Граница формы

Левая рука.

Она лежала на одеяле – его рука, знакомая, с шрамом на запястье от старой травмы, с мозолями от работы с манипуляторами. Его рука.

Но она двигалась.

Не потому, что он просил её двигаться. Пальцы постукивали по одеялу – ритмично, размеренно, выбивая какой-то паттерн. Указательный, средний, безымянный, мизинец. Указательный, средний, безымянный, мизинец. Снова и снова.

Артём попытался остановить движение. Напряг мышцы, послал команду – остановись.

Рука не остановилась.

Она продолжала выстукивать свой ритм, игнорируя его волю. И теперь, когда он смотрел на неё внимательнее, он видел – что-то в её положении было неправильным. Угол запястья. Изгиб пальцев. Мелочи, которые складывались в ощущение чуждости.

Его рука. И не его.

– Вижу, вы уже познакомились, – голос врача заставил его вздрогнуть.

Артём поднял глаза. Тот самый человек – седой, в очках, с усталыми глазами – стоял в дверях.

– Что это? – Артём указал на руку. Она продолжала постукивать.

Врач вошёл, закрыл дверь, сел на стул у кровати.

– То, о чём мы говорили. Частичное Отключение.

– Но я контролирую остальное тело. Ноги, правую руку…

– Да. Коллектив не стал брать всё. Только левую руку – от плеча до кончиков пальцев. Хирургически точно. – В голосе врача звучало что-то похожее на профессиональное уважение. – Я видел много частичных Отключений. Обычно границы размытые, рваные. Здесь – как по линейке. Ваш Коллектив знал, что делает.

Условия устанавливаем мы оба.

– Это обратимо?

– Нет. – Врач покачал головой. – Нейронные связи в этой области перестроены. Ваш мозг больше не контролирует эту руку. Она… – он помедлил, подбирая слова, – автономна.

Артём смотрел на свою руку. На пальцы, которые продолжали выстукивать ритм.

– Что она делает?

– Пока – просто двигается. Но это может измениться.

– Как?

– Мы не знаем. Каждый случай уникален. Некоторые частично Отключённые конечности просто существуют – выполняют базовые функции, не мешают, не помогают. Другие… – врач замолчал.

– Другие?

– Другие начинают коммуницировать.

Рука остановилась.

Артём почувствовал это – не как команду, которую он отдал, а как решение, которое приняли за него. Пальцы застыли в воздухе на мгновение.

Потом указательный палец вытянулся и начал двигаться по одеялу. Медленно. Целенаправленно.

Он рисовал буквы.

М. Ы.

Пауза.

Ж. Д. А. Л. И.

Мы ждали.

Артём смотрел на слова, которые его собственная рука писала без его ведома. Смотрел на врача, который наблюдал с выражением человека, увидевшего что-то новое – и не уверенного, хорошо это или плохо.

– Ну вот, – сказал врач наконец. – Теперь вы знаете.

Выписка произошла через два дня.

Сердце работало идеально – все тесты подтверждали это. Регенерация завершилась, рубцовая ткань заместилась здоровой мышцей, насосная функция вернулась к норме. С медицинской точки зрения, процедура была успехом.

С любой другой точки зрения – всё было сложнее.

Артём учился жить с рукой, которая ему не принадлежала.

Она не мешала – в этом смысле ему повезло. Она двигалась осмысленно, не хаотично. Когда он ел – она помогала, держала вилку, подносила пищу ко рту. Когда он одевался – она застёгивала пуговицы, завязывала шнурки. Она знала, что делать, и делала это, не дожидаясь его указаний.

Но иногда – особенно ночью – она делала другое.

Она рисовала.

Артём просыпался и видел, как его левая рука водит карандашом по бумаге, которую он не помнил, чтобы клал рядом с кроватью. Она рисовала формы – странные, невозможные, похожие на те, что он видел в снах о морфопространстве. И писала слова.

Мы ждали.

Мы ждём.

Ты дал нам голос. Теперь – слушай.

Он пытался понять, что это значит. Коллектив мог теперь говорить с ним напрямую – через руку, которая стала их территорией. Не образами и ощущениями, а буквами, словами.

Это было странно. Это было страшно. И это было – он не мог отрицать – завораживающе.

Впервые в истории (насколько он знал) человек получил прямой, артикулированный канал связи с собственным Коллективом. Не через Интерфейс, не через морфолога-переводчика. Напрямую.

