Граница формы

Ты почти готова.

– Готова к чему? – спросила она вслух, обращаясь то ли к рисунку, то ли к себе, то ли к тридцати семи триллионам клеток, которые составляли её тело и которые – теперь она понимала это лучше, чем когда-либо – имели собственное мнение о том, чем она должна быть.

Ответа не было. Коллектив молчал – или говорил на языке, который она ещё не научилась понимать.

Лена убрала рисунки обратно в папку, заперла шкаф на все три замка и выключила свет. Пора было уходить – до рассвета оставалось несколько часов, и ей нужно было хотя бы попытаться поспать.

Она шла по тёмному коридору к выходу, когда её телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

«Я знаю, что вы видели сегодня. Нам нужно поговорить.»

Подпись: Инна Чжан.

Лена перечитала сообщение дважды. Инна была здесь час назад – они разговаривали лицом к лицу. Зачем ей писать?

Второе сообщение пришло через несколько секунд:

«Не с моего личного номера. Из Архива. Через контакт, который у меня остался. Они хотят, чтобы вы знали: что-то началось. Вершинин – только начало.»

Лена остановилась посреди коридора, глядя на светящийся экран.

Третье сообщение:

«Давид передаёт: не верь сразу. Но и не отвергай сразу. Проверяй.»

Телефон выпал из её рук – она едва успела подхватить его, прежде чем он ударился об пол. Руки тряслись так сильно, что она не сразу смогла разблокировать экран снова.

Давид передаёт.

Давид, чьё тело уже десять лет рисует карты в Архиве Отключённых. Давид, который ушёл – или был забран – или выбрал уйти, она так и не поняла. Давид, который был её мужем, учителем, партнёром, а потом стал загадкой, а потом – отсутствием, которое ощущалось острее любого присутствия.

Давид передаёт.

Она набрала ответ дрожащими пальцами:

«Откуда это? Кто передал?»

Ответ пришёл сразу:

«Контакт в Архиве. Один из смотрителей. Он подключался к телу Давида – нелегально, я знаю, но он делает это уже три года. Говорит, что иногда чувствует… что-то. Сегодня впервые получил связное сообщение. Оно было адресовано вам.»

Лена прислонилась к стене. Холодный пластик был реальным, твёрдым, ощутимым. Всё остальное – расплывалось.

Давид передаёт. После десяти лет молчания – если не считать рисунков – он передаёт сообщение. И сообщение это – предупреждение? напутствие? просьба?

Не верь сразу. Но и не отвергай сразу. Проверяй.

Проверять что? Слова Коллектива Артёма? Или что-то другое – то, что скрывалось за этими словами?

Её собственный Коллектив снова шевельнулся – настойчивее, чем раньше. Тепло в солнечном сплетении превратилось в жар, почти болезненный. Как будто что-то внутри неё пыталось достучаться, пробиться через барьеры, которые она строила двадцать лет.

Ты почти готова.

– Готова к чему? – прошептала она снова, и на этот раз ответ пришёл.

Не словами – ощущением. Образом.

Она стояла на берегу – том самом берегу с рисунка Давида. За спиной был мир, который она знала: люди, города, правила, границы. Впереди – море, или что-то похожее на море, полное форм, которые ждали своего часа. На горизонте – фигура, машущая ей рукой.

И внутри неё – не страх. Не желание. Что-то третье.

Готовность.

Ты почти готова.

Лена закрыла глаза и заставила себя дышать – медленно, глубоко, как учил её Давид когда-то давно. «Когда мир слишком большой, – говорил он, – сосредоточься на малом. На вдохе. На выдохе. На том, что ты можешь контролировать. Остальное придёт само.»

Она не знала, что придёт. Но впервые за десять лет она чувствовала, что что-то приближается. Что-то, к чему она действительно почти готова.

Вопрос был в том, хотела ли она этого.

Домой она добралась под утро.

Квартира была маленькой – две комнаты в старом доме на Пренцлауэр-Берг, с высокими потолками и скрипучими полами. Лена жила здесь одна с тех пор, как Давид ушёл, и так и не смогла заставить себя сменить обстановку. Его книги до сих пор стояли на полках. Его кружка – с дурацкой надписью «Лучший морфолог в мире», которую она подарила ему на сороковой день рождения – до сих пор стояла на сушилке у раковины.

