каждой дверью – тело пациента, его Коллектив, его внутреннее пространство.

Дверь Артёма была серо-стальной, с тяжёлой ручкой. Подводная переборка, отметила Лена. Метафоры Интерфейса формировались из подсознания пациента.

Она положила руку на ручку – и почувствовала холод металла. Реальный холод, хотя ни руки, ни металла здесь не существовало.

– Вхожу, – сказала она вслух, чтобы запись зафиксировала момент.

Дверь открылась.

Внутри было темно – глубоководная тьма, абсолютная и плотная, как жидкость. Лена не видела ничего, но чувствовала присутствие чего-то огромного вокруг себя. Не враждебного – просто большого. Как кит, проплывающий мимо в толще воды.

– Мы планируем регенерацию сердечной мышцы пациента Артёма Вершинина, – произнесла она ритуальную формулу. – Согласен ли Коллектив на эту процедуру?

Молчание.

Нет – не молчание. Что-то двигалось в темноте, какие-то формы обретали очертания. Лена ждала. Терпение было главным инструментом морфолога – Коллективы не торопились, они существовали в другом времени, где секунды и годы имели примерно одинаковый вес.

Потом пришёл ответ.

Он ударил её в грудь – не болью, а чем-то противоположным. Холодом. Ощущением закрывающейся двери, сужающегося коридора. Отказ.

Но это был не просто отказ.

Следом – почти сразу, почти одновременно – пришло другое. Тепло, но направленное не к ней, а куда-то в сторону. Как если бы кто-то взял её за руку и мягко, но настойчиво развернул.

Не сюда. Туда.

Лена замерла. За двадцать лет практики она получала тысячи ответов от Коллективов – согласие, отказ, молчание, редкое любопытство. Но это… это было что-то новое.

Образ пришёл без предупреждения: сердце Артёма. Она видела его не как хирург – не мышцу, клапаны, артерии – а как Коллектив видит: комната. Маленькая комната в огромном доме. Комната с трещинами на стенах, с провисшим потолком, с сыростью в углах.

И голос – не голос, а понимание, которое она перевела в слова:

Зачем чинить комнату, если можно перестроить дом?

Лена дёрнулась, как от удара током. Образ расширился: дом, целый дом, который был телом Артёма. Все его комнаты, коридоры, этажи. И Коллектив показывал ей чертёж – не тот дом, который есть, а тот, который мог бы быть. Другой. Лучший. По каким-то критериям, которые она не могла понять, но чувствовала их правильность как физическое ощущение.

Мы видим лучшую форму.

Она вырвалась из подключения так резко, что чуть не потеряла сознание. Мир качнулся, пол ушёл из-под ног. Она схватилась за консоль и несколько секунд просто дышала, пытаясь остановить дрожь в руках.

– Что случилось? – голос Артёма был всё таким же спокойным.

Лена не ответила. Смотрела на свои руки в перчатках – на то, как они тряслись. За двадцать лет практики. Сотни регенераций. Десятки сложных случаев. Несколько трансформаций – две из которых закончились Отключением, и эти лица она до сих пор видела в кошмарах.

Но это – это было впервые.

Осмысленный отказ. С альтернативой. С предложением.

Коллектив Артёма не просто отказал в ремонте. Он сказал: зачем чинить, если можно перестроить всё.

– Доктор… Лена?

Она заставила себя поднять голову.

– Ваши клетки, – её голос звучал хрипло, пришлось откашляться, – ваши клетки отказали в регенерации.

– Я понял это по вашему лицу. Что-то ещё?

Она хотела соврать. Сказать: обычный отказ, мы попробуем другой протокол, может быть через неделю, иногда Коллективы меняют решение. Но что-то в его взгляде – в этом спокойном сером взгляде человека, который смотрел в бездну глубоководных впадин – остановило её.

– Они предложили альтернативу.

Артём чуть приподнял бровь. Единственный признак удивления, который он себе позволил.

– Альтернативу?

– Ваш Коллектив считает, что регенерация сердца – локальный оптимум. – Лена услышала, как странно звучит её голос, будто она зачитывала чужой текст. – Они видят лучшую форму.

– Лучшую форму чего?

– Вас.

Тишина.

