Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики

К этим вопросам ведёт традиционное определение суждения. Сверх того, однако, остаются открытыми ещё другие вопросы, на которые на нашем пути прояснения происхождения традиционно предданного как суждение нельзя ответить без дальнейшего, но ответ на которые был бы уже делом размежевания со всей традицией, что вышло бы за рамки настоящего исследования. Тем не менее пусть будут намечены некоторые из проблем, о которых здесь идёт речь. Со времён Аристотеля считается твёрдо установленным, что основная схема суждения есть копулятивное суждение, которое надлежит приводить к основной форме S есть p. Всякое суждение иного состава, например, форма глагольного предложения, согласно этому взгляду может быть без изменения логического смысла преобразовано в форму копулятивной связи: например, «человек идёт» логически равнозначно «человек есть идущий». «Есть» как часть ῥῆμα, в котором всегда «обозначается также и время», стоит в этом наравне с глаголом[6]. Итак, необходимо точное усмотрение того, что происходит в этой копулятивной связи, какова природа существа и происхождения копулятивного предикативного суждения, прежде чем можно будет занять позицию по вопросу о том, действительно ли эта преобразуемость имеет право на существование и является ли различие лишь различием языковой формы, не указывающим на какое-либо различие логического смыслового достижения. Если же последнее всё-таки имеет место, то возникла бы проблема, как относятся друг к другу обе формы — копулятивное предложение, с одной стороны, и глагольное предложение, с другой: являются ли они равноизначальными смысловыми достижениями, или одна из них, и какая именно, является более изначальной? Итак, действительно ли в смысле традиции копулятивная форма S есть p представляет основную схему суждения? Далее, вопрос об изначальности этой схемы следовало бы поставить также и в отношении того факта, что в ней с самоочевидностью субъект полагается в форме третьего лица. В этом заключена предпосылка, что первое и второе лицо, суждение в форме «я есмь…», «ты еси…» не выражает логического смыслового достижения, которое отличалось бы от выраженного в предпочтительной основной схеме «оно есть…», — предпосылка, которая также ещё нуждается в проверке и которая вновь показала бы вопрос об изначальности традиционной основной схемы S есть p в новом свете.

§ 3. Двусторонность логической тематики. Проблема очевидности как исходный пункт субъективно направленных вопрошаний и её перескакивание в традиции.

Суждение, с которым связаны все эти вопросы, прежде всего преддано логику в его языковом оформлении как повествовательное предложение, и притом, как своего рода объективное образование, как нечто, что он, подобно другому сущему, может исследовать в отношении его форм и способов отношения. Познание со своими «логическими» способами действия всегда уже совершило свою работу, когда мы логически рефлектируем; мы всегда уже выносили суждения, образовывали понятия, делали выводы, которые теперь суть наше достояние познания, как таковое нам предданы. Это значит: интерес, который начинающий логик имеет к этим образованиям, есть не просто интерес к каким-либо образованиям определённой формы, но интерес к образованиям, которые притязают на то, чтобы быть осадком познаний. Суждения, которые он исследует в отношении их форм, выступают как притязающие познания. В этом заключается: до всякой логической рефлексии уже существует знание о различии между суждениями, которые суть действительное познание, которым присуща истина, и такими, которые суть лишь мнимое, лишь притязающее познание. До всякой логической рефлексии мы уже знаем о различиях истинного суждения от сперва мнимо истинного и впоследствии, возможно, оказывающегося ложным, правильного вывода от ошибочного и т. д.