Она прошла на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Потом налила ещё и выпила медленнее, заставляя себя чувствовать каждый глоток.

Проверяй.

Что именно нужно проверить?

Она достала телефон и открыла архивные файлы – те, которые она собирала десять лет. Записи о первых Отключениях. Статистика. Исследования, которые никогда не публиковались, потому что были слишком страшными, слишком странными, слишком далёкими от того, что мир готов был принять.

Артём Вершинин. Она набрала его имя в поисковой строке и начала читать.

Послужной список: пилот глубоководных исследовательских дронов, специализация – экстремальные глубины. Пятнадцать лет на службе Европейского подводного консорциума. Двадцать три погружения на глубины свыше пяти тысяч метров. Семь – на глубины свыше восьми тысяч.

Одно – на десять тысяч двести метров. Марианская впадина, 2067 год. Миссия засекречена.

Лена нахмурилась. Она помнила 2067 год – это был год, когда Давид начал всерьёз интересоваться морфопространством. Когда его НМИ впервые упал ниже сорока. Когда он начал говорить о «картографировании невозможного».

Совпадение?

Она продолжила читать.

После миссии 2067 года Вершинин был отстранён от полётов на шесть месяцев – «по состоянию здоровья». Потом вернулся, но только на мелководные операции. В 2069 году досрочно вышел на пенсию – «по собственному желанию», но в деле мелькало упоминание о «психологическом инциденте».

Кардиомиопатия началась в 2071 году. Три года – и сердце отказывало всё быстрее.

Она искала дальше. Медицинские записи, психологические оценки – всё, что могла найти в чёрных архивах.

И нашла.

Отчёт о психологическом состоянии пилота А. Вершинина, 2067 г., строго конфиденциально.

«Пациент сообщает о необычном опыте во время погружения на максимальную глубину. Описывает ощущение «контакта» с чем-то, что он не может идентифицировать. Уточняет, что контакт был «не внешним, а внутренним» – словно что-то «проснулось» внутри него и «посмотрело наружу».

Пациент отрицает галлюцинации или нарушения восприятия. Настаивает, что опыт был «реальнее, чем реальность». Использует метафору «двери, которая открылась и больше не может закрыться».

Рекомендация: отстранение от глубоководных миссий, психиатрическое наблюдение…»

Лена отложила телефон.

Дверь, которая открылась и больше не может закрыться.

Коллектив. Его Коллектив проснулся на глубине десять тысяч метров, под давлением, которое сминает сталь, в темноте, где нет ни одного фотона от поверхности. И с тех пор – семь лет – он ждал.

Ждал чего?

Мы видим лучшую форму.

Она посмотрела на часы – почти шесть утра. За окном светало, серый берлинский рассвет пробивался сквозь шторы.

Нужно было спать. Нужно было отдохнуть, переварить информацию, принять решение холодным, отдохнувшим умом. Всё, чему её учили – и чему она учила других – говорило: не торопись, не делай выводов в состоянии усталости, дай мозгу время.

Но её Коллектив не хотел ждать.

Тепло в солнечном сплетении разгоралось, становилось настойчивым, почти болезненным. Покалывание в пальцах усилилось – она сняла перчатки и посмотрела на свои руки.

Они изменились. За эту ночь – она могла поклясться – они изменились ещё. Пальцы стали тоньше, длиннее. Суставы – более выраженными. Кожа на запястьях истончилась, и сквозь неё были видны вены, пульсирующие в ритме, который не совпадал с биением её сердца.

Ты почти готова.

– Готова к чему? – спросила она в третий раз, и в третий раз ответа не было.

Или был – но не такой, который можно выразить словами.

Образ: морфопространство, бесконечное и полное форм. И она – на границе, одной ногой здесь, другой – там. Не уходящая и не остающаяся.

Мост.

Давид говорил это слово – десять лет назад, в последнем разговоре перед Отключением. «Ты нужна здесь. Как мост.» Она не поняла тогда. Может быть, начинала понимать теперь.