Артём не пошевелился, но Лена видела, как что-то изменилось в его глазах. Не страх – что-то другое. Интерес, может быть. Или узнавание.

– Трансформация, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Мой Коллектив хочет превратить меня во что-то другое.

– Ваш Коллектив хочет показать вам что-то, чего вы не видите. – Лена сама не знала, откуда взялись эти слова. – Он не навязывает. Он предлагает.

– И что будет, если я соглашусь?

– Трансформация. Четыре-двенадцать часов. Ваше тело изменится в соответствии с паттерном, который видит Коллектив. Вы можете остаться собой – сохранить память, личность, идентичность. Или… – она замолчала.

– Или?

– Или нет.

Артём медленно сел на столе. Электроды свисали с его висков и груди, синее свечение угасало под кожей.

– Какова вероятность?

– Чего именно?

– Сохранения идентичности.

Лена сглотнула. Она должна была назвать цифру – это её работа, давать пациентам информацию для принятия решения. Но цифры, которые она знала, были из старых протоколов. Для обычных трансформаций. А то, что предлагал Коллектив Артёма, не было обычным ничем.

– Я не знаю, – призналась она наконец. – Такого случая я не видела. Коллективы не разговаривают так… развёрнуто. Они соглашаются или отказывают, иногда молчат. Но они не предлагают альтернатив. Не объясняют свои решения. То, что сделал ваш… – она покачала головой. – Это новое.

– Новое – это хорошо или плохо?

– Это неизвестное. А неизвестное в морфологии обычно означает смерть. Или то, что хуже смерти.

Артём смотрел на неё несколько секунд, потом неожиданно улыбнулся – тепло и открыто, совсем не так, как улыбаются люди, которым только что сообщили, что их тело хочет превратить их во что-то нечеловеческое.

– Знаете, на глубине десять тысяч метров давление такое, что сталь сминается как фольга. Темнота абсолютная – ни единого фотона от поверхности. Холод вымораживает мысли. – Он спустил ноги со стола, начал отсоединять электроды медленными, аккуратными движениями. – Я провёл там пятнадцать лет, в капсулах размером с гроб, управляя машинами, которые стоили больше, чем всё моё существование. И знаете, чему я научился?

– Чему?

– Иногда система знает лучше. Когда ты на глубине, а навигация отказывает, а резервные батареи садятся, а до поверхности – часы подъёма, ты можешь либо паниковать и пытаться всё контролировать, либо довериться тому, что осталось работать. Аварийным протоколам. Базовым алгоритмам. Тому, что встроено глубже, чем твой страх.

Он снял последний электрод и посмотрел на Лену.

– Вопрос не в том, может ли система ошибиться. Вопрос в том, готов ли ты ей довериться, когда она говорит что-то, чего ты не понимаешь.

Лена не знала, что ответить. Артём спрыгнул со стола – легко, словно не был человеком, умирающим от отказывающего сердца – и подошёл к ней.

– Я не приму решение сегодня. Мне нужно время, чтобы подумать. Но я хочу знать: если я решу попробовать… эту альтернативу… вы возьмётесь?

– Это опасно.

– Я умру через шесть-восемь недель, если не сделаю ничего. Это тоже опасно.

Его логика была безупречной. Лена ненавидела безупречную логику – она знала, как часто за ней прячется отчаяние.

– Позвоните мне, когда примете решение, – сказала она наконец. – Но не торопитесь. Некоторые вещи нельзя отменить.

Артём кивнул. Он уже поворачивался к выходу, когда остановился и посмотрел на неё через плечо.

– Лена. Когда вы были там, внутри… вы видели то же, что я?

– Что вы имеете в виду?

– Дом. Комнаты. Чертёж.

Она вздрогнула. Пациенты не должны были помнить подробности подключения – их сознание обрабатывало информацию иначе, чем у морфологов.

– Вы это видели?

– Я это чувствовал. – Артём улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – И знаете что? Чертёж был красивым. Странным, но красивым. Как математическая формула, которая не должна работать, но работает.

Он ушёл, оставив Лену одну в операционной, среди мерцающих мониторов и свисающих с потолка электродов.

Инна нашла её в кабинете час спустя.

