Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики

[1]: Ср. «Формальная и трансцендентальная логика», § 33, S. 86 ff.

[2]: Там же.

[3]: Там же.

[4]: Там же.

[5]: Vgl. De interpr., a. a. O. und 21b 9.

[6]: Vgl. De interpr., a. a. O. und 21b 9.

[7]: Zum Unterschied der Wahrheitslogik von einer bloßen Analytik der Spielregeln vgl. Logik, § 33, S. 86 ff.

[8]: Zur Evidenz der Deutlichkeit vgl. Logik § 16, a, S. 49 ff.

§ 6. Опыт как очевидность индивидуальных предметов. Теория предпредикативного опыта как первая часть генетической теории суждения

Итак, вопрос о характере предметной очевидности есть вопрос об очевидной данности индивидов. А очевидность индивидуальных предметов в самом широком смысле составляет понятие опыта [1]. Опыт в первом и самом точном смысле определён таким образом, как непосредственное отношение к индивидуальному. Поэтому первые сами по себе суждения как суждения с индивидуальными субстратами, суждения об индивидуальном суть суждения опыта. Очевидная данность индивидуальных предметов опыта предшествует им, то есть их предпредикативная данность. Очевидность опыта была бы, следовательно, той последне-изначальной очевидностью, которую мы ищем, и тем самым исходным пунктом прояснения происхождения предикативного суждения. Теория предпредикативного опыта — именно того, который преддаёт изначальнейшие субстраты в предметной очевидности, — есть первая сама по себе часть феноменологической теории суждения. Исследование должно начать с предпредикативного сознания опыта и, восходя от него, прослеживать возникновение высших ступеней очевидностей.

При этом понятие опыта следует понимать так широко, чтобы под него подпадала не только самоданность индивидуального наличного бытия вообще, то есть самоданность в достоверности бытия, но и модализация этой достоверности, которая может превращаться в предположительность, вероятность и т. п.; более того, не только это, но и опыт в модусе «как если бы», данность индивидуального в фантазии, которая при соответствующем, свободно возможном изменении установки становится позициональным опытом возможного индивидуального.

Однако этого общего и ещё более или менее пустого понятия опыта, как оно было получено до сих пор, отнюдь недостаточно, чтобы понять смысл требуемого возвращения и в особенности понять, в какой мере такое прояснение происхождения, которое отыскивает обоснованность предикативных очевидностей в очевидностях опыта, не есть вопрос психологического генезиса и в принципе не может им быть. Сверх того, и логик будет располагать ещё достаточными возражениями против этого возвращения. Даже если он допустит очевидность опыта и тем самым сочтёт допустимым наше расширение понятия очевидности, ему всё же естественно представится, что очевидность суждения есть лучшая, та, при которой только и может идти речь о знании и познании в собственном смысле. Что же тогда должно дать возвращение из области эпистемы в область доксы, в область смутного опыта с его «обманчивой видимостью»? Разве предикативное суждение не остаётся единственным местопребыванием знания, подлинной и собственной очевидности? Даже если признать за опытом своего рода очевидность и допустить, что она генетически предшествует предикативной очевидности, разве её очевидность не худшего качества? Что же тогда должно достичь прояснение происхождения суждения, которое от его очевидности возвращает в измерение явно низшего ранга? Как может существо лучшего быть прояснено через возвращение к худшему?

