Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики

§ 12. Исходный пункт единичных анализов. Различение простого и обоснованного опыта и необходимость возвращения к простейшему опыту

Эти указания должны быть достаточны, чтобы понять смысл возвращения от предикативной очевидности к предпредикативной, предметной очевидности, каковое есть возвращение к очевидности жизнемирного опыта. Теперь дело в том, чтобы из этих общих усмотрений извлечь следствия для правильного выбора исходного пункта конкретных единичных анализов и в общей области жизнемирного опыта отыскать те предпредикативные очевидности, в которых может быть показано происхождение предикативного суждения. Если мы и приобрели уже понятие опыта как предметной очевидности индивидуальных предметов, то всё же такой опыт, даже если разрушены все идеализации, наслаивающиеся на его изначальность, сам по себе ещё многообразен. Наш жизненный мир в его изначальности, лишь через разрушение тех смысловых слоёв подлежащей установлению, как уже упомянуто, не только мир из логических достижений, не только область предданности предметов как возможных субстратов суждения, как возможных тем познавательной деятельности, но он есть мир опыта в совершенно конкретном смысле, который ежедневно связывается с выражением «опыт». И этот повседневный смысл относится отнюдь не чисто к познавательному поведению, но, взятый в его наибольшей всеобщности, к габитуальности, которая наделяет одарённого ею, «опытного», в ситуациях жизни — будь то в определённо ограниченных или общепонятно взятых как установка к жизни в целом — уверенностью решения и действия; как, с другой стороны, под этим выражением подразумеваются и отдельные шаги «испытывания», в которых эта габитуальность приобретается. Так этот повседневно знакомый и конкретный смысл «опыта» указывает гораздо больше на практически действующее и оценивающее поведение, чем специально на познавательно-судящее.

От всего того, что составляет испытывание в этом конкретном смысле, мы сначала отвлеклись и в нашем обратном вопрошании от предикативного суждения и его очевидности непосредственно вернулись к области пассивной веры в бытие как сознания предданности субстратов суждения — почвы веры, которая была показана как почва мира и через которую каждый отдельный опыт есть опыт в горизонте мира. Но этот горизонт мира ведь таков, что он определён не только знакомостями сущего, происходящими из познавательной практики, но прежде всего и знакомостями, происходящими из повседневной жизненной практики рукодействующего делания. То, что мы, несмотря на это, мимо предуказанного тем самым широкого и конкретного понятия опыта тотчас взяли более узкое, оправдывается тем, что именно всякое мирское поведение — как практическое делание, так и чисто познающее — обосновано в опыте в этом смысле. Практическое действие, полагание ценностей, оценивание есть оценивание и действование на предданных предметах, на таких, которые именно уже стоят перед нами и трактуются в достоверности веры как сущие. Так область пассивной доксы, пассивной веры в бытие, этой почвы веры есть основа не только каждого отдельного акта познания и каждого познавательного обращения, суждения о сущем, но и каждого отдельного оценивания и практического действия на сущем — основа, следовательно, и всего того, что в конкретном смысле называют «опыт» и «испытывание». Отнюдь не должно утверждаться, что от этой пассивной предданности сущего каждый раз и сначала должен быть совершён переход к познавательной активности; напротив, аффицирующее может тотчас дать побуждение к действию. Правда, примитивная познавательная активность, схватывание как так-то и так-то определённого сущего, кусок экспликации для этого всегда уже предполагается. Так это понятие опыта как очевидной данности, предданности, сначала пассивной, индивидуальных предметов имеет свою выделенность постольку, поскольку им обозначена основная структура всякого опыта в конкретном смысле. В пассивной доксе сущее преддано не только как субстрат для возможных подлежащих осуществлению на нём познавательных достижений, но и как субстрат для всех оцениваний, практических целеполаганий и действий. Чтобы нечто могло быть дано как полезное, прекрасное, страшное, отталкивающее, привлекательное или что бы то ни было, оно должно быть каким-то образом чувственно схватываемо налично, дано в непосредственном чувственном опыте, даже если мы вовсе не входим дальше в его восприятие, если мы не стремимся его эксплицировать, чисто созерцая схватить, развернуть в его чувственно воспринимаемых свойствах, но если оно и тотчас на основании этой чувственной наличности привлекает на себя наш практический или эмоциональный интерес, тотчас даёт себя нам как это полезное, привлекательное или отталкивающее — но всё это именно обосновано в том, что оно есть субстрат с просто чувственно схватываемыми свойствами, к которым всегда ведёт путь возможной экспликации.