Лена подошла к окну и посмотрела на просыпающийся город. Люди внизу шли по своим делам, не зная и не думая о том, что под их кожей живут тридцать семь триллионов агентов, каждый из которых имеет собственные цели. Что человеческая форма – не единственная возможная. Что где-то, в пространстве, которое нельзя увидеть глазами, существуют формы, которые никогда не эволюционировали, но ждут своего часа.

Артём Вершинин был дверью. Или ключом. Или чем-то третьим, для чего у неё пока не было названия.

А она…

Ты почти готова.

Она была почти готова узнать.

Телефон зазвонил в семь тридцать – когда она наконец задремала, сидя в кресле у окна.

Незнакомый номер. Она приняла звонок.

– Лена Ковач?

Голос был мужской, низкий, с едва заметным акцентом – что-то восточноевропейское.

– Кто это?

– Меня зовут Пётр. Я работаю в Берлинском Архиве. Смотритель, ночная смена. Инна Чжан дала мне ваш номер.

Контакт из Архива. Тот, кто передал сообщение от Давида.

– Слушаю.

– Этой ночью что-то произошло. С вашим… – он замялся, – с телом Давида Ковача. Оно рисовало всю ночь, без остановки. Обычно он делает один-два рисунка в день, но этой ночью – семнадцать.

– Что на рисунках?

– Это… – голос Петра дрогнул. – Госпожа Ковач, мне сложно описать. Я работаю здесь три года, я видел многое. Но это…

– Что. На. Рисунках.

– Море. Глубина. Человек в капсуле. И слова – те же, что последний месяц. «Он почти готов. Ты почти готова.» Но сегодня есть новое.

Лена крепче сжала телефон.

– Какое?

– «Это только начало. Форма – это предложение, не приговор.» И подпись. Впервые – подпись. Буквы «Д» и «К». Давид Ковач.

Форма – это предложение, не приговор.

Лена закрыла глаза.

Давид говорил ей это когда-то давно, когда они только начинали работать вместе. Когда она боялась, что морфология – это насилие над природой, над человеческой формой, над тем, что делает нас собой. «Форма – не приговор, – сказал он тогда, – это предложение. Вопрос, на который можно ответить по-разному.»

Он говорил ей это через своё тело, которое уже десять лет ходило по Архиву без него. Он передавал сообщение – или что-то, научившееся быть им, передавало сообщение его словами.

Проверяй.

– Я приеду, – сказала она. – Сегодня вечером.

Она повесила трубку и несколько минут просто сидела, глядя в одну точку.

Что-то началось. Что-то, что связывало Давида, и Артёма, и её саму. Что-то, что ждало семь лет – или десять, или всю её жизнь.

Её Коллектив согласился – тёплая волна прокатилась по телу, от солнечного сплетения к кончикам слишком длинных пальцев.

Ты почти готова.

Может быть. А может быть – уже да.

Глава 2: Архив

Поезд S-Bahn тащился через восточные окраины Берлина, мимо складов, заброшенных фабрик и новых жилых комплексов, которые росли здесь как грибы после дождя. Лена сидела у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как город постепенно редеет, уступая место промышленной зоне.

Суббота. Она ездила в Архив каждую субботу последние десять лет. Сначала – каждый день, потом – через день, потом привычка устоялась: суббота, утренний поезд, два часа дороги в один конец. Ритуал, который она не могла объяснить и не пыталась.

Зачем? Давид не узнавал её. Его тело узнавало – поворачивалось, когда она входила, иногда улыбалось той рассеянной улыбкой, которую она помнила с их первых лет вместе. Но за улыбкой не было никого. Или был кто-то другой. Или – и это пугало её больше всего – был он, но изменившийся настолько, что понятие «узнавать» потеряло смысл.

Вагон был почти пуст – несколько пожилых женщин с сумками на колёсиках, подросток в наушниках, мужчина в деловом костюме, уткнувшийся в планшет. Никто не смотрел на неё, и она была этому рада. В последние месяцы она стала замечать, как люди задерживают на ней взгляд – на её руках, на её глазах. Перемены становились заметнее.

Она надвинула рукава свитера пониже, пряча запястья.

За окном мелькнул указатель: «Шёнефельд – 15 км». Ещё полчаса.

