Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики

Нечто новое наступает, когда Я следует стимулу. Стимул интенционального объекта [3] в его направленности на Я притягивает последнее с более сильным или менее сильным влечением, и Я уступает. Градуальная тенденция связывает феномены — тенденция перехода интенционального объекта из статуса я-фона в статус я-противостоящего; превращение, которое коррелятивно (соотносительно) есть таково всего интенционального фонового переживания в переживание переднего плана: Я обращается к объекту. Само обращение есть сначала промежуточный процесс; поворачивание заканчивается бытием Я при объекте и его касающимся схватыванием. С этой уступкой Я наступила новая тенденция — тенденция, направленная от Я к объекту. Мы должны, следовательно, различать:

1. тенденцию до cogito (до «мыслю»), тенденцию как стимул (побуждение) интенционального фонового переживания с его различными степенями силы. Чем сильнее эта «аффекция» (воздействие), тем сильнее тенденция к отдаче [себя], к схватыванию. Как уже затронуто, эта тенденция имеет две стороны: a) вторжение в Я — влечение, которое оказывает данное на Я; b) от Я — тенденция к отдаче, влекомость, аффицированность (подверженность воздействию) самого Я. От этих тенденций до cogito отлично

2. обращение как следование тенденции, иначе говоря, превращение тенденционального (направленного) характера интенционального фонового переживания, через которое оно становится актуальным cogito. Я теперь обращено к объекту, от себя самого тенденционально направлено на него. Так, вообще говоря, всякое cogito, всякий специфический я-акт есть осуществляемое от Я стремление, которое имеет свои различные формы развёртывания (реализации). Оно может развёртываться беспрепятственно или с препятствием, совершеннее или менее совершенно, о чём нам вскоре предстоит подробно говорить.

И эта тенденция имеет различные степени силы напряжения. Я может быть уже более или менее живо и в различном темпе нарастания интенсивности — возможно, и при внезапном притоке интенсивности — влекомо к аффицирующему. Соответственно и род, и темп следования могут иметь подобные различия, не будучи, однако, этим одним определены. Я не обязано полностью предаваться сильному стимулу, и оно может входить в него с различной интенсивностью. Повышение аффективной силы хотя и необходимо обусловлено определёнными изменениями в способе воспринимаемой данности объекта — например, гудка, приближающегося к нам локомотива; но подобное само по себе не должно непременно вызывать обращение. Не обращают внимания на бурный (мощный) стимул, когда говорят с «важной» персоной; и даже когда на мгновение оказываются побеждёнными, это может быть лишь вторичным обращением, обращением попутно, или же лишь мгновенной увлечённостью и отвлечённостью, без «углублённого» внимания к нему.

Осуществление обращения есть то, что мы обозначаем как бодрствование Я. Говоря точнее, следует различать бодрствование как фактическое осуществление я-актов и бодрствование как потенциальность (возможность), как состояние способности-осуществлять-акты, которое образует предпосылку для их фактического осуществления. Пробуждение есть направление взгляда на что-то. Быть пробуждённым — значит претерпевать действенную аффекцию (воздействие); фон становится «живым», интенциональные объекты приходят оттуда к Я более или менее близко, тот или иной действенно влечёт Я к самому себе (к объекту). Я — при нём (при объекте), когда обращается.

Поскольку Я в обращении принимает то, что ему преддано через аффицирующие стимулы, мы можем здесь говорить о рецептивности (восприимчивости) Я.