Кабинет Лены был крошечной комнаткой, отгороженной от операционной – бывшая кладовка, где раньше хранили запчасти для станков. Теперь здесь стоял стол, заваленный бумагами и планшетами, кресло с продавленным сиденьем и железный шкаф, запертый на три замка. На стенах – ничего, кроме одного листа бумаги, приколотого кнопкой над столом. Рисунок, сделанный карандашом: две фигуры на фоне чего-то, похожего на море или небо, или ни на то, ни на другое.

Лена сидела за столом и смотрела на этот рисунок.

– Что произошло? – спросила Инна с порога. – Ты выглядишь как…

– Как что?

– Как человек, который увидел что-то невозможное.

Лена медленно повернулась к ней.

– Его Коллектив разговаривал со мной. Не отвечал на вопросы – разговаривал. Объяснял. Показывал картинки. Предлагал альтернативы.

Инна замерла на пороге. Её горизонтальный зрачок – след неудачной (или удачной? она сама не знала) трансформации – сузился.

– Это невозможно.

– Я знаю.

– Коллективы не разговаривают. Они реагируют. Это базовая нейроморфология, Лена.

– Я знаю.

Инна вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Её слишком длинные пальцы постучали по бедру – нервная привычка, которую она не могла контролировать после возврата.

– Расскажи подробнее.

Лена рассказала. Всё: тьму, ощущение присутствия, холод отказа и тепло альтернативы. Образ дома и комнаты. Чертёж, который она не могла описать словами, но который отпечатался где-то глубже слов.

Когда она закончила, Инна долго молчала.

– Он тоже это видел, – сказала она наконец. – Пациент. Ты сказала, он спросил тебя про дом и комнаты.

– Да.

– Это невозможно вдвойне. Пациенты не помнят деталей подключения. Их мозг обрабатывает информацию на другом уровне. Они могут чувствовать общее состояние – тепло, холод, согласие, отказ – но не конкретные образы.

– Я знаю.

Инна подошла ближе и посмотрела на рисунок над столом.

– Это Давида работа?

– Да. Одна из последних перед… – Лена не закончила фразу. Не нужно было. – Он рисовал морфопространство. Пытался показать мне, что видит.

– И что он видел?

Лена не ответила. Вместо этого она открыла ящик стола и достала папку – толстую, потрёпанную, с наклейкой «ЛИЧНОЕ» на обложке. Внутри были рисунки – десятки рисунков, сделанных карандашом, углём, иногда чем-то, похожим на кровь (она не спрашивала санитаров, чем именно). Рисунки, которые тело Давида продолжало создавать в Архиве Отключённых.

– Смотри. – Она вытащила один из последних – датированный прошлой неделей. – Видишь?

Инна наклонилась ближе. На рисунке была фигура – человеческая, но странно искажённая, словно художник пытался показать больше измерений, чем позволяла бумага. Рядом с фигурой – надпись, неровными, детскими буквами:

Он почти готов. Ты почти готова.

– Давид не писал раньше, – сказала Лена. – За десять лет в Архиве – только рисунки. А месяц назад начал писать. И всегда одно и то же: «Он почти готов. Ты почти готова.»

– Кто «он»?

– Я не знала. До сегодняшнего дня.

Инна медленно выпрямилась. Её лицо – асимметричное, с чешуйчатой кожей на левой стороне шеи – было непроницаемым, но Лена знала её достаточно долго, чтобы видеть тревогу.

– Ты думаешь, что Давид знал про этого пациента? Про Вершинина?

– Я не думаю, Инна. Я не знаю, что думать. Но смотри. – Она вытащила ещё один рисунок – более ранний, полугодовой давности. – Это море. Или что-то похожее на море. И вот здесь, в углу…

В углу рисунка была маленькая фигурка – схематичная, но узнаваемая. Человек в чём-то, похожем на капсулу или скафандр. Под фигуркой – цифры, написанные рукой, которая явно не привыкла писать: «10000 М».

Десять тысяч метров. Глубина, на которой работал Артём Вершинин.

– Это совпадение, – сказала Инна, но голос её звучал неуверенно.

– Может быть. – Лена убрала рисунки обратно в папку. – Или может быть, что-то меняется. Ты сама говорила – когда тебя вернули, ты чувствовала связь с другими. С теми, кто был там.