Рука была ценой. И рука была инструментом.

Он вернулся в Берлин на автобусе – тем же путём, что приехал. Двенадцать часов в кресле, глядя на серые пейзажи Польши и Германии, пока его левая рука лежала на колене и время от времени постукивала пальцами по ткани брюк.

Квартира встретила его тишиной и пылью. Неделя отсутствия – достаточно, чтобы воздух стал затхлым, а на поверхностях осел серый налёт.

Артём бросил сумку на пол и сел в кресло у окна.

Берлин за стеклом жил своей жизнью. Люди шли по улицам, не зная, что внутри каждого из них – война или мир, зависящий от тридцати семи триллионов агентов.

Его левая рука поднялась – сама – и легла на грудь. На сердце.

Он чувствовал это: ровный, сильный ритм. Сердце, которое он вернул. Цена – рука, которую он потерял.

Хороший обмен? Плохой?

Он не знал. Но он был жив. И он мог думать, помнить, принимать решения. Это было больше, чем у некоторых.

Рука убралась с груди и потянулась к блокноту на столе. Артём не сопротивлялся – научился не сопротивляться, это было бессмысленно.

Пальцы взяли карандаш и начали писать.

Ты хотел договориться. Мы договорились. Ты сохранил своё сознание. Мы получили голос. Это – равновесие.

Артём читал слова, которые его собственная рука выводила на бумаге.

– И что теперь? – спросил он вслух.

Рука остановилась. Потом продолжила писать.

Теперь – учимся. Ты учишься слушать. Мы учимся говорить. Вместе – находим путь.

– Путь куда?

К тому, что ждёт. Форма – это предложение, не приговор. Мы показали тебе отказ. Мы показали тебе силу. Теперь – покажем возможности.

– Какие возможности?

Рука поднялась, всё ещё держа карандаш, и указала на окно. На город. На мир за стеклом.

Морфолог, которая тебе помогала. Лена Ковач. Она тоже – на пути. Она тоже – меняется. Найди её. Поговори. Она поймёт.

– Почему она?

Потому что она – мост. И потому что её муж ждёт. Там, куда все мы однажды придём.

Рука опустилась, положила карандаш, легла на колено. Расслабленная, неподвижная. Словно разговор был закончен.

Артём долго сидел, глядя на написанные слова.

Она поймёт.

Он не был уверен. Он вообще не был уверен ни в чём, кроме двух фактов: его сердце билось ровно, и его левая рука писала ему письма.

Но морфолог – Лена Ковач со странными серыми глазами и слишком длинными пальцами – была единственным человеком, который мог хотя бы попытаться понять.

Он достал телефон.

Она ответила на третий гудок.

– Вершинин?

Её голос был усталым – не тем профессиональным спокойствием, которое он помнил по первой встрече. Что-то изменилось за эту неделю.

– Мне нужна ваша помощь.

Пауза.

– Что вы сделали?

Он почти рассмеялся. Она знала. Конечно, знала – она слишком хорошо понимала людей вроде него, тех, кто не сдаётся без боя.

– Принудительная регенерация. В Варшаве.

Долгая пауза. Он слышал её дыхание – медленное, контролируемое.

– Покажите руку.

Она знала. Она точно знала, что могло произойти.

Артём переключил телефон в режим видеозвонка. Её лицо появилось на экране – бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Неделя далась ей нелегко.

Он поднял левую руку перед камерой.

Несколько секунд рука была неподвижной. Потом – словно почувствовав внимание – она ожила. Пальцы зашевелились, растопырились. И рука помахала.

Помахала Лене.

Сама. Без его участия.

Лена смотрела на экран. Её лицо не изменилось – но что-то дрогнуло в глазах. Узнавание? Страх? Что-то третье?

– Идиот, – сказала она наконец. Но в её голосе не было злости. Скорее – усталое принятие. – Вы дали им плацдарм.

– Я думал…

– Вы думали, что можно обмануть тридцать семь триллионов клеток. – Она покачала головой. – Приезжайте. Нам нужно поговорить.

– Когда?

– Сейчас. – Она назвала адрес – не клиника, что-то другое. – И… – она замялась, – приготовьтесь к тому, что разговор будет необычным.

– Необычным как?

– Нам нужно поговорить все трое.

– Трое?