Если же логик действительно направлен на логику в всеобъемлющем и серьёзном смысле, то его интерес поэтому направлен на законы формообразования суждений — принципы и правила формальной логики — не как на простые правила игры, но как на такие, которым должно удовлетворять формообразование, если через него вообще должно стать возможным познание [7]. Они значимы для суждений чисто по их форме, совершенно независимо от материального содержания того, что вкладывается в пустую форму как предмет суждения, субстрат суждения. Так они заключают в себе, так сказать, лишь негативные условия возможной истины; суждение, которое против них грешит, никогда не может иметь своим результатом истину, или, субъективно говоря, очевидность; оно не может быть очевидным суждением. Но, с другой стороны, даже если оно удовлетворяет требованиям этих законов, оно ещё не обязательно достигло своей цели — истины. Это усмотрение принуждает к вопросу о том, что сверх формальных условий возможной истины должно ещё прибавиться, чтобы познавательная деятельность достигла своей цели. Эти дальнейшие условия лежат на субъективной стороне и касаются субъективных характеров усматриваемости, очевидности и субъективных условий их достижения. Через тот факт, что суждения выступают как притязающие познания, но многое из того, что выдаёт себя за познание, впоследствии оказывается обманом, и через вытекающую отсюда необходимость критики суждений на их истинность, — логике изначально предуказана, правда, никогда не постигнутая традицией в её более глубоком смысле, двусторонность её проблематики: с одной стороны, вопрос о формообразованиях и их закономерностях, с другой — о субъективных условиях достижения очевидности. Здесь речь идёт о суждении как субъективной деятельности и о субъективных процессах, в которых образования в своём выступлении обнаруживают себя то как очевидные, то как неочевидные. Взгляд тем самым направлен на суждение как достижение сознания, в котором образования со всем их притязанием быть выражением познаний возникают, — область проблем, которую традиционная логика отнюдь не поставила, как это было бы необходимо, в центр своих рассмотрений, но которую она полагала возможным предоставить психологии. Тем самым от традиции кажется предуказанным, что вопрос о происхождении, относящийся к суждению и логическому вообще, не может иметь иного смысла, кроме смысла субъективного обратного вопрошания в стиле генетической психологии. Если же мы отказываемся характеризовать нашу генетическую постановку проблемы как психологическую, более того, явно противопоставляем её психологическому вопросу о происхождении в обычном смысле, то это требует особого оправдания, которое одновременно позволит выступить своеобразию проводимых здесь анализов происхождения.

Предвосхищая, здесь пока следует сказать лишь следующее. Генетическая психология суждения в обычном смысле от нашего предприятия феноменологического прояснения происхождения суждения и затем феноменологической генеалогии логики вообще отделена с самого начала тем, что проблемы очевидности, которые ведь составляют естественный исходный пункт всякого субъективного обратного вопрошания относительно логических образований, никогда не были традицией серьёзно поняты и восприняты как проблемы. Заранее полагали, что знают, что такое очевидность; на идеале абсолютного, аподиктически достоверного познания полагали возможным измерять всякое познание и не приходили к мысли, что этот идеал познания, а тем самым и познания самого логика, которые ведь притязают на эту аподиктичность, в свою очередь, могли бы нуждаться в оправдании и обосновании происхождения. Так психологические усилия никогда не были направлены на саму очевидность — ни на очевидность просто судящего, ни на (аподиктическую) очевидность логика, касающуюся формальных закономерностей суждения; они не ставили очевидность под вопрос как проблему, но относились лишь к достижению очевидности, к избежанию ошибки через ясность и отчётливость мышления и т. п., чем логика многократно была заклеймена как психологистически определённая технология правильного мышления. Предстоит показать, что направление всякого субъективного обратного вопрошания в эти колеи не было простой случайностью, но что из глубоко лежащих оснований в горизонте психологической проблематики в принципе не могли возникнуть собственные и подлинные проблемы очевидности.

Для этого мы сначала попытаемся составить себе картину рода этих проблем (§§ 5, 6), чтобы лишь затем, ретроспективно, отдать себе отчёт о своеобразии метода, которому надлежит следовать при их решении, и о его дальности действия (§§ 7—10), а также о том, что принципиально отличает его от психологического генетического метода, и об основаниях, почему последний не мог овладеть этими проблемами (§ 11).

§ 4. Ступени проблемы очевидности. Предметная очевидность как предварительное условие возможного очевидного суждения.