Это феноменологически необходимое понятие рецептивности отнюдь не стоит в исключающей противоположности к активности Я, под каковым обозначением (рубрикой) надлежит понимать все специфически исходящие от я-полюса акты; напротив, рецептивность следует рассматривать как низшую ступень активности. Я допускает к себе входящее и принимает его. Так мы различаем, например, под обозначением (рубрикой) восприятия, с одной стороны, простое сознавание в первичных (изначально дающих) явлениях (которые представляют предметы в первичной телесности, самоличности). Таким образом нам каждый раз предстаёт целое поле восприятия — уже в чистой пассивности. С другой стороны, под обозначением восприятия стоит активное восприятие как активное схватывание предметов, которые выделяются в простирающемся за них поле восприятия. Так же мы можем иметь поле воспоминания и можем уже иметь его в чистой пассивности. Но опять же просто воспоминательное явление ещё не есть активно схватывающее и с являющимся (тем, «что нам приходит на ум») занимающееся припоминание. Очевидно, обычное понятие опыта (восприятия, припоминания и т. п.) подразумевает активный опыт, который затем развёртывается как эксплицирующий (разъясняющий, развёртывающий; ср. следующую главу).

§ 18. Внимание как тенденция Я.

Что специально касается области объективирующих переживаний, доксических, в которых нам, пусть и фоновым образом, сознаётся «сущее», то это в общем соответствующее доксическое обращение, которое обычно имеют в виду психологи под вниманием. Между тем кто, целиком преданный красоте картины, живёт в удовольствии от неё, а не в вере в бытие, в интенции на сущее, и равным образом кто в осуществлении деятельного действия целиком живёт в волевом осуществлении, называется в обычной жизни тоже «внимательным», внимательным к красоте, внимательным к своему деятельному событию на различных стадиях вплоть до завершённого произведения. Правда, здесь часто одно переходит в другое и переплетается: схватывание бытия в вере в бытие (соответственно, истолкование бытия, истолкование сущего, как оно есть) и оценивающее, соответственно деятельное действие; так, например, что доксическое делание обосновывает ремесленное, и последующее доксическое установление готовности, соответственно готового произведения, соединяется с практическим отставлением в сторону для будущего использования. Ясно также, что всякое не-доксическое обращение и продолжающееся занятие чем-то свободно оставляет изменение установки в доксическую, которая схватывает происходящие из той образования достижений как сущее и деятельно их истолковывает.

Вообще внимание, есть принадлежащее сущностной структуре специфического акта Я (я-акта в точном смысле слова) тенденцирование Я к интенциональному предмету, к постоянно в смене способа данности «являющемуся» единству, и притом как осуществляюще-тенденцирование. Начинающееся с обращением осуществление, точка вступления осуществления акта есть начало продолжающейся осуществляющей направленности Я на предмет. Начало предуказывает направление дальнейшего, синтетически единого (хотя, возможно, и многозначно продолжаемого) процесса осуществления, в котором фаза за фазой исполняется доставшаяся ему от вступления и прежних осуществлений тенденция, но одновременно тенденциозно продолжается и предуказывает на новые стадии исполнения. Так до «конца» или до прерывания, возможно, в форме «и так далее». Начало имеет, следовательно, интенциональный горизонт, оно указывает за свои пределы пустым образом, лишь в последующих реализациях становящимся наглядным; оно имплицитно отсылает к непрерывному синтетическому процессу (возможно, неопределённо — к какому-либо из направлений, которые надлежит избрать, многомерности возможных процессов), через который сквозным образом простирается непрерывно единая тенденция. Она имеет в протекании непрерывно преобразованные модусы исполнения, каждый с характером промежуточного исполнения, которое ещё горизонтно указывает на новые исполнения.

Ко всем интенциональным переживаниям принадлежит это сущностное различие в модусе тенденции: либо «в» переживании Я деятельно живёт, в нём направлено на интенциональную предметность, ею занято, либо же это не имеет места; причём в благоприятном случае от переживания — модус фонового переживания — соответственно от интенционального предмета в нём имеет место пробуждающее влечение к Я, пробуждающее раздражение с различной аффективной силой идёт к (в случае бодрствования уже иначе деятельному) Я.

§ 19. Опытная тенденция Я как «интерес» к испытываемому и её осуществление в «делании» Я.