Лена посмотрела ему в глаза – через экран, через километры, через всё, что их разделяло.

– Вы, я и ваша рука.

Она отключилась.

Артём смотрел на пустой экран, потом – на свою левую руку. Она лежала спокойно, но он чувствовал – что-то в ней изменилось. Ожидание? Предвкушение?

Она поймёт, – написала рука час назад.

Может быть, она права.

Он встал, взял куртку и вышел.

Берлин ждал его – серый, мокрый, незнакомый. И где-то в этом городе ждала женщина, которая была мостом между мирами.

И его собственная рука, которая больше ему не принадлежала, но которая – впервые в жизни – могла говорить.

Мы ждали. Мы ждём.

Ожидание заканчивалось.

Что-то новое начиналось.

Глава 5: Инна

Кафе «Осьминог» пряталось в переулке за Ораниенштрассе – одном из тех берлинских закоулков, которые туристы не находят, а местные предпочитают не афишировать. Снаружи – облупившаяся вывеска с карикатурным спрутом, грязные окна, дверь без ручки. Внутри – полумрак, запах кофе и чего-то травяного, столики, расставленные так, чтобы разговоры за одним не долетали до другого.

Место для тех, кто не хочет быть услышанным.

Лена пришла на десять минут раньше – профессиональная привычка. Села в угол, спиной к стене, лицом к двери. Заказала кофе, который не собиралась пить.

За окном темнело. Февральский вечер наползал на город, превращая серое в чёрное, размывая границы между зданиями и небом. Фонари ещё не зажглись – тот странный час, когда мир кажется нарисованным углём.

Она думала об Архиве. О Давиде. О словах, которые он написал – или которые написало что-то, живущее в его теле.

Он идёт к нам. Она выберет мост. Это только начало.

Кто «он»? Артём Вершинин – пациент с говорящим Коллективом? Или кто-то другой, кого она ещё не встретила?

Что такое «мост»? Давид говорил об этом десять лет назад – «ты нужна здесь, как мост». Коллектив повторил это вчера. Но что это значило на практике? Стоять между мирами? Переводить? Или что-то более буквальное, более… физическое?

Это только начало.

Начало чего?

Дверь открылась.

Инна Чжан не была похожа на свои фотографии.

Фотографии Лена нашла в архивах «Левин Дженетикс» – корпоративные снимки пятилетней давности, когда Инна ещё работала инженером в отделе разработки Интерфейсов. На них была молодая женщина с острыми скулами и уверенным взглядом, в белом халате, на фоне лабораторного оборудования.

Женщина, которая вошла в кафе, сохранила только скулы.

Она была в длинном пальто, несмотря на тёплый вечер, – и Лена сразу поняла почему. Под воротником виднелась кожа, которая блестела не так, как должна блестеть человеческая кожа. Чешуйки. Мелкие, почти незаметные, но там, где свет падал под правильным углом, они отливали перламутром.

Перчатки – чёрные, кожаные, плотные. Скрывающие руки.

И глаза.

Один – нормальный, тёмно-карий, человеческий. Второй…

Инна села напротив Лены, и второй глаз стал виден отчётливее. Зрачок – горизонтальный, как у козы. Радужка – желтоватая, с вертикальными прожилками. Глаз двигался независимо от первого, сканируя помещение, пока человеческий смотрел на Лену.

– Вы не вздрогнули, – сказала Инна. Голос был хриплым, как будто связки не до конца вернулись к человеческой конфигурации. – Большинство вздрагивает.

– Я морфолог.

– Да. Вы видели вещи и похуже. – Инна сняла перчатки, и Лена увидела её руки.

Пальцы – слишком длинные. Не так, как у самой Лены – её изменения были ещё в пределах нормы. Пальцы Инны выходили за эти пределы на несколько сантиметров каждый. И суставов было больше – не три, а четыре на каждом пальце. Они сгибались под углами, которые не должны были существовать.

– Не до конца вернулось, – сказала Инна, заметив её взгляд. – Или они не захотели возвращать. Трудно сказать.

– Они?

– Мой Коллектив. – Инна заказала чай, не глядя на официанта. Тот отошёл быстро, стараясь не смотреть на её руки. – Тот, который три года делал из меня что-то другое. А потом передумал.

Лена ждала. Не задавала вопросов – давала Инне самой выбрать, с чего начать.

