Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики

Тем самым описано изначальное явление негации, недействительности или «снятия», «иного». То, что было проанализировано на примере внешнего восприятия, аналогичным образом значимо для всякого другого полагающе-мнящего (позиционального) сознания и его предметностей. Обнаруживается, следовательно, что негация не есть прежде всего дело предикативного суждения, но что она в своей первичной форме выступает уже в предпредикативной сфере рецептивного опыта. О каком бы роде предметностей ни шла речь, для негации всегда существенно наложение нового смысла на уже конституированный вместе с его вытеснением; и коррелятивно в ноэтическом отношении — образование второй апперцепции, которая лежит не рядом с первой, вытесненной, но над ней и с ней борется. Борется вера с верой, вера одного смыслового содержания и модуса созерцания с верой другого смыслового содержания в его модусе созерцания.

В нашем примере борьба состоит в своеобразном «снятии» антиципирующей интенции, ожидания — новой импрессией, для чего разочарование есть лишь другое выражение; и притом это снятие по определённому составному элементу, в то время как по остальному согласованность исполнения сохраняется. Непосредственно затронутое снятием, первично несущее характер «не», есть предметный момент красный и его антиципированное «сущий». Лишь в качестве следствия этого в вере зачёркивается сама вещь как субстрат притязаемого красного: «мыслимая» как всюду красная вещь не есть; эта же самая вещь, напротив, в том и том месте зелёная. После превращения, которое первоначально простое и нормальное восприятие претерпело в силу зачёркивания, мы в известном смысле снова имеем восприятие, подобное нормальному, поскольку идущее рука об руку с зачёркиванием смысловое превращение производит восприятие единого и сквозным образом согласованного смысла, в котором мы постоянно находим исполнение интенций: с введением «зелёный и вдавленный» всё снова сходится. Но отличие от прежнего состоит в том, что для сознания ретенционально сохраняется также система старой апперцепции восприятия, которая частично проникает новую. Эта старая ещё сознаётся, но в характере снятой. Можно также сказать, что старый смысл объявляется недействительным и под него подкладывается другой как действительный смысл. Это лишь другие выражения для негации и субституции нового исполняющего смысла вместо интендированного.

Итак, получается:

1. Негация предполагает здесь в изначальности нормальную изначальную конституцию предмета, которую мы обозначаем как нормальное восприятие, нормальное беспрепятственное осуществление интереса восприятия. Она должна быть, чтобы изначально могла быть модифицирована. Негация есть модификация сознания, которая сама по своему собственному существу объявляет себя таковой. Она всегда есть частичное зачёркивание на почве сохраняющейся при этом достоверности веры, в конечном счёте на почве универсальной веры в мир.

2. Изначальная конституция предмета восприятия совершается в интенциях (при внешнем восприятии — в апперцептивных схватываниях), которые по своему существу могут в любое время принять модификацию через разочарование протенциональной веры ожидания; эта модификация имеет место вместе с сущностно наступающим при этом наложением друг на друга противоположно направленных интенций.

b) Сознание сомнения и возможности.