Особый случай внимающих интенциональных переживаний, стоящих в осуществлении я-актов, суть доксические акты, направленные на сущее (в возможной модализации: возможно сущее, предположительно сущее, не сущее); среди них — созерцающие в различных модусах интенциональной непосредственности, соответственно опосредованности, в конечном счёте очевидные, дающие само сущее опыты (говоря совсем точно: доксические опыты, поскольку опыт и созерцание можно понимать так широко, что ими охватываются все роды актов и предметов). Когда мы в дальнейшем говорим о внимании, в особенности о восприятии и воспоминании, всегда имеются в виду доксические акты.

Как уже было сказано вообще, так и здесь: вступление обращения, внимания к сущему приводит в игру тенденциозное поведение, стремление. Это реализующее стремление, делающее в его различных формах прерывания или завершения. Начало акта восприятия с обращением есть хотя уже сознание бытия при самом объекте — восприятие ведь есть сознание схватывания объекта в его, так сказать, телесном присутствии. Но тенденция от Я со вступлением обращения ещё не пришла к своему завершению. Она хотя и направлена на объект, но сначала лишь прицеливающаяся на него. Мы можем сказать, что с ней пробудился интерес к предмету восприятия как сущему. Мы непрерывно направлены на него самого, мы осуществляем непрерывное сознание его испытывания. Сознание его наличного бытия есть при этом актуальная вера; в силу согласованности, в которой явления восприятия протекают в изначальной презентации, ретенции и протенции как согласованность непрерывного само-подтверждения, вера есть непрерывная достоверность веры, которая в этой изначальности предмета в его телесном настоящем уверена. Но в этой твёрдой направленности на предмет, в непрерывности его испытывания, заключается интенция, которая сверх данного и его мгновенного модуса данности тендирует к продолжающемуся plus ultra. Это не только продолжающееся сознавание, но продолжение-стремление к новому сознанию как интерес к обогащению предметного «самого», которое eo ipso наступает с продолжающимся схватыванием. Так тенденция обращения идёт дальше как тенденция к совершенному исполнению.

Аффицирующее сначала в неразличённом единстве привлекает взгляд Я на себя. Но это единство тотчас распадается на свои конституирующие моменты; они начинают выделяться; пока один находится в точке взгляда, другие как принадлежащие к предмету тематически втянуты в интенциональное единство его и оказывают как таковые свои раздражения. Так же со всем действительно данным пробуждены горизонты; например, когда я вижу покоящийся вещный предмет спереди, в горизонте сознаётся невидимая задняя сторона; тенденция, которая прицеливается на предмет, направлена теперь на то, чтобы сделать его доступным и с другой стороны. Лишь в этом обогащении данности, проникновении в единичности и становлении данным «со всех сторон» тенденция переходит из начального модуса прицеливания в модус достижения, который, в свою очередь, имеет свои различные ступени: несовершенные достижения, частичные, с компонентами неисполненного прицеливания.

Так тенденция осуществляется в многообразном «делании» Я. Она направлена на то, чтобы явление (представление), которое Я имеет о внешнем предмете, перевести в другие и снова другие «явления того же объекта». Она движется в замкнутой множественности «возможных явлений». Она постоянно стремится к новым изменениям явления, чтобы привести предмет к данности со всех сторон. Направлена она при этом на один идентичный объект, который «представляет» себя во всех явлениях, тот же предмет с этой стороны и с той стороны, вблизи и вдали; но тенденция направлена на то, чтобы нечто в как одного способа явления превратить в то же нечто в как других способов явления. Она направлена на «порождение» всё новых способов явления, которые мы можем назвать также «образами» — понятие образа, которое, конечно, не имеет ничего общего с отображением, но вполне употребительно в языке; так, когда говорят об образе, который составляют себе о вещи, подразумевая именно способ, каким её видят, каким она себя представляется.