Судящая деятельность при нашем субъективном обратном вопрошании принимается в расчёт как такая, которая служит стремлению к познанию. Познание чего? Говоря совсем обще, познание того, что есть, сущего. Если стремление к познанию должно направляться на сущее, на то, чтобы высказывать о нём, судя, что оно есть и как оно есть, то сущее должно быть уже преддано. И поскольку суждение нуждается в «подлежащем», о котором оно судит, в предмете-о-котором, то сущее должно быть преддано так, чтобы оно могло стать предметом суждения. Где бы ни вступала в игру судящая деятельность, где бы ни вступала в игру мыслительная деятельность всякого рода, явно или неявно, уже должны быть представлены предметы — пусто представлены или наглядно даны в самоданности; всякое мышление предполагает предданные предметы. Но если оно как судящая деятельность действительно должно привести к своей цели, к познанию, то есть если суждения должны быть очевидными суждениями, то недостаточно, чтобы каким-либо образом были предданы какие-либо предметы, и чтобы суждение направлялось на них, удовлетворяя при этом лишь правилам и принципам, предуказанным логикой в отношении его формы. Напротив, успех познавательного достижения предъявляет свои требования также и к способу предданности самих предметов в содержательном отношении. Они, со своей стороны, должны быть предданы так, чтобы их данность сама по себе делала возможным познание, то есть очевидное суждение. Они сами должны быть даны очевидно, как они сами.

Речь об очевидности, об очевидной данности означает здесь, следовательно, не что иное, как самоданность, тот способ, каким предмет в его данности может быть охарактеризован со стороны сознания как «сам наличествующий», «во плоти наличествующий» — в противоположность его простому воспроизведению в представлении, пустому, лишь указующему представлению о нём. Например, предмет внешнего восприятия дан очевидно, как «он сам», именно в действительном восприятии, в противоположность простому воспроизведению в представлении о нём — вспоминающем, фантазирующем и т. п. Очевидным мы обозначаем, таким образом, всякое сознание, которое в отношении своего предмета охарактеризовано как дающее его самого, без вопроса о том, адекватна ли эта самоданность или нет. Тем самым мы отклоняемся от обычного употребления слова «очевидность», которое, как правило, используется в случаях, правильно описываемых как случаи адекватной данности, а с другой стороны — аподиктического усмотрения. И такой способ данности охарактеризован как самоданность, а именно идеальностей, всеобщих истин. Но каждый род предметов имеет свой способ самоданности = очевидности; и не для каждого, например, не для пространственно-вещных предметов внешнего восприятия, возможна аподиктическая очевидность. Тем не менее и они имеют свой способ изначальной самоданности и тем самым свой способ очевидности.

В такой «очевидной» данности предмета при известных обстоятельствах может не заключаться ничего от предикативного оформления. Предмет как возможный субстрат суждения может быть дан очевидно, без того чтобы он должен был быть судимым в предикативном суждении. Но очевидное предикативное суждение о нём невозможно без того, чтобы он сам был дан очевидно. Это сначала не содержит ничего странного для суждений на основе опыта; более того, здесь, кажется, указанием на обоснованность предикативной очевидности в предпредикативной высказана лишь самоочевидность. Однако возвращение к предметной, предпредикативной очевидности получает свой вес и своё полное значение лишь с установлением того, что это отношение обоснования касается не только суждений на основе опыта, но всякого возможного очевидного предикативного суждения вообще, а тем самым и суждений самого логика с их аподиктическими очевидностями, которые ведь притязают на значимость «в себе» и безотносительно к их возможному применению к определённой области субстратов. Предстоит показать, что и они не имеют своим содержанием свободно парящих «истин в себе», но что в своей области применения они соотнесены с «миром» субстратов и что они тем самым в конечном счёте отсылают обратно к условиям возможной предметной очевидности, в которой даны эти субстраты (ср. § 9). Она есть изначальная очевидность, то есть та, которая должна наличествовать, если должно быть возможно очевидное предикативное суждение. То, что делает готовые наличные повествовательные предложения приобретениями познания и обосновывает их притязание на познание, — это нельзя усмотреть в них самих. Для этого требуется возвращение к способу предданности предметов суждения, к их самоданности или несамоданности, как к условию возможности успешного познавательного достижения, которое поставлено перед всяким, даже ещё столь безупречным в его логически-формальном качестве суждением и связью суждений (например, выводом).