Но не только изначальный феномен негации можно найти уже в предпредикативной сфере; также и так называемые модальности суждения, составляющие ядро традиционной формальной логики, имеют своё происхождение и своё основание в событиях предпредикативного опыта. Не всегда должно просто дойти до гладкого разрыва нормально протекающего восприятия, до гладкого разочарования одной из принадлежащих к нему интенций ожидания. Вместо простого зачёркивания может наступить и простое становление сомнительным, причём не просто так зачёркивается прежде просто значимая апперцепция восприятия. Сомнение представляет собой переходный модус к отрицающему снятию, который, однако, может выступать и как длящееся состояние. Мы видим, например, в витрине фигуру, которую сначала принимаем за действительного человека, например, служащего, занятого там. Но затем мы становимся колеблющимися, не есть ли это просто манекен. Сомнение при ближайшем рассмотрении может разрешиться в ту или другую сторону; но может и на время сохраниться состояние парения сомнения — человек или кукла. При этом накладываются друг на друга две апперцепции восприятия; одна держится в нормально протекшем восприятии, с которого мы начали; некоторое время мы видели там человека, согласованно и неоспоримо, как и другие вещи окружения. Это были нормальные, отчасти исполненные, отчасти неисполненные интенции, в непрерывной последовательности процесса восприятия нормально исполнявшиеся без всякого противоборства, без всякого разрыва. Но затем наступает не гладкий разрыв в форме решительного разочарования, то есть не противоборство интенции ожидания с новым наступающим явлением восприятия с зачёркиванием первой; напротив, теперь вдруг полное, конкретное содержание собственного явления получает накладывающееся на него второе содержание: визуальное явление, исполненная цветностью пространственная Gestalt, было прежде снабжено ореолом апперцептивных интенций, дававших смысл «человеческое тело» и вообще «человек»; теперь на него накладывается смысл «одетая кукла». В собственно видимом ничего не меняется, да и вообще ещё больше общего; с обеих сторон совместно апперципированы одежда, волосы и т. п., но один раз — плоть и кровь, другой раз — например, раскрашенное дерево. Один и тот же состав данных ощущения есть общая основа двух наложенных друг на друга апперцепций. Ни одна из них во время сомнения не зачёркнута; они стоят во взаимной борьбе, каждая имеет, так сказать, свою силу, мотивирована прежним положением восприятия и его интенциональным содержанием, как бы требуется. Но требование стоит против требования, одно оспаривает другое и испытывает от него то же самое. В сомнении остаётся нерешённая борьба. Поскольку пустые горизонты конституируют предметность лишь вместе с совместно наглядным ядром, то мы имеем здесь расхождение первоначального нормального восприятия, которое конституировало лишь один смысл в согласованности, так сказать, в двойное восприятие. Это два восприятия, проникающие друг друга в силу общего ядерного содержания. И всё же, собственно, не два, ибо их противоборство означает также известное взаимное вытеснение. Овладевает одна апперцепция общим наглядным ядром, актуализируется — и мы видим, например, человека. Но вторая апперцепция, направленная на куклу, не стала ничем; она оттеснена, выведена из действия. Затем, например, выпрыгивает апперцепция куклы; мы видим куклу, и тогда апперцепция человека есть выведенная из функции, оттеснённая.

Удвоение, следовательно, не есть действительно удвоение восприятий, хотя основной характер восприятия, сознание телесности, имеет место с обеих сторон. Если апперцепция человека перескакивает в апперцепцию куклы, то сначала человек стоит в телесности, а в другой раз — кукла. Но в истине ни то ни другое не стоит так, как человек стоял до начала сомнения. Очевидно, модус сознания изменён, хотя предметный смысл и его способ явления по-прежнему имеют модус телесности. Тем не менее модус веры, соответственно бытия, существенно изменён; способ, каким телесно являющееся сознаётся, стал другим. Вместо того чтобы, как в нормальном, односмысленно и одновременно согласованно протекающем восприятии, сознаваться как просто-наличествующее, оно теперь сознаётся как сомнительное, как сомненное, как спорное: оспариваемое другим, телесно данным другой фазы восприятия, проникающимся с ним в противоборстве.

Можно выразить это и так: сознание, которое оригинарно, телесно делает сознаваемым, имеет не только модус телесности, отличающий его от репродуцирующего сознания и пустого сознания, которые не делают сознаваемым тот же предметный смысл в телесности, но имеет и изменчивый модус бытия или значимости. Первоначальное, нормальное восприятие имеет первичный модус сущее, значимое просто; это просто-напросто наивная достоверность; являющийся предмет стоит в неоспоренной и неразорванной достоверности. Неоспоренность указывает на возможные оспаривания или даже разрывы, именно на такие, как теперь описанные, с которыми в становлении двойственным совершается преобразование модуса значимости. В сомнении обе борющиеся друг с другом телесности имеют одинаковый модус значимости «вопросно», и каждое вопросное есть именно оспариваемое, оспариваемое другим.

Но всё это значимо не только для мгновенного положения восприятия в теперешней фазе, но также, как при негации, и здесь по существу противоборство действует обратно на уже протёкшие фазы. И в них односмысленное сознание распадается на многосмысленное: то есть становление двойственным с его апперцептивным наложением продолжается в ретенциональное сознание. Если мы затем осуществляем эксплицитное воспроизведение отрезка восприятия, предшествовавшего сомнению, то он теперь уже не дан в своей односмысленности, как любое другое воспоминание, но принял то же удвоение; всюду над апперцепцией человека наложена апперцепция куклы. То же значимо для воспоминания. В силу обратного излучения в ретенцию и тем самым в эксплицирующее воспоминание и в нём совершается модализация. Конечно, мы при этом имеем в виду лишь отрезки прошлого для того же самого, что теперь ещё продолжается как телесно присутствующее. В то время как нормальное воспоминание, через то что оно есть репродукция нормального восприятия, делает репродуцированное сознаваемым в нормальном модусе значимости достоверности как достоверно сущее, воспоминание, затронутое тем обратным излучением двойственности, предлагает изменённый модус значимости «вопросно», вопросно, так или так было, было как человек или как кукла.