Лена закрыла глаза и позволила себе вспомнить.

Они встретились в 2051 году, на конференции по биоэлектричеству в Цюрихе. Ей было тридцать четыре, ему – тридцать один. Она делала доклад о регенерации периферических нервов – скучная тема, рутинная работа, которой она занималась в университетской лаборатории. Он задавал вопросы из зала, и вопросы были странными: не о методике, не о результатах, а о чём-то большем.

«Вы когда-нибудь задумывались, почему клетки знают, какую форму принять? Не как – это мы более-менее понимаем. Но почему именно эту форму, а не другую?»

После доклада он подошёл к ней – худой, взъерошенный, с горящими глазами человека, который не спал несколько ночей подряд, потому что идеи не давали покоя.

«Давид Ковач, – представился он. – Я работаю над картографированием морфопространства. Хотите кофе?»

Она не знала тогда, что такое морфопространство. Не знала, что этот разговор за кофе затянется на тринадцать лет – сначала как коллеги, потом как любовники, потом как муж и жена, потом как партнёры в работе, которая изменила всё.

Давид верил, что форма тела – не приговор, а предложение. Что где-то существует пространство всех возможных форм – математическая реальность, такая же объективная, как пространство физическое. И что Коллектив – эти тридцать семь триллионов клеток, из которых состоит каждый из нас – способен видеть это пространство и навигировать по нему.

«Мы тысячелетиями говорили телу, что делать, – объяснял он ей в первые месяцы их знакомства, когда они просиживали ночи в лаборатории, склонившись над микроскопами и мониторами. – Мы резали, сшивали, пересаживали, заставляли. А что, если вместо этого – послушать? Что, если тело знает то, чего не знаем мы?»

Она смеялась тогда. Называла его романтиком. Потом – когда первые эксперименты начали давать результаты – перестала смеяться.

Потом влюбилась.

Потом вышла за него замуж – тихая церемония в берлинской ратуше, только они двое и два свидетеля из лаборатории.

Потом они основали дисциплину, которую Давид назвал морфологией. Потом – когда мир начал понимать, что они открыли – пришли деньги, слава, возможности. И враги. И страх.

Потом его НМИ начал падать.

Лена открыла глаза. За окном тянулась промзона – бетонные коробки, ржавые трубы, заборы с колючей проволокой. Поезд замедлялся.

Её станция.

Она встала, придерживаясь за поручень. Тело было тяжёлым после бессонной ночи, но разум – странно ясным. Как будто что-то внутри неё проснулось и теперь смотрело на мир с новым вниманием.

Её Коллектив. Она чувствовала его отчётливее, чем когда-либо: тёплое присутствие в солнечном сплетении, лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Раньше это были редкие вспышки – моменты, когда связь становилась ощутимой. Теперь это было постоянным фоном, как шум крови в ушах.

Ты почти готова.

Она не знала, её это мысль или их. Граница размывалась.

От станции до Архива было двадцать минут пешком через промзону. Лена знала этот маршрут наизусть – мимо заброшенной текстильной фабрики, через пустырь с остовами старых машин, вдоль бетонного забора с выцветшими граффити. Здесь пахло мазутом, ржавчиной и чем-то сладковатым, гниющим – запах умирающей индустрии.

Архив располагался в бывшем ангаре для дирижаблей – огромном сооружении начала двадцатого века, которое чудом пережило две мировые войны и несколько волн редевелопмента. Снаружи он выглядел как гигантский серый кит, выброшенный на берег: покатая крыша, облупившаяся краска, ворота, за которыми могли бы поместиться несколько самолётов.

Внутри – совсем другой мир.

Лена приложила пропуск к сканеру у бокового входа. Дверь открылась с тихим шипением, и её обдало прохладным воздухом, пахнущим антисептиком и чем-то неуловимо органическим. Запах Архива. Запах тел, которые жили без сознания.

Холл был пуст – только дежурный за стойкой, пожилой мужчина с усталым лицом. Он кивнул ей, не отрываясь от монитора.

– Госпожа Ковач. Давно вас не видели.

– Неделю.

– Да? Показалось дольше. – Он пожал плечами. – Знаете дорогу.

Она знала.