В этом смысле всякий предмет внешнего восприятия дан в «образе», и он конституируется в синтетическом переходе от образа к образу, причём образы как образы (явления) того же самого приходят к синтетическому совпадению. Всякое восприятие, которое предлагает мне объект в этой ориентации, оставляет переходы в другие явления того же объекта, и притом в определённых группах явлений, практически открытыми; возможности перехода суть практические возможности, по крайней мере когда речь идёт об объекте, который дан как неизменно длящийся. Здесь есть, следовательно, свобода прохождения таким образом, что я двигаю глазами, двигаю головой, меняю положение тела, обхожу вокруг, направляя взгляд на объект, и т. д. Эти движения, которые принадлежат существу восприятия и служат тому, чтобы привести предмет восприятия по возможности со всех сторон к данности, мы называем кинестезами. Они суть осуществления тенденций восприятия, в известном смысле «деятельности», хотя и не произвольные действия. Я осуществляю тем самым (в общем) не произвольные акты. Непроизвольно я двигаю глазами и т. д., не «думая при этом о глазах». Соответствующие кинестезы имеют характер деятельных субъективных протеканий; с ними рука об руку, ими мотивированно, идёт протекание сменяющихся «принадлежащих» визуальных или тактильных «образов», в то время как предмет мне «дан» в покоящейся длительности или в своём изменении. Я, с одной стороны, рецептивен в отношении него, а с другой — всё же продуктивен. Наступление образов стоит «в моей власти»; я могу и прервать ряд, я могу, например, закрыть глаза. Но не в моей власти то, что, когда я даю кинестезам протекать, наступает другой образ; по отношению к нему я просто рецептивен: если я ввожу в игру эти и эти кинестезы по отношению к объекту, наступят эти и эти образы. Это значимо для покоя, как и для движения, для изменения, как и для неизменности.

Так восприятие, начинаясь с первого обращения Я, одушевлено тенденциями восприятия, тенденциями непрерывного перехода апперцепций в новые апперцепции, тенденциями проходить кинестетические множественности и тем приводить «образы» к протеканию. Настроен я при этом всегда на являющееся в образах, себя представляющее, и специально на эти или те его моменты, формы и т. п. Эта игра тенденций, тенденциозно регулируемое протекание мотивирующих кинестез, принадлежит сущностному составу внешнего восприятия. Всё это деятельные протекания, протекания тенденций, которые в ходе расслабляются.

При предыдущем описании предполагалось, что тенденции восприятия осуществляются после первого обращения и что это осуществление продолжается в свете обращения. Но объекты моего поля зрения могут, например, оказывать свои раздражения и развёртывать тенденции, которым я следую движениями глаз, без того чтобы я был внимательно обращён. Эти апперцептивные протекания как деятельные протекания возможны без обращения Я. С другой стороны, лишь обращение, соответственно осуществление апперцепций в обращении Я, в форме «я воспринимаю», делает то, что объект есть мой объект, объект моего созерцания, и что само созерцание, прохождение кинестез, мотивированное протекание явлений есть моё прохождение, моё созерцание предметного сквозь образы. В cogito живёт Я, и это даёт всему содержанию cogito его особое я-отношение. Обращение само охарактеризовано как «я делаю», и равным образом блуждание лучей внимающего взгляда, взгляда в модусе обращения, есть «я делаю». Различается, следовательно:

1. делание, которое не есть «я-делаю», делание до обращения;

2. я-делаю, которое, однако, как сказано, тоже не должно заключать в себе ничего от произвольного действия: непроизвольно я двигаю глазами, в то время как внимательно обращён к предмету.

§ 20. Более узкое и более широкое понятие интереса.