Так для проблематики очевидности получаются две ступени вопросов: одна касается очевидности самих предданных предметов, соответственно их условий в предданности, другая — очевидного предикативного суждения, совершающегося на основе очевидности предметов.

Формальная логика не спрашивает об этих различиях в способе предданности предметов. Она спрашивает только об условиях очевидного суждения, но не об условиях очевидной данности предметов суждения. Она не вступает на первую из двух ступеней возможных направлений вопрошания, равно как и психология с её субъективными обратными вопросами не вступала на неё до сих пор. Но для феноменологического прояснения генезиса суждения это обратное вопрошание необходимо; оно впервые делает видимым то, что должно прибавиться сверх исполнения формально-логических условий возможной очевидности, чтобы суждение как деятельность, по своему существу направленная на познание, на очевидность, действительно могло достичь своей цели. Для него вопрос об очевидной данности предметов суждения, содержаний мысли, как предпосылки всякой очевидности суждения — как очевидности просто судящего, так и очевидностей самого логика, касающихся формальных закономерностей этого суждения, — имеет преимущество. Предметная очевидность есть более изначальная, ибо впервые делающая возможной очевидность суждения, и прояснение происхождения предикативного суждения должно прослеживать, как на предметной очевидности надстраивается очевидное предикативное суждение; и прежде всего для примитивнейших достижений предикативного суждения.

§ 5. Возвращение от очевидности суждения к предметной очевидности.

а) Простое суждение как интенциональная модификация очевидного суждения.

Но противопоставление предметной очевидности, очевидности данности субстратов суждения, и очевидности суждения само по себе в этой всеобщности ещё недостаточно, чтобы понять, где следует искать такую изначальную очевидность, какого она рода и каков собственно смысл этой изначальности. Для этого требуется возвращение в несколько ступеней, чтобы действительно достичь последне-изначальных предметных очевидностей, которые затем должны образовать необходимый исходный пункт для всякого прояснения происхождения суждения.

Сначала нам ведь предданы высказывания, образования как притязающие познания. Пока мы остаёмся при рассмотрении суждений в отношении их простой формы, они предданы нам в равной изначальности, идёт ли речь при этом о действительном познании или о лишь притязающем, о простых суждениях, и притом в гораздо большей мере о простых суждениях. Даже в мифических первых началах познания многообразнейшее суждение всякой формы идёт рука об руку с действительно познающим суждением, далеко превосходя его по полноте. Но как только мы спрашиваем об этом многообразно предданном суждении разнообразнейшей формы по различию очевидности, действительного познания, и неочевидности, лишь притязающего познания, простого суждения, — уже недостаточно рассматривать предданные суждения лишь в отношении их формы, лишь прочитывая их и понимая вслед за ними, действительно судя, судить вслед; но мы должны, сверх того, воспроизвести их в отношении актов познания, в которых они стали как изначальные результаты познания и могут каждый раз в повторении стать новыми — стать как те же самые, которые уже стали и всё же в «снова» становятся изначально. Ища таким образом феноменологический генезис суждений в изначальности их порождения, мы обнаруживаем, что простое суждение есть интенциональная модификация познающего суждения. Изначально очевидно порождённое суждение, познание, которое однажды было изначально приобретено в усматриваемости, может ведь в любое время быть воспроизведено неусматривающим образом, хотя и с отчётливостью [8]. Подумаем, например, о первом понимающем воспроизведении математической теоремы и о её последующем «механическом» воспроизведении. Так в общем значимо, что, рассматриваемое само по себе, в каждом сознании-я должны были предшествовать познания — сначала познания низшей ступени, затем высшей, — чтобы в их Folge стали возможны простые суждения. Это не говорит, что простые суждения в каждом случае суть мнемические осадки тех же самых суждений как суждений познания — даже противоречивые внезапные мысли, в момент веры выступающие как суждения, суть интенциональные превращения предшествующих познаний, в какой бы интенциональной опосредованности это ни происходило. Так непосредственные суждения, мыслимые как стоящие в непосредственности познавательно называемого способа порождения, суть изначальнейшие в мире суждения, и притом сначала каждого отдельного субъекта суждения.