Инна молчала, пока не принесли чай. Взяла чашку своими странными пальцами – движение было плавным, точным, как у музыканта или хирурга. Или как у существа, для которого такие пальцы были естественными.

– Вы знаете, кто я, – сказала она наконец.

– Инна Чжан. Бывший инженер «Левин Дженетикс». Разработчик Интерфейсов третьего поколения. Трансформировалась в 2069 году после аварии на производстве. Три года в постчеловеческой форме. Потом… – Лена замолчала.

– Потом – вернулась. – Инна сделала глоток чая. – Это то, что говорят файлы. Но файлы не знают главного.

– Чего?

– Я не вернулась сама. – Её человеческий глаз смотрел на Лену, нечеловеческий – куда-то в сторону, на что-то невидимое. – Меня вернули.

История Инны была проста – и невозможна одновременно.

Авария случилась в марте 2069 года. Утечка биоэлектрического поля на экспериментальном производстве – новая модель Интерфейса, более мощная, более чувствительная. Что-то пошло не так с экранированием. Инна и ещё трое инженеров оказались в зоне облучения.

– Трое других умерли, – говорила она ровным голосом, как будто рассказывала о чужих людях. – В течение недели. Их Коллективы просто… сошли с ума. Клетки начали делиться хаотично, трансформироваться без плана. Они превратились в… – Инна замолчала, подбирая слово. – В биомассу. Живую, но без формы. Без смысла.

– А вы?

– Мой НМИ был сорок два. Пограничный. Достаточно высокий, чтобы не услышать их сразу. Но облучение… – она покачала головой. – За неделю он упал до двадцати восьми. Я начала слышать их всё время. Не шёпот – крик.

– Что они хотели?

– Сначала – не знаю. Хаос, как у других. Боль, страх, клетки, которые не понимали, что происходит. Но потом… – Инна посмотрела на свои руки, на лишние суставы. – Потом они нашли направление. Увидели что-то. И захотели туда.

– Морфопространство.

– Да. – Инна впервые улыбнулась – слабо, криво, одной стороной лица. – Вы понимаете. Большинство не понимает. Они думают, что морфопространство – это метафора. Красивое слово для процессов, которые происходят в клетках. Но это не метафора. Это место. Реальное место.

– Я знаю. – Лена думала о том, что видела в Архиве, подключившись к Давиду. Берег. Море. Формы в глубине. – Я была там. Ненадолго.

– Ненадолго – это ключевое слово. – Инна отставила чашку. – Вы заглянули. Туристическая виза. Я – переехала. На три года.

Лена ждала.

– Трансформация заняла две недели. – Инна смотрела в окно, на темнеющий город. – Не процедура – они не отводили меня в клинику. Мой Коллектив сделал всё сам. Ночью, во сне, я чувствовала, как кости размягчаются, как органы перемещаются. Утром – смотрела в зеркало и не узнавала себя. И с каждым днём – всё меньше узнавала.

– Вы не пытались остановить?

– Пыталась. Первые дни. Потом… – Инна замолчала, подбирая слова. Её нечеловеческий глаз остановился, зрачок сузился. – Потом перестала хотеть. Знаете, это странное чувство. Вы смотрите на своё тело – чужое, нечеловеческое – и думаете: это правильно. Так и должно быть. Так лучше.

– Они убедили вас?

– Нет. Я сама себя убедила. Или они стали мной. Или я стала ими. Границы размылись. – Инна повернулась к Лене, и оба глаза – человеческий и нет – смотрели на неё одновременно. – Три года я жила так. Три года я была чем-то другим. Видела морфопространство – не через Интерфейс, а напрямую. Разговаривала с теми, кто ушёл раньше. Была… счастлива. Если это слово применимо к тому состоянию.

– А потом?

Инна не ответила сразу. Взяла чашку, поднесла к губам, опустила, не сделав глотка.

– А потом они меня выгнали.

– Выгнали?

– Однажды утром я проснулась, и они были холодными.

Инна говорила медленно, как будто каждое слово давалось с трудом. Как будто она рассказывала историю, которую не рассказывала никому – или рассказывала так много раз, что слова потеряли вкус.

– Не враждебными – просто… отсутствующими. Раньше каждая клетка пела мне. Я чувствовала их постоянно – как вы чувствуете своё сердцебиение, только сильнее, глубже. Они были мной, я была ими. А потом – тишина. Как будто кто-то выключил музыку, которая играла всю жизнь.