§ 7. Мир как универсальная почва веры, предданная для всякого опыта отдельных предметов

Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо ещё более глубокое усмотрение в существо и структуру предпредикативного опыта. Свяжем для этого с уже сказанным. Понятие опыта как самоданности индивидуальных предметов было взято так широко, что под него подпадает не только самоданность индивидуальных предметов в модусе простой достоверности, но и модификации этой достоверности, даже как-бы-модификации действительного опыта. Если всё это и включено в понятие опыта, то всё же опыт в достоверности бытия обладает особой выделенностью. Не только каждое фантазийное переживание, каждая как-бы-модификация опыта даёт себя именно как модификация, как преобразование и переоформление прежних опытов и генетически отсылает к ним, но и модализации простой достоверности веры в предположительность, вероятность и т. п. суть модификации изначального простого сознания веры, в котором сначала всё сущее опыта просто преддано нам — пока дальнейший ход опыта не даст повода к сомнению, к модализации всякого рода. До всякого вступления в силу познавательной деятельности предметы всегда уже есть для нас, предданы в простой достоверности. Всякое начало познающей деятельности уже предполагает их. Они есть для нас в простой достоверности, то есть как мнимо сущие и так-сущие, как значимые для нас ещё до познания, и притом различным образом. Так они как просто предданные суть исходный пункт и побуждение для познавательной деятельности, в которой они получают форму и правовой характер, становятся сквозным ядром познавательных достижений, цель которых называется «истинно сущий предмет», предмет, каков он в истине. До вступления в силу познавательного движения мы имеем «мнимые предметы», просто мнимые в достоверности веры; до тех пор, пока дальнейший ход опыта или критическая деятельность познания не поколеблет эту достоверность веры, не модифицирует её в «не так, а иначе», в «предположительно так» и т. п., или же не подтвердит мнимый предмет как «действительно так сущий» и «истинно сущий» в его достоверности. Мы можем также сказать: до всякого познавательного движения уже лежит предмет познания как dynamis, который должен стать entelecheia. Пред-лежание означает: он аффицирует как выходящий из фона в наше поле сознания, или же: он уже на переднем плане, он даже уже схвачен, но лишь тогда пробуждает отличный от всех других интересов жизненной практики «познавательный интерес». Схватыванию же всегда предшествует аффекция, которая не есть аффицирование изолированного единичного предмета. Аффицировать значит выделяться из окружающего, которое всегда при этом присутствует, привлекать на себя интерес, возможно, познавательный интерес. Окружающее присутствует при этом как область предданности, пассивной предданности, то есть такой, которая без всякого участия, без обращения схватывающего взгляда, без всякого пробуждения интереса всегда уже налична. Эту область пассивной предданности предполагает всякая познавательная деятельность, всякое схватывающее обращение к единичному предмету; оно аффицирует из своего поля, оно есть предмет, сущее среди другого, уже предданное в пассивной доксе, в поле, которое само представляет единство пассивной доксы. Мы можем также сказать: всякой познавательной деятельности предшествует как универсальная почва соответствующий мир; и это означает сначала почву универсальной пассивной веры в бытие, которую предполагает всякое отдельное познавательное действие. Всё, что как сущий предмет есть цель познания, есть сущее на почве мира, само собой разумеющимся образом значимого как сущий. Единичное мнимо сущее в нём может оказаться несущим, познание может в отдельных случаях вносить коррекцию в мнения о бытии; но это означает лишь, что вместо так оно иначе, иначе на почве в целом сущего мира.