Когда идёт речь об опыте, мы, следовательно, должны различать простой и обоснованный опыт. Мир, как он в пассивной доксе всегда уже преддан как целое и образует почву веры для всякого отдельного суждения, дан внизу в простом опыте, как мир просто чувственно схватываемых субстратов. Всякий простой опыт, соответственно всякий [опыт] с бытийным смыслом простого субстрата есть чувственный опыт — сущий субстрат есть тело, в согласованности опыта себя подтверждающее и как таковое значимое как истинно сущее тело. Универсальный чувственный опыт, мыслимый в универсальной согласованности, имеет бытийное единство, единство высшего порядка; сущее этого универсального опыта есть все-природа, универсум всех тел. Так в мире нашего опыта природа есть низший, всё остальное обосновывающий слой; сущее в его просто испытуемых свойствах как природа есть то, что как субстрат лежит в основе всех других способов опыта, на чём осуществляется наше оценивание и действование и что как инвариантное лежит в основе при всей меняющейся относительности его оценок, его пригодности для определённых целей, чтобы из природно данного «материала» всякий раз изготавливать различное. Всегда оно дано внизу как природное тело с его природными, в простом опыте доступными свойствами — хотя интерес и не должен на них направляться.

Если этот опыт есть оригинарно дающий, мы называем его восприятием, и притом внешним восприятием. Всё внешне-мировое мы воспринимаем как телесно сущее в пространственно-временной все-природе. Где мы наталкиваемся на животных и людей и на культурные объекты (предметы пользования, произведения искусства и что бы то ни было), там мы имеем не просто природу, но выражение духовного бытийного смысла; там мы выводимся за пределы области просто чувственно испытуемого. Восприятие чисто как чувственное восприятие направлено на голую телесность, просто прямо. Ему противостоит восприятие одного лишь воспринимаемого через понимание выражения, как понимание инструмента в его указующем «напоминании» о людях, которые его сделали для какой-то цели или для которых он должен быть предназначен; и затем опять непосредственно отпечаток телесного тела как тела человеческого. И то и другое предполагает чувственное восприятие обосновывающего выражение телесного и от него переход в рефлексию [8], которая, следовательно, опосредованно или непосредственно приводит к конечной достоверности со-бытие человечески-личностного (я-ичного) или столь же животной субъективности и в этой обоснованной форме — сущее, которое не есть лишь телесно налично сущее, но вместе с тем и в отношении к нему субъективное. Это же не просто прямо испытываемо, воспринимаемо; оно испытываемо лишь в обосновании через просто чувственно испытуемое как вместе и в единстве с простым «воспринимаемо» налично, само налично. Рефлексия, следовательно, не есть восприятие, в котором можно просто быть направленным на воспринятое, но лишь надстроенное и при отвлечении от прямого направления. Когда я направляюсь на человека, то направление, тематический луч активности идёт сначала просто прямо на тело, то есть чувственно воспринимая; но он не терминирует в теле, но идёт дальше, в понимании выражения — к я-субъекту, то есть к его бытию в этом и том делании, направлении, занятости, имении мира, мирски-аффицированности и т. д. — насколько это находит выражение. И к этому необходимо принадлежит состав я-с суффиксом –lichсоотнесённости ( ichlich = «относящийся к Я, принадлежащий Я, свойственный Я) с его телесным телом, которое для меня налично. Однако этот нормальный ход восприятия человека от чувственного восприятия его тела через выражение к принадлежащему, выражающему себя я-субъекту допускает и изменение установки: мы можем чисто обращать внимание на телесное, иметь дело с ним как с просто телесной вещью; выражение ещё понято, но понимание не функционирует актуально, я-субъект есть лишь, так сказать, фон, со-наличен, но внете-матичен.