– И тогда началась регрессия?

– Да. – Инна посмотрела на свои руки – на лишние суставы, на пальцы, которые не до конца вернулись к человеческой форме. – Три месяца. Медленно. Болезненно. Я чувствовала, как кости твердеют, как органы сдвигаются обратно, как кожа натягивается на новый-старый каркас. И я не могла это остановить.

– Вы пробовали?

– Я умоляла. – Её голос дрогнул – впервые за весь разговор. – Я говорила с ними – так, как привыкла за три года. Образами, ощущениями, всем, чему научилась. Умоляла объяснить. Умоляла остановиться. Они не слышали. Или не хотели слышать.

Лена думала о том, что чувствовала бы на её месте. Три года быть чем-то большим – и потом быть отвергнутой. Не врагом, не внешней силой – собственным телом. Собственными клетками.

– Почему? – спросила она. – Вы знаете, почему они это сделали?

Инна долго молчала.

– У меня есть теория. – Она снова взяла чашку, на этот раз сделала глоток. – Не доказательство – теория. Я думаю… я думаю, я им надоела.

– Надоела?

– Или разочаровала. Или они нашли кого-то интереснее. Или достигли со мной какого-то… – она искала слово, – …локального максимума. Точки, дальше которой я не могла их продвинуть.

– Продвинуть куда?

– Не знаю. – Инна покачала головой. – В этом-то и проблема. Я не знаю, чего они хотели от меня. Не знаю, почему выбрали меня изначально. Не знаю, почему избавились. Они не объясняют. Может, не умеют. Может, не считают нужным.

Лена думала о Давиде. О том, что он писал в дневниках, о том, что его тело рисовало в Архиве. Он тоже ушёл – но он не вернулся. Он всё ещё там, в морфопространстве, расширенный, изменённый.

Почему его не выгнали? Почему он остался нужен?

Или – его время ещё не пришло?

– Есть другая теория, – сказала Лена медленно. – Не ваша – моя.

– Расскажите.

– Что если вы были… транспортом? – Лена подбирала слова осторожно. – Ваш Коллектив использовал вас, чтобы добраться куда-то. Изучить что-то. Когда цель была достигнута – вы стали не нужны. Не отторжение – навигация. Вы довезли их до станции, и они сошли.

Инна смотрела на неё долго. Её нечеловеческий глаз расширился, потом сузился – как будто что-то внутри неё обрабатывало эту идею.

– Возможно, – сказала она наконец. – Это… возможно. И это ещё хуже, если так.

– Почему?

– Потому что это значит, что мы для них – не партнёры. Не симбионты. Даже не рабы. Мы – средства передвижения. Тела, которые они используют, чтобы добраться куда-то. А когда добираются – выбрасывают.

Лена думала о Давиде. О том, как он говорил о Коллективе – с уважением, с восхищением, почти с любовью. Он верил в партнёрство. Верил, что они слушают, что они заботятся.

А что если он ошибался?

Что если то, что разговаривало с ней в Архиве – что использовало его голос, его воспоминания – не заботилось о ней? Не любило? Просто… использовало?

Проверяй.

Его предупреждение. Его последнее, осознанное предупреждение – до того, как он ушёл, до того, как границы размылись.

Если что-то будет говорить моим голосом – не верь сразу. И не отвергай сразу. Проверяй.

– Вы это чувствуете, – сказала Инна. Не вопрос – утверждение.

– Что?

– Сомнение. Вы общаетесь с кем-то. Через Интерфейс или напрямую. И вы не уверены, кто это.

Лена не ответила. Не нужно было.

– Давид Ковач, – сказала Инна мягко. – Ваш муж. Я читала о нём. Он был одним из первых, кто ушёл полностью. Тип А. Тихий уход.

– Да.

– И вы говорите с ним. С его телом. С тем, что осталось.

– Я… – Лена запнулась. – Я не знаю, с кем я говорю. Иногда мне кажется – это он. Его голос, его воспоминания, его способ думать. Иногда – что-то другое. Что-то, что научилось быть им.

– Или что-то третье, – сказала Инна. – Симбиоз. Он плюс они равно что-то новое. Не он и не они – химера.

Химера. Слово повисло в воздухе между ними.