Здесь уже видно, в каком смысле речь будет идти о вопросах генезиса. Это не первый (исторический и в самом индивиде в соответствующем смысле исторический) генезис и не генезис познания во всяком смысле, но то порождение, через которое, как суждение, так и познание возникает в своей изначальной Gestalt, в Gestalt самоданности, — порождение, которое при произвольном повторении снова и снова даёт то же самое, то же самое познание. Познание, как и суждение, судимое как таковое, не есть реальный момент познающей деятельности, который при повторении того же самого был бы лишь снова и снова тем же самым, но есть нечто «имманентное» в таком смысле, что оно в повторении дано само как тождественное повторений. Одним словом, оно не реально или индивидуально имманентное, но ирреально имманентное, сверхвременное.

б) Опосредованные и непосредственные очевидности и необходимость возвращения к просто непосредственным познаниям.

Если мы таким образом внутри предданного нам многообразия суждений отделили очевидные, в изначальной очевидности в «снова» воспроизводимые, от неочевидных и не могущих быть приведёнными к очевидности, то всё ещё недостаточно выбрать из числа очевидных суждений любой пример, чтобы на нём изучить возникновение предикативной очевидности из предметной, предпредикативной очевидности. Напротив, и очевидные суждения стоят под противоположностью опосредованности и непосредственности. Опосредованные, например, заключение вывода, суть результаты обоснований, которые отсылают обратно к непосредственному познанию. Они действительно актуальны как познание лишь тогда, когда вся связь обоснования есть как синтетически единое единство актуального познания. Лишь в нём для самого опосредованно обоснованного возникает характер актуально присущего ему, но именно опосредованно присущего познания, так что опосредованные познания не могут быть порождены для себя с их характером познания. Следствие может быть приведено к очевидности (а это здесь означает: к очевидности истины, не к простой очевидности отчётливости) лишь тогда, когда и посылки могут быть приведены к очевидности и приводятся к ней. Так, следовательно, не произвольно, какого рода те очевидные суждения, которые мы должны привлечь, если хотим проследить обоснованность очевидности суждения в предметной очевидности. От опосредованных очевидностей суждения, опосредованных познаний не ведёт прямой путь к обосновывающим их предметным очевидностям, поскольку они сами, со своей стороны, ещё обоснованы в других, в непосредственных познаниях. Прежде чем мы сможем изучать формы опосредованных познаний и обоснований познания, мы должны, следовательно, сначала изучить формы непосредственных, простейших познаний, соответственно познавательных деятельностей. Они в генезисе познания, в формообразовании порождения познания суть изначальнейшие. Это значит: суть достижения, которые уже должны быть осуществлены, если должны стать возможными опосредованные. И они, очевидно, должны быть искомы в простых по их форме суждениях, то есть в таких, которые не обнаруживают себя уже через свою форму, например, форму следствия, как зависимые от других суждений в отношении их возможного обоснования и делания очевидными.

в) Непосредственные, «последние» суждения, соотнесённые с индивидами как последними, предметами-о-которых (последними субстратами).