Чтобы достичь действительно последних и изначальных очевидностей предпредикативного опыта, мы должны будем вернуться от этих обоснованных опытов к простейшим и притом вывести из действия всякое выражение. Ибо на понимание выражения отсылает всякий опыт, который находит сущее определённым иначе, чем по его природным свойствам, который устанавливает его как инструмент или что бы то ни было. В силе мы оставляем, следовательно, чисто чувственное восприятие и затем опыт вообще, рассматриваем мир чисто как мир восприятия и абстрагируем от всего того, что он несёт на себе из знакомостей и определений, которые происходят не из чисто воспринимающего поведения, но из нашего оценивания, как и из оценивания других — все те определения, следовательно, которые достаются ему из собственного или чужого личностного поведения. Мы обретаем тем самым чистую универсальную природу как пассивно предданную почву опыта, которая в последовательном продвижении чувственного восприятия даёт себя как в себе замкнутая связь, и притом чисто как воспринятая и воспринимаемая мной — ибо в моей актуальной области опыта я не имею теперь через выведение из действия выражения никаких других. Для конкретно сущего мира это означает абстракцию — слово, которое должно выразить сначала лишь выведение из действия, сначала оставление без рассмотрения того, что для меня налично и остаётся далее в силе. Этим не должно быть помыслено ни просматривание, ни понимание, будто природа существовала бы для себя одной и отдельно, или будто в изначальном образовании «представления о мире», бытийного сознания о мире, требовалось бы сначала систематическое формирование для меня сущей голой природы, которая затем только получила бы дальнейший бытийный смысл. Обо всём этом нет речи.

В этом абстрактивном ограничении опыта областью лишь для меня, осмысляющего, значимого уже заключено устранение всех идеализаций, устранение предпосылки объективности, значимости наших суждений «для каждого», которую традиционная логика, ориентированная на идеал точного определения в смысле научной окончательности, молчаливо всегда предполагала, как принадлежащую существу суждения. Ибо как только мы отвлекаемся от других, нет и значимостей, отсылающих к познавательной деятельности других, ещё нет смысловых осадков, которые делают то, что наш мир, как он нам дан, всегда уже понимается как точно определимый и через достижения науки, как она исторически наличествует, уже определённый под идеями окончательности.

Правда, известная идеализация заключается уже и в суждениях на основе опыта — в том, что мы обозначаем субстраты, которые выбираем в качестве примеров, общими именами, так что обозначенные так предметы по меньшей мере принимаются как известные для соответствующего языкового сообщества и суждения — как значимые для него. Опредмечивание и естественного опыта есть такое, к смыслу которого, следовательно, принадлежит уже значимость для всех — именно для всех соответствующего окружающего мира и сообщества. Предметы, о которых судят, предданы со смыслом «предмет для всех» — принадлежащих к этому. Это значимо и для определений в практической цели. Чтобы теперь прийти к изначальному суждению, к прослеживанию совершенно изначального достижения, которое совершается в судящем определении, мы должны отвлечься и от этого и делать так, как если бы достижения без всякого такого предуказания уже со-данного сообщества были всякий раз моими совершенно изначальными приобретениями. Трудность при этом, правда, состоит в том, что выражения нашего языка необходимо суть выражения всеобщего, коммуникативного смысла, так что с употреблением каких-либо обозначений предметов всегда уже навязывается по меньшей мере эта первая идеализация — значимость для языкового сообщества, — и всегда требуется новое усилие, чтобы удержать в отдалении этот навязывающийся смысл выражений — трудность, которая по существу присуща всякому исследованию радикальнейшим образом субъективного, поскольку оно всегда зависит от выражений с мирским смыслом и мирски-коммуникативным значением.