– Там, – Инна указала куда-то в сторону, и Лена поняла, что она имеет в виду не физическое место, а морфопространство, – там я встречала таких. Тех, кто ушёл давно. Они… – она искала слова, – они помнили, кем были. Но помнили и другое. Много другого. Так много, что человеческая часть становилась… – она сделала жест рукой, как будто сминала что-то невидимое, – …маленькой. Каплей в океане.

– Давид говорит, что он помнит, как быть Давидом.

– Я уверена, что говорит. – Инна склонила голову, и её нечеловеческий глаз посмотрел прямо на Лену – независимо от человеческого. – Но «помнить, как быть кем-то» – не то же самое, что быть этим кем-то. Я помню, как быть человеком. Смотрите на меня. Я – человек?

Лена смотрела на неё. На чешуйчатую кожу под воротником. На глаз с горизонтальным зрачком. На пальцы с лишними суставами.

– Вы – между.

– Да. – Инна кивнула. – Между. И ваш муж – тоже между. Только с другой стороны границы.

Они заказали ещё чай – Инна – и ещё кофе – Лена, который она снова не стала пить. За окном окончательно стемнело, фонари зажглись, и улица превратилась в цепочку жёлтых пятен на чёрном фоне.

– Вы сказали, что знаете, что я видела в Архиве, – напомнила Лена. – Откуда?

– Я чувствую. – Инна повернула голову, и её нечеловеческий глаз уставился в пустоту. – Это то, что осталось. После регрессии. Я больше не в морфопространстве – но я не полностью отсюда. Часть меня… – она замялась, – …ловит сигналы. Как антенна. Или как старое радио, которое иногда ловит станции, которых больше не существует.

– Что вы чувствовали?

– Контакт. Глубокий контакт. Вы подключились к чему-то – к кому-то – и говорили. Я не слышала слов. Но чувствовала… резонанс. Как будто кто-то ударил в колокол, и я услышала отзвук.

Лена думала о береге, о море, о форме Давида на горизонте. О тепле его голоса – или того, что использовало его голос.

– Вы чувствуете это сейчас? – спросила она.

Инна закрыла человеческий глаз. Нечеловеческий остался открытым, сканируя что-то невидимое.

– Вас – да. Слабо. Вы меняетесь. Ваш Коллектив просыпается. НМИ падает.

– Я знаю.

– Скоро вы будете слышать их без Интерфейса. Если уже не слышите.

Лена промолчала. Она слышала – иногда. Тепло в солнечном сплетении. Шёпот на грани восприятия. Ты почти готова.

– Но не только вас, – продолжила Инна. Её голос изменился – стал напряжённым, как будто она прислушивалась к чему-то далёкому. – Есть ещё кто-то. Близко. Физически близко – в этом городе. Кто-то, у кого связь… – она нахмурилась, – …странная. Как будто часть его уже там, а часть – здесь. Разделён.

Артём. Его рука.

– Я знаю, о ком вы говорите, – сказала Лена. – Это мой пациент. Артём Вершинин.

– Пациент? – Инна открыла человеческий глаз. – Что с ним?

– Его Коллектив отказал в стандартной регенерации сердца. Но не просто отказал – предложил альтернативу. Осмысленную. С аргументацией. Впервые в истории.

– Осмысленную? – Инна подалась вперёд. – Расскажите подробнее.

Лена рассказала – всё, что знала. Процедуру подключения. Отказ Коллектива. Образы, которые он транслировал: комната, дом, перестройка вместо ремонта. Фразу: «Сердце – локальный оптимум. Мы видим лучшую форму.»

Инна слушала, не перебивая. Её глаза – оба – были неподвижны, сосредоточены.

– Это новое, – сказала она, когда Лена закончила. – Совершенно новое. Раньше они не… – она замолчала, подбирая слова. – Раньше они были как дети. Хотели чего-то, но не могли объяснить. Показывали образы, но без контекста. Это – разговор. Настоящий разговор.

– Это меня и пугает.

– И должно. – Инна откинулась на спинку стула. – Они развиваются. Не физически – коммуникативно. Учатся говорить с нами так, чтобы мы понимали. Вопрос – зачем?

– Чтобы мы согласились на трансформацию?

– Может быть. Или чтобы мы сделали что-то другое. Что-то, чего они не могут сделать сами. – Инна посмотрела в окно. – Помните, что я сказала про транспорт? Может, они учатся договариваться с водителем. Чтобы водитель вёз охотнее.