Мы говорили также об интересе, который пробудился с обращением к предмету. Теперь обнаруживается, что этот интерес ещё не имеет ничего общего со специфическим волевым актом. Это не интерес, который производил бы из себя нечто вроде намерений и волевых действий. Это лишь момент стремления, принадлежащий существу нормального восприятия. То, что мы при этом говорим об интересе, имеет своё основание в том, что с этим стремлением рука об руку идёт чувство, и притом положительное чувство, которое, однако, не следует смешивать с чувством удовольствия от предмета. Может, правда, быть и так, что сам предмет затрагивает наше чувство, что он нам ценен и что мы поэтому обращаемся к нему и задерживаемся при нём. Но столь же хорошо может быть, что он есть неценность и именно своей отвратительностью пробуждает наш интерес. Так чувство, принадлежащее интересу, есть совершенно своеобразно направленное. В любом случае — мотивируется ли наше обращение ценностью предмета или его неценностью, которую мы в нём ощущаем, — необходимо, как только мы его схватываем, его чувственное содержание обогатится, отчасти через его простое наглядное продолжение в восприятии, отчасти через происходящее при этом пробуждение его тёмных горизонтов, соотнесённых с возможностями и ожиданиями всё новых обогащений. С этим связывается собственное чувство удовлетворения от этого обогащения, и в отношении этого горизонта расширяющегося и возрастающего обогащения — стремление «всё ближе подходить» к предмету, всё совершеннее присваивать себе его самость. На более высокой ступени это стремление может затем принять форму собственно воли, воли к познанию, с намеренными целеполаганиями и т. п. Но это здесь, где мы находимся в сфере простого восприятия и примыкающего к нему углублённого рассмотрения, ещё не идёт в расчёт.

От развитого здесь понятия интереса следует отличать другое, более широкое. Это стремление входить в предмет и удовлетворение от обогащения его самости наступает не тогда, когда я предмету просто вообще обращён, но лишь тогда, когда я обращён к нему в специфическом смысле темы. Тема в этом точном смысле и предмет я-обращения не всегда совпадают. Я могу тематически быть занят чем-то, например, научной работой, и буду при этом отвлечён шумом с улицы. Он вторгается в меня, и я на мгновение обращаюсь к нему. Тем не менее моя прежняя тема этим не оставлена, но лишь на мгновение отступила в фон. Она остаётся при этом моей темой, к которой я, когда помеха минует, тотчас возвращаюсь. В отношении этого можно образовать более широкое понятие интереса, соответственно актов интереса. Под такими тогда понимаются не только те, в которых я тематически обращён к предмету, например, воспринимая и затем углублённо рассматривая, но вообще всякий акт — будь то преходящего или длящегося — я-обращения, соприсутствия (inter-esse) Я.

§ 21. Торможение тенденций и происхождение модализаций достоверности.

Вернёмся теперь снова к интересу в первом и собственном смысле. В осуществлении своего тенденциозного продолжения-стремления к всё новым способам данности того же предмета возникает конкретное восприятие. Эти тенденции могут осуществляться беспрепятственно или с препятствием.

Это означает следующее: тенденции суть не просто слепое продолжение-стремление к всё новым способам данности предмета, но они идут рука об руку с интенциями ожидания, с протенциональными ожиданиями, которые относятся к тому, что в дальнейшем ходе воспринимающего рассмотрения придёт от предмета к данности, — ожиданиями, например, относительно ещё не видимой задней стороны. Так каждая фаза восприятия есть система лучей актуальных и потенциальных интенций ожидания. В нормальном случае восприятия, в беспрепятственном непрерывном протекании фаз, в обычно просто так называемом восприятии, имеет место непрерывный процесс актуализирующего возбуждения, затем постоянного исполнения ожиданий, причём исполнение одновременно всегда есть и ближайшее определение предмета. Удовлетворение интереса, исполнение тенденций в продолжении-стремлении от фазы восприятия к фазе восприятия, от способа данности к способу данности предмета, есть вместе с тем исполнение интенций ожидания. Это нормальный случай беспрепятственного протекания интенций; предмет тогда стоит перед нами в простой достоверности веры как сущий и так-сущий.

Противоположный случай — тот, что тенденции тормозятся. Тогда дело останавливается, например, на одном образе предмета. Он приходит к данности не со всех сторон, но лишь «с этой стороны». Тогда восприятие прерывается — либо потому, что предмет исчезает из поля восприятия или заслоняется другим, выдвигающимся перед ним, либо потому, что он хотя и продолжает воспринимаемо стоять перед нами, но заявляет о себе другой, более сильный интерес, дающий повод к иному тематическому занятию и вытесняющий интерес к предмету, без того чтобы дело дошло до полного осуществления и исполнения его тенденции. Интерес остаётся более или менее неудовлетворённым.

a) Происхождение негации.