Мы прослеживаем, следовательно, суждение так, как если бы оно было суждением всякий раз только для меня, с приобретениями только для меня, и полностью отвлекаемся от коммуникативной функции суждения и от того, что оно всегда уже предполагает предшествующую коммуникацию — именно в том роде и способе, как оно преддало свои предметы, с каким смысловым предуказанием. Тогда только мы приходим к примитивнейшим строительным камням логического достижения, из которых построен наш мир. Предметы, которые так функционируют как субстраты, суть предметы, сначала мыслимые не как сущие для всех, также не как сущие для каждого члена ограниченного сообщества, но предметы только для меня; и мир, из которого они должны аффицировать, должен мыслиться как мир только для меня. Это методическое ограничение областью всякий раз собственного необходимо, чтобы действительно увидеть логическое достижение в его последней изначальности, в которой оно именно есть достижение всякий раз одного субъекта.

§ 13. Общее понятие суждения и предмета. Суждение как установление

Если отвлечься от всех этих наслоений на мир нашего опыта и сначала на всякий раз собственный опыт, то обнаруживается, что суждение уже и на этой низшей ступени, на которой оно есть суждение чисто на основе опыта и, ещё ограниченнее, всякий раз собственного опыта, имеет структуры, которые совпадают с теми из суждений под идеей окончательности. Не только, следовательно, область логического простирается таким образом и туда, где ещё нет научного абстрагирования, — выражением «суждение» обозначено всеобщее существо, которое по своей основной структуре во всех тех ступенях логического достижения, в которых оно выступает, есть то же самое; так что то, что показывается как структура предикативного суждения в рамках анализа, ограниченного простейшими опытами, имеет одновременно своё образцовое значение для усмотрения существа суждения и там, где оно стоит в высшей функции.

Если мы хотим заранее уже уточнить это всеобщее понятие суждения и принадлежащее к нему понятие предмета как субстрата суждения, то мы должны вернуться к связи, в которой суждение стоит с жизненным опытом в совершенно конкретном смысле. Всякий опыт в этом конкретном смысле покоится внизу на простой Ur-doxa, преддающей последние, просто схватываемые субстраты. Предданные в ней природные тела суть последние субстраты для всех дальнейших определений — как когнитивных, так и ценностных определений, и практических определений. Все они выступают на этих просто схватываемых. Но эта область Ur-doxa, почва простого сознания веры, есть сознание, лишь пассивно преддающее предметы как субстраты. Сущее как единство тождества преддано в нём. Однако область доксы есть область текучего. Пассивно предданное единство тождества ещё не есть как таковое схваченное и удержанное предметное тождество. Напротив, схватывание, например, воспринимающее рассмотрение предданного чувственного субстрата, есть уже активность, познавательное достижение низшей ступени. Так в простом восприятии, в котором мы даём взгляду блуждать туда и сюда по предданному, аффицирующему предмету. Он показывает себя, тогда как «тот же предмет с разных сторон», и в рефлексии взгляд направляется на то, что он дан нам в перспективах, в оттенениях, в которых он показывает себя как этот один и тот же, на который направлено наше внимание. Тем самым и простое воспринимающее рассмотрение предданного субстрата оказывается нашим достижением, деланием, а не простым претерпеванием впечатлений.