Эта универсальная почва веры в мир есть то, что предполагает всякая практика — как практика жизни, так и теоретическая практика познания. Бытие мира в целом есть самоочевидность, которая никогда не подвергается сомнению и не приобретается впервые через судящую деятельность, но уже образует предпосылку всякого суждения. Сознание мира есть сознание в модусе достоверности веры, не приобретённое через особый акт полагания бытия, выступающий в жизненной связи, через схватывание как налично-сущего или даже через предикативное экзистенциальное суждение. Всё это уже предполагает сознание мира в достоверности веры. Когда я в особенности в моём поле восприятия, например, глядя на книгу на столе, схватываю какой-либо объект, я схватываю нечто сущее для меня, что уже прежде было сущим для меня, уже было «там», «в моём кабинете», даже если я ещё не был на него направлен; равно как и весь этот кабинет, который теперь представлен в поле восприятия со всеми воспринимаемо выделенными предметами, уже был для меня, вместе с невидимой стороной комнаты и её знакомыми вещами, со смыслом «комната моей квартиры» на знакомой улице, улица в моём месте жительства и т. д. Так всё сущее, что нас аффицирует, аффицирует на почве мира, оно даёт себя нам как мнимо сущее; и познавательная деятельность, судящая деятельность направлена на то, чтобы проверить, истинно ли оно как то, каким оно себя даёт, как оно заранее мыслится, и истинно ли оно так-то и так-то сущее. Мир как сущий мир есть универсальная пассивная предданность всякой судящей деятельности, всякого вступающего в силу теоретического интереса. И если даже своеобразие последовательно развёртывающегося теоретического интереса состоит в том, что он в конечном счёте направлен на познание целокупности сущего, то есть здесь мира, то это всё же уже нечто позднейшее. Мир как целое всегда уже пассивно преддан в достоверности, и генетически изначальнее, чем направленность на его познание как целого, есть направленность на отдельное сущее, на его познание — будь то потому, что оно стало сомнительным в своём бытии или так-бытии и нуждается в критической проверке через познающую деятельность, будь то потому, что оно, несомненное в своём бытии, требует для целей практики более подробного рассмотрения.

§ 8. Горизонтная структура опыта; типическая предзнакомость каждого отдельного предмета опыта

Но то, что всякое схватывание отдельного предмета и всякое дальнейшее осуществление познания разыгрывается на почве мира, означает ещё больше, чем зависимость познавательной деятельности от области пассивно в достоверности предданного. Никогда познавательное достижение в отношении индивидуальных предметов опыта не совершается так, как если бы они впервые были предданы как ещё совершенно неопределённые субстраты. Мир для нас всегда уже таков, в котором познание уже многообразнейшим образом совершило свою работу; и потому несомненно, что нет опыта в первично-простом смысле опыта вещей, который, впервые схватывая эту вещь, принимая её к сведению, не «знал» бы уже о ней больше, чем при этом принимается к сведению. Всякий опыт, что бы он ни познавал в собственном смысле, что бы он ни видел, как оно само, eo ipso, необходимо имеет знание и со-знание относительно именно этой вещи, а именно о том, что ей свойственно, чего он ещё не увидел. Это предзнание содержательно неопределённо или несовершенно определено, но никогда не совершенно пусто, и если бы оно не со-значило, опыт вообще не был бы опытом об одной и этой вещи. Всякий опыт имеет свой горизонт опыта; всякий имеет своё ядро действительного и определённого принятия к сведению, имеет своё содержание непосредственно само-данных определённостей, но сверх этого ядра определённого так-бытия, сверх собственно, как «сам наличествующий» данного, он имеет свой горизонт. В этом заключается: всякий опыт отсылает к возможности, а со стороны Я — к возможности-для-меня, не только постепенно эксплицировать вещь, данную в первом взгляде, по тому, что при этом собственно само-дано, но и далее и далее приобретать опытно новые определения того же самого. Всякий опыт должен развёртываться в континуум и экспликативную сцепленность единичных опытов, синтетически единых как один-единственный опыт, открыто бесконечный опыт того же самого. Я могу для моих соответствующих целей иметь достаточно в действительно уже испытанном, но тогда я «просто прерываю» с «этого достаточно». Я могу, однако, убедиться, что никакое определение не есть последнее, что действительно испытанное всегда ещё, бесконечно, имеет горизонт возможного опыта того же самого. И этот горизонт в своей неопределённости заранее со-значим как пространство игры возможностей, предуказывая ход ближайшего определения, которое лишь в действительном опыте решает для определённой возможности, реализуя её в противоположность другим возможностям.