Но и иным образом могут вступать торможения в ход исполнения тенденций: интерес восприятия к предмету может продолжаться; он продолжает рассматриваться, продолжает быть данным так, что может быть рассматриваем. Однако вместо исполнения интенций ожидания наступает разочарование. Например, видится равномерно красный шар; на протяжении некоторого отрезка ход восприятия протекал так, что это схватывание согласованно исполнялось. Но вот в ходе восприятия постепенно показывается часть прежде невидимой задней стороны, и вопреки первоначальному предуказанию, которое гласит «равномерно красный, равномерно шаровидный», наступает разочаровывающее ожидание сознание иного: «не красный, а зелёный», «не шаровидный, а вдавленный». При этом, однако, при всех обстоятельствах, чтобы ещё могло сохраниться единство интенционального процесса, предполагается известная мера сквозного исполнения. Коррелятивно: известное единство предметного смысла должно удержаться сквозь протекание сменяющихся явлений. Лишь так мы в ходе переживания с его явлениями имеем согласованность сознания, единую, все фазы охватывающую интенциональность, здесь — единство сознания восприятия об этом предмете и единство тенденциозной направленности на рассмотрение этого предмета. Единая смысловая рамка удерживается, следовательно, в непрерывном исполнении; затронута лишь часть предуказывающей интенции ожидания, именно относящаяся к соответствующему участку поверхности, и соответствующая часть предметного смысла (мнимого предмета как такового) получает характер «не так, а иначе». При этом наступает противоборство между ещё живыми интенциями и смысловыми содержаниями, выступающими в новоучреждённой оригинальности. Но не только противоборство: вновь конституированный предметный смысл в его телесности как бы выбивает своего противника из седла; покрывая его, лишь пусто предожидавшегося, своей телесной полнотой, он одолевает его. Новый предметный смысл «зелёный» в его импрессиональной исполняющей силе имеет достоверность в первичной силе, которая одолевает достоверность предожидания как красного-сущего. Как одолённая, она теперь ещё сознаётся, но с характером «недействительного». С другой стороны, «зелёный» встраивается в остальную смысловую рамку. «Зелёный и вдавленный», выступающее в новой фазе восприятия, и весь аспект вещи с соответствующей стороны продолжает предшествующий ряд явлений, ретенционально ещё сознаваемый, по смыслу в согласованном ходе.

Правда, при этом происходит известное удвоение во всём смысловом содержании восприятия: как ожидаемое новое и «иное» покрывает и делает недействительным протенционально предуказанный в прежнем ходе восприятия смысл «красный и шаровидный», так соответственно происходит и обратно — во всём прежнем ряду. То есть смысл восприятия меняется не только в мгновенном новом отрезке восприятия; ноэматическое превращение излучается в форме обратного зачёркивания назад в ретенциональную сферу и преобразует её смысловое достижение, происходящее из прежних фаз восприятия. Прежняя апперцепция, которая была настроена на последовательно продолжающееся «красный и равномерно круглый», имплицитно «перетолковывается» в «с одной стороны зелёный и вдавленный». По существу в этом заключается, что если бы мы сделали наглядными ретенциональные составы, то есть ещё свежий сознаваемый, но ставший совершенно тёмным ряд явлений, в эксплицитном воспоминании, мы нашли бы во всех его горизонтах не только старое предуказание в старой структуре ожидания и исполнения, как оно тогда было изначально мотивировано, но над ним наложенное соответственно преобразованное предуказание, которое теперь сквозным образом указывает на «зелёный и вдавленный»; и притом таким образом, который характеризует противоборствующие с ним моменты старого предуказания как недействительные. Поскольку же эти смысловые моменты суть лишь моменты единого и в твёрдом единстве организованного смысла, весь смысл ряда явлений модально изменён и одновременно удвоен. Ибо старый смысл ещё сознаётся, но покрыт новым и зачёркнут по соответствующим моментам.