Наивное сознание, которое сквозь все те перспективы, оттенения и т. п., в которых в восприятии является предмет, направлено на него самого в его тождестве, всегда имеет в виду лишь результат этого делания — предмет как так-то и так-то воспринимаемо себя эксплицирующий. Оно вовсе не замечает, что эта данность предмета, в этих чувственных свойствах, сама уже есть его достижение, познавательное достижение низшей ступени. Так оно будет склонно рассматривать восприятие, рассмотрение как претерпевание, как пассивное поведение, и этой пассивности принятия предданных предметов противопоставлять как активность лишь практику в более узком смысле — рукодействующее преобразование предданных вещей, а также порождение предикативных предложений, которые затем стоят как объективные образования, продукты. Таким образом, различение между активным поведением и пассивным принятием, претерпеванием для наивного, прямо на предданные предметы направленного сознания проходит в другом месте, чем для взгляда рефлексии, которая уже в этом принятии предданного, в его созерцающем схватывании находит момент активности и по отношению к нему должна обрести радикальнейшее понятие пассивности, чем оно есть у наивного сознания. Это понятие есть понятие чисто аффективной предданности, пассивной веры в бытие, в которой ещё нет ничего от познавательного достижения: простое «раздражение», исходящее от окружающе-мирски сущего, как, например, собачий лай, «который вот доносится до нашего уха», без того чтобы мы уже уделили ему внимание и обратились к нему как к тематическому предмету. Где бы ни шла речь о внимании, уже наличествует такая активность низшей ступени[9].

Всякое схватывающее обращение, которое удерживает данное в потоке чувственного опыта, внимательно к нему обращается, созерцая проникает в его особенности, есть уже достижение, познавательная активность низшей ступени, для которой мы уже можем говорить и о суждении. Сущее как единство тождества, правда, уже пассивно преддано, предконституировано, но лишь в схватывании оно удерживается как это тождественное единство, что, однако, ещё не должно заключать в себе ничего от предицирования.

Под суждением в смысле традиционной логики, правда, всегда понимается предикативное суждение, суждение, находящее свой языковой осадок в апóфансисе, в повествовательном предложении. Более того, всюду, где вещь — пусть даже лишь в связи практического обхождения — обозначается именем, в игре не только предпредикативное схватывание, но уже и предикативное суждение, соответственно — как осуществлённое смысловое достижение уже предполагается.

Но чтобы отграничить от этого теснейшего и собственного понятия, понятия предикативного суждения, более широкое понятие суждения, мы можем полностью отвлечься от этого и установить, что уже и при всяком предпредикативном опредмечивающем обращении к сущему в более широком смысле должно говориться о суждении. Так, например, сознание восприятия, в котором предмет стоит перед нами как сущий, как нами мнимый, есть суждение в этом более широком смысле. Если мы теперь ещё примем во внимание, что предпредикативное сознание, со своей стороны, имеет свои различные модусы ясности и смутности, что, с другой стороны, и предикативное суждение имеет свои собственные различия ясности и отчётливости, то самое широкое понятие суждения охватывает под собой все эти как предикативные, так и предпредикативные модусы. Суждение в этом смысле есть тогда титул для совокупности объективирующих (опредмечивающих) я-актов, на языке «Идей» — доксических я-актов. Как предпредикативное суждение как низшая ступень активности Я (как ступень рецептивности) — воспринимающего рассмотрения, экспликации и т. п. — отличается от высшей ступени, спонтанности предикативного суждения, вскоре будет подробно нас занимать.