Так всякий опыт об отдельной вещи имеет свой внутренний горизонт; и «горизонт» означает при этом сущностно принадлежащую всякому опыту и неотделимую от него индукцию в самом опыте. Слово полезно, поскольку оно предуказывает (само будучи «индукцией») на индукцию в обычном смысле способа вывода и на то, что эта последняя при её действительно понимающем прояснении в конечном счёте отсылает обратно к оригинальной и изначальной антиципации. Исходя из неё, следовательно, должна быть построена действительная «теория индукции» (о которой так много и так тщетно старались). Но это сказано здесь лишь попутно; нам здесь важно лишь горизонтное строение опыта.

Эта изначальная «индукция» или антиципация оказывается модусом преобразования изначально учреждающих познавательных деятельностей, активности и изначальной интенции, то есть модусом «интенциональности», именно выходящей за пределы ядра данности, антиципирующей; но выходящей за пределы не только в смысле антиципирования определений, которые ожидаются как обнаруживающиеся на этом испытанном предмете, но и в другом отношении выходящей за пределы этой самой вещи со всеми её антиципированными возможностями будущего дальнейшего определения, выходящей за пределы к другим объектам, со-сознаваемым одновременно с ней, хотя сначала лишь в фоне. То есть всякая испытанная вещь имеет не только внутренний горизонт, но имеет и открыто бесконечный внешний горизонт со-объектов (то есть горизонт второй ступени, соотнесённый с горизонтом первой ступени, его имплицирующий), таких, к которым я хотя в данный момент и не обращён, но к которым я в любое время могу обратиться как к отличным от теперь испытанного или в какой-либо типике подобным ему. Но при всём антиципаторно сознаваемом возможном различии других объектов одно им всем всё же обще: все соответственно одновременно антиципированные или лишь со-сознаваемые в фоне как внешний горизонт реальные суть сознаваемы как реальные объекты (соответственно свойства, отношения и т. д.) из мира, как сущие в едином пространственно-временном горизонте.

Это значимо сначала непосредственно для мира простого, чувственного опыта[2], для чистой природы. Но это значимо опосредованно также для всего мирского, то есть и для человеческих и животных субъектов как субъектов мира, для культурных благ, предметов пользования, произведений искусства и т. п. Всё мирское имеет участие в природе. Натурализация духа не есть изобретение философов — она, если её ложно истолковывать и использовать, есть основная ошибка, но именно только тогда. Но она имеет своё основание и своё право в том, что опосредованно или непосредственно в пространственно-временной сфере всё, что мирски-реально, имеет своё место; всё есть здесь или там, и место определимо, как места вообще, равно как всё пространственно-временно, то есть временно определимо через физические инструменты, будь то песочные или маятниковые часы или иные хронометры. Тем самым и всё нечувственное имеет участие в чувственном; оно есть сущее из мира, сущее в едином пространственно-временном горизонте.

Существование реального имеет поэтому никогда и никоим образом не иной смысл, кроме как в-существование, как бытие во вселенной, в открытом горизонте пространственно-временности, горизонте уже известных и не только теперь актуально сознаваемых, но и неизвестных, возможно, ещё имеющих прийти к опыту и будущей известности реальных. Единичные апперцепции делают сознаваемым единичное реальное, но неизбежно с одним, хотя и не становящимся тематическим смысловым составом, который простирается за их пределы, за весь состав единично апперципированного. В продвижении от соответствующего состава положенных единичных апперцепций к новому составу господствует синтетическое единство; вновь апперципированное обладает как бы прежде ещё пустым, ещё содержательно неопределённым горизонтом восполнения, смысло-исполняющим, который уже предуказан, но ещё не специфицирован и не определён. Так постоянно горизонт значимости, мир в бытийной значимости, сверх всякий раз в единичности и относительной определённости схваченного и приведённого к значимости есть антиципация в постоянном движении специфицирующего и подтверждающего исполнения.