Главный зал Архива занимал почти весь объём ангара – сто пятьдесят метров в длину, шестьдесят в ширину, сорок в высоту. Когда-то здесь собирали дирижабли; теперь здесь хранили тела.

Капсулы стояли рядами – сотни вертикальных цилиндров из прозрачного пластика, каждый три метра высотой и метр в диаметре. Внутри – питательный раствор, бледно-голубой, с едва заметным свечением. И тела. Живые тела мёртвых людей.

Нет. Не мёртвых.

Ушедших.

Лена шла между рядами, и капсулы тянулись по обе стороны, как деревья в странном лесу. В некоторых тела висели неподвижно, с закрытыми глазами, с расслабленными лицами – можно было принять их за спящих. В других – движение: руки, шевелящиеся в растворе, губы, беззвучно формирующие слова, глаза, которые открывались и закрывались в непредсказуемом ритме.

Отключённые.

Два тысячи четыреста душ в этом Архиве – если душа была правильным словом. Семьдесят восемь процентов – Тип А, тихий уход: сознание исчезло мгновенно, без борьбы, и тело продолжало функционировать автономно, выполняя базовые операции и иногда – странные, необъяснимые действия. Двадцать процентов – Тип Б, борьба: сознание сопротивлялось, и в двадцати трёх процентах этих случаев оно проигрывало, оставаясь запертым внутри тела, которое больше не подчинялось. Два процента – Тип В, договор: сознание и Коллектив каким-то образом приходили к соглашению, создавая что-то новое, что-то между.

Давид был Тип А. Ушёл мгновенно, без сопротивления. Как будто давно хотел.

Может быть, и хотел.

Открытая секция находилась в дальнем конце зала – отгороженное пространство для тех Отключённых, чьи тела демонстрировали достаточно сложное поведение, чтобы жить вне капсул. Они ходили, сидели, иногда ели, иногда рисовали или писали. За ними наблюдали – камеры, датчики, иногда живые смотрители – но не мешали.

Давид был здесь.

Лена увидела его издалека – знакомый силуэт за низкой перегородкой, сидящий за столом. Седые волосы, которые он носил и при жизни. Прямая спина. Руки, двигающиеся над листом бумаги.

Он рисовал.

Она остановилась в нескольких метрах, не решаясь подойти ближе. Десять лет – и каждый раз этот момент был как первый. Увидеть его. Узнать каждую линию лица, каждый жест. И знать, что за этим лицом, за этими жестами – ничего. Или что-то другое. Или…

Давид поднял голову.

Его глаза – карие, тёплые, знакомые – посмотрели на неё. Не сквозь неё, как бывало иногда, а на неё. Он улыбнулся – той самой улыбкой, рассеянной и нежной, которую она помнила с их первых лет.

– Лена.

Его голос. Его интонация. Его способ произносить её имя – с лёгким ударением на втором слоге, как будто это было не имя, а вопрос.

Она не ответила. Не могла.

Тело Давида – она заставляла себя думать о нём именно так, как о теле, не как о нём самом – снова опустило голову и вернулось к рисованию. Момент узнавания (если это было узнавание) прошёл.

Лена подошла ближе.

Стол был завален бумагой – десятки листов, покрытых рисунками. Карандаш в его руке двигался уверенно, без колебаний, словно рука точно знала, что хочет изобразить.

Она смотрела.

Морфопространство. Она научилась узнавать его – эти невозможные геометрии, эти формы, которые существовали в большем количестве измерений, чем три. Давид рисовал их ещё при жизни, пытаясь показать ей то, что видел. Теперь его тело продолжало – день за днём, год за годом.

Но рисунки изменились.

Раньше это были абстракции – чистая математика, записанная визуальным языком. Линии, углы, топологические структуры, которые намекали на что-то большее. Теперь – фигуры. Существа. Формы, которые могли бы быть телами.

И слова.

Он почти готов.

Ты почти готова.

Форма – это предложение, не приговор.

Надписи появлялись на рисунках последний месяц – сначала отдельные слова, потом фразы, потом целые предложения. Почерк был детским, неуверенным – рука, которая не писала десять лет, разучилась держать карандаш ровно. Но слова были Давида. Его фразы, его мысли, его способ формулировать.