И в этом случае становления сомнительным, так же как при негации, наличествует торможение в ходе исполнения тенденциозного интереса восприятия. Хотя и не доходит до торможения тенденций восприятия в форме гладкого разочарования, как при негации, но всё же не доходит и до согласованного удовлетворения и исполнения принадлежащих восприятию интенций ожидания. Их ход и тем самым удовлетворение интереса заторможены таким образом, что Я, следуя влечению аффекций, не приходит к простой достоверности, но и не к зачёркиванию достоверности, но, так сказать, влечётся туда и сюда между склонностями веры, не будучи в состоянии в случае сомнения решиться на одну. Оно колеблется между апперцепцией человек или кукла. Принадлежащие восприятию предваряющие интенции ожидания дают не однозначное, но двузначное предуказание. Это ведёт к противоборству со стороны сознания со склонностью веры для каждой стороны. А именно: актуализируя для себя мотивации, идущие в одну сторону, к апперцепции как «человек», Я следует туда идущему согласованному требованию. Отдаваясь ему, так сказать, исключительно, и оставляя без действия говорящее за другую сторону «кукла», оно испытывает силу притяжения, склонность обратиться в достоверности. Но равным образом и при актуализации противоположных интенций.

Так модализируется нормальный я-акт восприятия с его простой достоверностью веры в актах, которые мы называем предположениями веры. В отношении ноэматической стороны, сознаваемых предметов, мы говорим также о предположении бытия. Это означает, что от предмета исходит аффекция, что он, как и его враждебный партнёр, предполагается Я как сущий и так-сущий. Это предполагаемое мы называем также (рассматривая вне отношения к Я) возможным; в этой борьбе склонностей веры, коррелятивно — предположений бытия, имеет своё происхождение понятие возможности. Возможное-бытие, возможность есть, следовательно, феномен, который так же, как негация, выступает уже в предпредикативной сфере и там наиболее изначально дома. В этом случае это проблематические возможности, которые находятся друг с другом в борьбе. Мы можем назвать их также вопросными возможностями. Ибо возникающая в сомнении интенция на решение одного из предполагаемых членов сомнения называется вопрошающей интенцией. Лишь там, где в игре находятся предположения и противоположения, за которые и против которых что-то говорит, может идти речь о вопросности. Наиболее характерное выражение для этого рода возможности — однако предполагаемая возможность.

Лишь в этом случае возможностей, за которые что-то говорит, может идти речь и о вероятности: для одной из двух сторон из всего положения восприятия может быть большей склонность веры, соответственно предположение бытия, для другой — меньшей: «вероятно, что это человек». За возможность того, что это человек, говорит больше. Вероятность обозначает, таким образом, вес, присущий предположениям бытия. Предполагаемое более или менее предполагаемо, и притом это значимо и при сравнении всех, возможно, многообразных проблематических возможностей, которые принадлежат к одной и той же борьбе и через неё синтетически связаны: ибо и противоборство, расщепление сознания на взаимное торможение создаёт единство; ноэматически это единство друг-против-друга, тем самым связанных друг с другом возможностей.

c) Проблематическая возможность и открытая возможность.

Своеобразие проблематической возможности, происходящей из положения сомнения, выступит ещё яснее, если мы противопоставим ей другой род возможности, который мы обозначаем как открытую возможность и появление которого также обосновано в структуре хода восприятия, и притом беспрепятственно, без разрыва протекающего хода восприятия. Правда, то, что интенционально предуказано в апперцептивном горизонте восприятия, не есть возможное, но достоверное. И всё же в таких предуказаниях всегда заключены возможности, да и объёмы многообразных возможностей. Предуказание, которое дано в восприятии вещи с передней стороны для невидимых сторон, есть неопределённо всеобщее. Эта всеобщность есть ноэтический характер пусто предуказывающего сознания и коррелятивно для предуказанного — характер его предметного смысла. Например, цвет вещной задней стороны не предуказан как совершенно определённый цвет, если вещь нам ещё неизвестна, и мы её уже точно не видели с другой стороны; «какой-то цвет» всё же предуказан, а возможно, и ещё больше. Если передняя сторона узорчатая, то мы будем ожидать и для задней стороны сквозной узор; если это равномерный цвет с разного рода пятнами, то, возможно, и пятна для задней стороны и т. п. Но неопределённость остаётся и там. Это предуказывание имеет теперь, как и все прочие интенции в нормальном восприятии, модус наивной достоверности; но оно имеет этот модус именно по тому, что делает сознаваемым, и так, с тем смыслом, с каким делает сознаваемым. Достоверен «какой-либо цвет вообще» или «цвет вообще, прерываемый пятнами» и т. п., то есть неопределённая всеобщность.