Суждение в этом самом широком смысле я-с суффиксом -lichактивности низшей или высшей ступени не должно смешиваться с пассивным belief, который принимает Юм и следующий за ним позитивизм как datum на таблице сознания. Также и понятие суждения Брентано означает такое datum — во всяком случае, как показывает его учение о внутреннем сознании, не активность, излучающуюся из я-полюса. Всякий предданный предмет, который аффицирует из пассивного фона, имеет свою пассивную доксу. Это тот способ, каким он именно преддан, безразлично, направляется ли на эту предданность взгляд воспринимающего, опредмечивающего схватывания, или она тотчас становится темой практического действия. И уже пассивная конституция выделяющегося в фоне datum как единства во имманентной временности имеет пассивную доксу. Это не что иное, как принадлежащая пассивному согласованию интенциональностей в синтетическое единство достоверность веры, которая входит во всякую репродукцию модифицированно, но всегда как пассивная достоверность. Всё, что в интенциональной согласованности конституируется как единство, имеет «это сходится», достоверность бытия. Постольку мы уже имеем сущее или, субъективно говоря, веру, а где согласованность прорывается — несогласованность, модализацию веры. Постольку всякое пассивное сознание уже «конституирует предметы» — точнее, пред-конституирует. Но лишь активность опредмечивания, познания, я-с суффиксом –lich* (Рецептивность как низшая ступень я-активности) активность низшей и высшей ступени, которая не есть лишь пассивная докса, создаёт предметы познания и суждения.

*В русском языке суффикса, который механически давал бы такую же форму, нет.

Опредмечивание есть, следовательно, всегда активное достижение Я, активное верующее сознавание сознаваемого нечто; и это последнее через непрерывное протяжение сознания в его длительности есть единое, непрерывно то же самое. В отдельных актах, которые приходят к синтезу, оно сознаваемо как идентифицированное, как синтетически то же самое и всегда снова как-то же самое могущее быть узнанным, в том числе в свободно повторяемых воспоминаниях или в свободно порождаемых восприятиях (в подхождении и рассматривании ещё раз). Именно это тождество как коррелят идентифицирования, подлежащего осуществлению в открыто бесконечном и свободном повторении, составляет точное понятие предмета. Как всякая иная практика имеет свою практическую цель, то, на что направлено действие, так сущий предмет как сущий есть цель доксического, познавательного действия, действия экспликации сущего в его бытийные модусы, которые называются определениями. Это установление сущего, как оно есть и что оно есть, составляющее функцию судящего опредмечивания, становится, правда, установлением, к которому всегда можно снова вернуться и которое как таковое есть сохраняющееся приобретение познания, собственно лишь на высшей ступени, в предикативном суждении, находящем свой осадок в повествовательном предложении. Последнее как осадок приобретения познания свободно доступно, сохраняемо и сообщаемо. Лишь предикативное суждение создаёт приобретение познания и предметы познания в точном смысле, а ещё не просто рецептивное, судящее рассмотрение, хотя и оно уже создаёт знание, которое габитуально сохраняется. Всякое предикативное суждение есть шаг, в котором создаётся сохраняющееся приобретение познания. Оно в себе — и как, это покажут дальнейшие анализы — есть замкнутый шаг определения и первичная клетка тематического определения[10].

Правда, не всякое познавательно судящее опредмечивание, в том числе не всюду там, где оно предикативно и находит свой осадок в высказываниях, ведомо этой тенденцией к установлению «раз и навсегда», к «объективному» установлению. Речь может идти при этом и об установлении, которое служит лишь преходящим практическим целям, лишь для определённой ситуации или множества типически однородных ситуаций; например, судящее установление пригодности инструмента для тех и этих целей имеет смысл лишь в отношении ситуаций, в которых он именно используется. И так всякое установление ценностных свойств и практических свойств вещей имеет эту относительность к ситуации, в которой они ценны и практически пригодны. Она присуща всякому суждению, которое стоит в связи практики и служит лишь ей. Для такого, следовательно, «всегда снова», составляющее ведь смысл судящего установления, следует понимать лишь с ограничением, что оно относительно ситуации этой и этой типики. Но и в этой относительности сохраняется то, что есть отличительный признак всякой познавательной интенции, всякого судящего опредмечивания: что оно стремится создать сверх мгновенной ситуации приобретение познания, которое сообщаемо и в будущем пригодно к использованию; и это значимо не менее при нашем абстрактивном ограничении областью всякий раз собственного. Правда, речь идёт тогда об установлениях только для меня, но всё же об установлениях, которые ведут к приобретению познания — приобретению для меня — и на его обретение направлены.