– Это было… – Инна отвернулась. – Это было другое. Я была частью чего-то большего. А теперь я – осколок. Антенна, которая ловит помехи.

– Какие помехи?

– Не знаю. Шум. Что-то на грани слышимости. Как… – она подбирала слова, – как радиопередача очень издалека. Иногда мне кажется, что я почти разбираю слова. Но потом – снова только шум.

Лена смотрела на неё – на эту женщину, которая была постчеловеком три года и которую её собственный Коллектив вышвырнул обратно, как хозяин выгоняет надоевшего гостя. Инна была живым доказательством того, что морфопространство – не рай. Что Коллективы – не ангелы и не демоны, а что-то третье. Что-то, что использует нас для целей, которые мы не понимаем.

– Ты слышишь этот шум сейчас?

Инна помедлила.

– Громче, чем обычно. С тех пор как вошла в твой кабинет.

– Что это значит?

– Не знаю. Может – ничего. Может – что-то происходит. Какой-то резонанс. Или совпадение.

– Ты не веришь в совпадения.

– Не верю.

Они помолчали. За стенами кабинета гудело оборудование – постоянный фоновый звук, который Лена давно перестала замечать. Здесь, в подземелье бывшего склада, было тихо и безопасно, и можно было притвориться, что мир снаружи не существует.

– Что ты будешь делать? – спросила Инна наконец.

– Ждать. Он сказал, что ему нужно время подумать.

– И если он решит согласиться?

Лена посмотрела на свои руки – на перчатки, скрывающие слишком длинные пальцы. На пульсирующие вены под тонкой кожей запястий. Её собственный Коллектив шевельнулся – тепло в солнечном сплетении, как маленькое солнце, которое начинало разгораться.

– Тогда я возьмусь. – Она сама удивилась тому, как уверенно прозвучал её голос. – Потому что кто ещё?

После ухода Инны Лена ещё долго сидела в кабинете, глядя на рисунки Давида.

Он рисовал каждый день – санитары Архива сообщали ей, передавали копии. Раньше это были только абстракции: линии, формы, геометрия, которая намекала на большее количество измерений, чем три. Карты чего-то, что не существует в обычном пространстве, но от этого не становится менее реальным.

А потом – месяц назад – появились слова.

«Он почти готов. Ты почти готова.»

Она перебирала рисунки, ища закономерность. Вот этот – похож на сеть, раскинувшуюся во все стороны, и в узлах сети – точки, и от некоторых точек идут линии к центру. Вот этот – что-то, похожее на дерево, но растущее одновременно вверх и вниз, и ветви переплетаются сами с собой.

Вот этот…

Лена замерла.

Рисунок был недельной давности – она видела его раньше, но не обращала внимания. Теперь, после сегодняшнего дня, она смотрела на него другими глазами.

Три фигуры.

Одна – на горизонте, там, где небо (или что-то похожее на небо) сливалось с морем (или чем-то похожим на море). Фигура была нечёткой, размытой, словно художник не мог или не хотел прорисовать детали. Но что-то в её позе было знакомым – что-то, что заставило сердце Лены сжаться.

Давид?

Вторая фигура стояла ближе – на берегу, или на том, что выполняло функцию берега в этом странном пространстве. Эта фигура была чётче: женщина, худая, с резкими чертами лица. С руками, которые были чуть длиннее, чем положено.

Ты почти готова.

Третья фигура…

Третья фигура была в воде. Или в чём-то, что выполняло функцию воды. Она плыла – или погружалась – или поднималась, трудно было сказать. Контуры её тела были странно подвижными, словно форма ещё не определилась до конца.

Он почти готов.

Лена отложила рисунок и потёрла глаза. Она устала – день был длинным, а ночь обещала быть ещё длиннее. Но что-то не давало ей покоя, что-то скреблось на границе сознания, как кошка, просящаяся в дверь.

Её Коллектив.

Он шевелился. Тихо, почти незаметно – как дыхание спящего ребёнка. Но она чувствовала его: тепло в солнечном сплетении, покалывание в кончиках пальцев. Он был активнее, чем обычно. Словно что-то его разбудило.