Тем самым каждой единичной апперцепции, каждому соответствующему общему составу единичных апперцепций присуща смысловая трансценденция, с одной стороны, в отношении постоянно антиципируемой потенциальности возможных новых единичных реальных и реальных общих групп как имеющих быть испытанными в будущем в ходе осуществления вступления в сознание из мира, с другой стороны, также как внутренний горизонт в каждом уже выступающем реальном в отношении состава ещё не апперципированных признаков. Всякое вступающее в опыт как новое реальное стоит в мировом горизонте и как таковое имеет свой внутренний горизонт. В тематическом восприятии оно становится известным, поскольку оно в течение отрезка испытывания (как далеко он всякий раз может простираться) непрерывно представляет себя как само наличествующее, при этом эксплицируясь в свои отдельные признаки, свои что-моменты; они, со своей стороны, при этом также сознаваемы как представляющие себя сами, но именно со смыслом таких, в которых реальное показывает себя как то, что оно есть. На структуру такой экспликации мы вскоре должны будем подробно остановиться. Всё, что так показывает себя и уже до экспликации воспринятого имплицитно налично, значимо по существу как-то от реального, что в этом восприятии собственно доходит до восприятия. Оно само есть больше, чем всякий раз доходящее до актуального знания и уже дошедшее: оно есть со смыслом, который ему постоянно сообщает его «внутренний горизонт»; видимая сторона есть лишь сторона, поскольку она имеет невидимые стороны, которые как таковые антиципированы как смыслоопределяющие. К ним мы можем всякий раз тематически обращаться, мы можем спрашивать о них, мы можем их себе наглядно представлять; например, после того как восприятие прервалось и из ознакомления стало дальнейшее значимое бытие как приобретённое и «ещё живое» знание (известность реального в отношении того, что из него собственно стало известно), мы можем заранее представлять себе, что могло бы и должно было бы принести дальнейшее восприятие как принадлежащее самому реальному. Всякое такое предварительное наглядное представление «apriori» причитающегося этому реальному имеет, однако, сущностное свойство неопределённой всеобщности. Это значит: если мы, например, относительно визуальной задней стороны вещи создаём себе визуальное предварительное наглядное представление, то мы хотя и получаем репродуцирующее созерцание (подобно воспоминанию), но не твёрдую, индивидуально связывающую нас определённость, как это имеет место при воспоминании — при условии полностью развёрнутой ясности с обеих сторон. Как только мы действительно продвигаемся к внутренней определённости, нам становится сознательным произвол получающегося и теперь долженствующего удерживаться как цвет вещи цвета. Всякое предварительное наглядное представление совершается в сознаваемой текучей вариабельности, в сознании возможности фиксировать варианты, например, как определённый цвет, но как свободный вариант, вместо которого мы с равным успехом могли бы допустить и другой.

С другой стороны, произвол всё же не безграничен. В колебании предварительного наглядного представления, в переходе от одного варианта или направления к временно удерживаемому другому мы остаёмся в единстве антиципации, а именно антиципации цвета задней стороны, которая, однако, как антиципация неопределённо всеобща, типическим образом антиципируя определённое как типически предзнакомое. В экспликации этой типической всеобщности в форме определённых «возможностей», которые открыты для действительного бытия этого цвета, получается пространство игры возможностей как эксплицитный «объём» неопределённой всеобщности антиципации. Поскольку вступающая в опыт вещь имеет бытийный смысл лишь как смысл соответствующего внутреннего горизонта, хотя из неё в фактическое и собственное знание вошло лишь ядро что-сущностей, вещь, всякое реальное вообще, как испытуемое имеет своё всеобщее «apriori», некую предзнакомость, как неопределённую, но как постоянно тождественно идентифицируемую всеобщность априорного типа, принадлежащего пространству игры априорных возможностей. Очевидно, тип охватывает и вошедшие в актуальное знание особенности, если мы берём тип как тотальный. В смене вступления и выступления что-сущностей постоянно сознаваемо реальное как единое и идентифицируемое, и к этому единству принадлежит общий тип как общий горизонт типической всеобщности, в который всё актуально становящееся известным включается как специфицирующее, более или менее совершенно исполняющее определение.