Лена собрала рисунки с края стола – те, что уже были закончены – и начала просматривать.

Море. Небо. Горизонт, который был и тем, и другим, и чем-то третьим. Фигуры на берегу и в воде. Одна фигура – дальше других, на самом горизонте, почти сливающаяся с ним.

Давид?

Другая фигура – на берегу, лицом к морю. Женщина с длинными пальцами, с резкими чертами лица. Она сама?

Третья фигура…

Лена замерла.

Третья фигура была в воде – погружалась или всплывала, невозможно было сказать. Контуры её были размытыми, словно форма ещё не определилась. И рядом с ней – числа, которые она уже видела сегодня ночью.

10000 М.

Десять тысяч метров. Марианская впадина. Артём Вершинин.

– Ты знал о нём.

Она произнесла это вслух, обращаясь к телу Давида, которое продолжало рисовать, не обращая на неё внимания.

– Полгода назад ты уже рисовал его. Человека в капсуле на глубине десять тысяч метров. Откуда ты знал?

Молчание. Карандаш скользил по бумаге, выводя очередную невозможную форму.

– Или это не ты? – Её голос дрогнул. – Может быть, это вообще не ты. Может быть, это… они. Коллектив. Научился рисовать то, что хочу видеть я. Научился писать слова, которые я хочу прочитать.

Тело Давида подняло голову.

Его глаза – или глаза того, что жило в его теле – смотрели на неё. Без выражения. Без узнавания. И всё же…

Рука, державшая карандаш, протянулась к чистому листу. Начала писать – медленно, неуверенно, как ребёнок, который только учится.

Проверяй.

Одно слово. Потом рука вернулась к прежнему рисунку, словно ничего не произошло.

Лена стояла, глядя на это слово, и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Это было предупреждение Давида – то самое, из его дневника, из его последней записи перед Отключением. «Если что-то будет говорить моим голосом – не верь сразу. И не отвергай сразу. Проверяй.»

Он помнил. Или оно помнило. Или…

Проверяй.

Как? Как проверить то, что невозможно проверить? Как узнать, говорит ли с ней муж – изменившийся, расширившийся, ставший чем-то другим – или имитация, созданная существом, которое выучило его наизусть?

Её Коллектив шевельнулся – тепло в солнечном сплетении, как ответ на незаданный вопрос.

Есть способ.

Портативный Интерфейс она носила с собой всегда – маленькое устройство размером с портсигар, которое она собрала сама из ворованных компонентов и контрабандных чипов. В Архиве подключение к Отключённым было запрещено – слишком рискованно, слишком непредсказуемо. Но Лена нарушала это правило сотни раз.

Она оглянулась. Камеры в открытой секции были, но она знала слепые зоны – изучила их за десять лет посещений. Угол у дальней стены, за шкафом с материалами для рисования. Там можно было провести несколько минут незамеченной.

– Идём.

Она взяла тело Давида за руку – прохладная кожа, знакомые пальцы – и повела его к слепой зоне. Оно не сопротивлялось, послушно следуя за ней. Как и всегда.

В углу она усадила его на пол, прислонив спиной к стене. Достала Интерфейс, развернула тонкие провода с электродами. Руки не дрожали – она делала это слишком много раз.

Три электрода – на виски и на основание черепа. Стандартная конфигурация для минимального контакта. Достаточно, чтобы услышать. Недостаточно, чтобы заблудиться.

Она надеялась.

Последний электрод – на себя. В то место за ухом, где кожа истончилась от частых подключений.

– Не знаю, слышишь ли ты меня, – прошептала она. – Не знаю, есть ли там кто-то, кто может слышать. Но я попробую.

Она активировала Интерфейс.

Темнота.

Не та темнота, которая была вчера, в Коллективе Артёма – не глубоководная, плотная, живая. Эта темнота была другой. Знакомой. Как комната, в которую возвращаешься после долгого отсутствия.

– Давид?

Голос растворялся в темноте, не встречая отклика. Лена ждала, привыкая к ощущению. Связь была слабой – тело Давида не сопротивлялось, но и не помогало. Оно было как закрытая дверь: не заперта, но и не открыта.