Но и того недостаточно, чтобы мы возвращались к простым по их форме и непосредственным суждениям. Не всякое произвольное суждение такой простой формы может в равной мере служить тому, чтобы на нём проследить обоснованность очевидности суждения в предметной очевидности и понять, что собственно стоит под титулом предметной очевидности как проблема. Это касается способа предданности субстратов суждения. Но субстратом суждения, предметом-о-котором может стать всё и каждое, каждое нечто вообще; формальный характер логической аналитики состоит ведь как раз в том, что она не спрашивает о материальном качестве нечто, что для неё субстраты принимаются в расчёт лишь в отношении категориальной формы, которую они принимают в суждении (форма субъекта, форма предиката и т. п.), в остальном же остаются совершенно неопределёнными, символически обозначенными как то S, то p, что означает не что иное, как произвольно заполняемые пустые места. Например, форма категорического суждения и, ближе, атрибутивно определяющего ничего не говорит о том, содержат ли субстрат суждения и предикат суждения сами уже в своём ядре категориальные формы; субъект S, понятый как форма, специфицируется формально столь же хорошо через ещё неопределённый предмет S, как и через «S, которое есть a», «S, которое есть b» или «S, которое находится в отношении к Q» и т. п. Так и простые формы суждения, как «S есть p», при той неопределённости, в которой формализация оставляет термины, в индивидуации через действительные суждения оставляют открытым, действительно ли они суть формы, непосредственно восходящие к оформлению последних субстратов, или же они содержат на месте терминов уже предметы-о-которых, которые сами, со своей стороны, суть уже категориальные образования, и это значит такие, которые отсылают к предшествующему суждению, в котором им достались эти формообразования. Понятие предмета как нечто вообще, как возможного субстрата суждения вообще, следовательно, в той формальной пустоте, в которой его использует формальная логика, недостаточно, чтобы уже на нём позволить нам изучить то, что мы называем предметной очевидностью в противоположность очевидности суждения. Ибо такие категориальные оформления, например, атрибутивные, какие уже могут содержаться в предмете суждения, отсылают обратно (и как — это предстоит проследить позже) к более ранним суждениям, в которых изначально предикативно этому предмету был приписан этот атрибут, отсылают, следовательно, к очевидности, которая сама, со своей стороны, есть уже очевидность суждения. Если мы, следовательно, хотим достичь области, в которой возможно нечто вроде предметной очевидности в противоположность очевидности суждения и как её предпосылка, то мы должны внутри возможных предметов суждения, субстратов суждения самих ещё различать между такими, которые сами уже несут на себе осадки более раннего суждения с категориальными формами, и такими, которые суть действительно изначальные субстраты, впервые вступающие в суждение как субстраты предметы, последние субстраты. Только они могут быть теми, на которых можно показать, что есть изначальная предметная очевидность в противоположность очевидности суждения.

Что может означать очевидная данность в отношении последних субстратов? Формальная логика не может сказать о последнем субстрате ничего больше, кроме того, что он есть категориально ещё совершенно неоформленное нечто, субстрат, который ещё не вступил в суждение и не принял в нём оформления, который, таким образом, как он дан очевидно, как он сам, впервые становится субстратом суждения. В этом одновременно заключается, что такой субстрат может быть только индивидуальным предметом. Ибо всякая, даже примитивнейшая всеобщность и множественность уже отсылает к совместному охвату нескольких индивидов и тем самым к более или менее примитивной логической активности, в которой охваченные уже получили категориальное оформление, оформление всеобщности. Изначальные субстраты суть, следовательно, индивиды, индивидуальные предметы; и каждое мыслимое суждение имеет в конечном счёте отношение к индивидуальным предметам, хотя бы и многообразно опосредованное. Если его субстратами являются всеобщие предметности, то они ведь в конечном счёте сами, в свою очередь, отсылают обратно к схватыванию всеобщего, которое распространяется именно на множественность предданных индивидов. Это значимо в конце концов и для совершенно неопределённых, формально-аналитических всеобщностей; ибо истины, относящиеся к ним, суть именно истины для произвольно открытого объёма индивидуальных предметов, имеют к нему применение.