Что же касается внешнего горизонта, который смыслоопределяюще принадлежит к этому, к соответствующему единичному реальному, то он лежит в сознании потенциальности возможных опытов единичных реальных: как таких, которые каждое имеют своё собственное apriori как свою типику, в которой они необходимо антиципированы и которая через всякое исполнение в форме этих или тех возможностей инвариантного пространства игры остаётся инвариантной. Вся особенная типика особенных реальных (и констелляций реальных) окружена, однако, тотальностной типикой, принадлежащей всему мировому горизонту в его бесконечности. В потоке мирового опыта, конкретно полного сознания мира в его всякий раз данности, остаётся инвариантным бытийный смысл мир и тем самым инвариантным структурное строение этого бытийного смысла из инвариантных типов единичных реальностей.

Так фундаментальная структура сознания мира, соответственно в коррелятивном чекане мира как горизонта всех испытуемых единичных реальных, есть структура известности и неизвестности с принадлежащей ей сквозной относительностью и столь же сквозным относительным различением неопределённой всеобщности и определённой особенности. Горизонтно сознаваемый мир имеет в своей постоянной бытийной значимости субъективный характер знакомости в общем, как в общем, но потому всё же не в индивидуальных особенностях известный горизонт сущего. На всё, приходящее к особой значимости как сущее, распределяется эта неопределённо всеобщая знакомость, каждое имеет тем самым свою как известную форму, внутри которой проходят все дальнейшие различия между известностью и неизвестностью.

Эти грубые указания должны пока достаточны, чтобы мы получили понятие о существе и достижении предпредикативного опыта, о том, что всё уже находится в игре при опыте предмета, этой кажущейся последнести и изначальности примитивного схватывания. Обнаруживается, как, с одной стороны, верно, что истинно сущий предмет есть лишь продукт нашей познавательной деятельности, но как всё же для всякой познавательной деятельности, где бы она ни вступала в силу, это продуцирование истинно сущего предмета не означает, что она производит его из ничего, но как всё же всегда уже предметы предданы, как для нас всегда уже заранее преддано предметное окружение. С самого начала всё, аффицирующее в фоне, сознаваемо в «предметном схватывании», антиципаторно сознаваемо как-то: принадлежащее к каждому жизненному моменту поле восприятия с самого начала есть поле «предметов», которые как таковые схвачены как единства «возможного опыта» или, что то же, как возможные субстраты принятия к сведению. Это значит: то, что нас аффицирует со стороны соответствующего пассивно предданного фонового поля, не есть совершенно пустое нечто, какое-либо данное (у нас нет подходящего слова) ещё без всякого смысла, данное абсолютной неизвестности. Напротив, неизвестность всякий раз одновременно есть модус известности. По меньшей мере, то, что нас аффицирует, постольку с самого начала известно, что оно вообще есть нечто с определениями; оно сознаваемо в пустой форме определимости, то есть снабжено пустым горизонтом определений («неких» неопределённых, неизвестных). Коррелятивно достающееся ему схватывание с самого начала имеет открытый пустой горизонт (в «я могу», «я могу пойти», «рассмотреть поближе», «повернуть» и т. п.) подлежащих осуществлению экспликаций, естественно «неопределённо», «пусто» антиципированных. Всякое вступление в действительную экспликацию даёт ей интенциональный характер исполняющей, реализующей горизонтную интенцию (как пустую антиципацию); реализующей в определённых шагах, благодаря чему из неких, неизвестных определений становятся соответствующие определённые и отныне известные. Схватывание как «предмет вообще» — ещё в полной неопределённости, неизвестности — приносит с собой, следовательно, уже момент известности, именно как нечто, которое «каким-то образом есть», которое эксплицируемо и по тому, что оно есть, может стать известным; и притом как нечто, которое стоит в горизонте мира как целокупности сущего, которое само уже настолько известно, что оно есть сущее «в мире», коррелятивно говоря, сущее, которое должно войти в единство нашего текущего опыта.