Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики

Но ещё больше. Не только общее схватывание как «предмет», «эксплицируемое вообще» с самого начала предуказано развитому сознанию, но и уже определённая типизация всех предметов. С каждым новым, (генетически говоря) впервые конституированным предметом навсегда предуказан новый тип предмета, по которому с самого начала схватываются другие подобные ему предметы. Так наше предданное окружение уже преддано как многообразно оформленное, оформленное по его региональным категориям и типизированное по многоразличным особенным родам, видам и т. п. Это значит, что аффицирующее в фоне и схваченное в первом активном постижении известно в гораздо более широком смысле, что оно уже в фоне пассивно схвачено не только как «предмет», испытуемое, эксплицируемое, но как вещь, как человек, как человеческое произведение и так в дальнейших особенностях. Оно имеет после этого свой пустой горизонт известной неизвестности, который следует описывать как универсальный горизонт «предмет» с особенными вписываниями или, вернее, предуказаниями — а именно для стиля подлежащей осуществлению экспликации с экспликатами соответствующего стиля. Этот горизонт тем самым всё же есть пустой, горизонт неопределённостей, неизвестностей как определимых, как подлежащих приведению к знанию и известности. Правда, иногда аффицирующее может быть лишено особой типизации, но по меньшей мере как объект, если оно есть чувственное данное, пространственный объект, оно схватывается, и притом само внутри всеобщей и совершенно необходимой формы «предмет вообще».

[1]: Ср. Logik, S. 181 ff.

[2]: О различии простого и обоснованного опыта ср. ниже § 12.

§ 9. Мир как горизонт всех возможных субстратов суждения. Обусловленный этим характер традиционной логики как логики мира

Как бы ни мыслились, таким образом, в формальной логике «термины» в суждениях, «S» и «p» и т. д., формализованно, всё же взаимозаменяемость того нечто, которое может быть вставлено в эти пустые места и которое, если суждения рассматриваются чисто в отношении их формы, может мыслиться совершенно произвольно в отношении своего что, имеет свою границу. Всё же не совсем свободно произвольно то, что здесь может быть вставлено, но остаётся никогда не ставшая явной предпосылка, что это нечто, которое вставляется, есть именно сущее, входящее в единство опыта, коррелятивно — в единство мира как целокупности испытуемого вообще, то есть не в единство лишь фактического опыта, но и всякого фантазийно возможного опыта: это сущее, если и не действительного, то всё же возможного мира. Следовательно, всё, что в свободном произволе может стать субстратом, предметом судящей деятельности, всё же имеет принадлежность друг другу, общую структуру, на основании которой только и может вообще дойти до осмысленных суждений. Оно связано тем, что оно вообще есть нечто, то есть тождественное в единстве нашего опыта и потому такое, что должно стать доступным в предметной очевидности в единстве нашего опыта[1]. Тем самым свободной вариабельности ядер положена граница, благодаря которой логика, без того чтобы это когда-либо нашло в ней выражение и было сделано видимым как её основная предпосылка, есть именно логика мира, мирски сущего[2]. Таким образом, сведение предикативной очевидности к очевидности предпредикативного опыта и доказательство генезиса предикативного суждения из предпредикативного мирового опыта не означает ограничения, которым ставилась бы под вопрос всеобщность образцового значения этого сведения; так, будто можно было бы возразить, что существуют ведь и предикативные суждения, которые не сводимы таким образом к предпредикативной очевидности опыта. Напротив, поскольку мы спрашиваем о генезисе традиционно предданного как логическое, мы тем самым действительно показали его генезис в универсальной всеобщности, потому что ведь молчаливая предпосылка этой традиционной логики состоит в том, что всё, что может вступить как субстрат в её суждения, есть такое, что принадлежит друг другу в единстве нашего опыта и потому сводимо к основному типу, типу сущего как мирски сущего, как универсальному стилю и инвариантной рамке, в которую всё должно укладываться.

Тем самым впервые становится вполне понятным то, что мы утверждали уже ранее (S. 12 f.), а именно что доказательство обоснованности предикативных очевидностей в предпредикативных представляет собой не просто генеалогию определённых видов предикаций и предикативных очевидностей, но генеалогию самой логики в фундаментальном фрагменте — потому что ведь все очевидности, и очевидности самого логика, имеют своё смысловое основание в условиях, которым подчинено возможное делание очевидным последних субстратов суждения.

О мироотнесённости традиционной логики и проблеме превосходящей её «последней логики» ср. там же § 92 a, S. 197 ff. и § 102, S.

§ 10. Возвращение к очевидности опыта как возвращение к жизненному миру. Разрушение идеализаций, скрывающих жизненный мир

На очевидностях опыта должны в конечном счёте обосновываться все предикативные очевидности. Задача прояснения происхождения предикативного суждения — доказать это отношение обоснования и проследить возникновение предпредикативных очевидностей из очевидностей опыта — после теперь достигнутого прояснения существа опыта оказывается задачей возвращения к миру, как он преддан в качестве универсальной почвы всех отдельных опытов, как мир опыта, непосредственно и до всех логических достижений. Возвращение к миру опыта есть возвращение к «жизненному миру», то есть к миру, в котором мы всегда уже живём и который образует почву для всякого познавательного достижения и для всякого научного определения. Теперь достигнутое усмотрение в существо опыта как мирового опыта позволит нам ответить на вопросы, касавшиеся смысла этого возвращения, на возражения, которые могут быть против него сделаны, и на методологическую характеристику этой генетической постановки вопроса как не-психологической.

Из уже сказанного следует, что в потоке нашего мирового опыта, как он соотнесён с всегда уже предданным миром, мы не найдём так вот запросто те искомые последне-изначальные очевидности опыта, то действительное первичное учреждение предпредикативной очевидности в надстраивании на совершенно изначальную, изначально учреждённую очевидность опыта. Для этого недостаточно просто вернуться от отдельных суждений, какие могут стоять перед нами как примеры, к способу предданности их субстратных предметов, как если бы от любого произвольного суждения как примера можно было бы без дальнейшего начать возвращение к последне-изначальной очевидности опыта. Напротив, чтобы представить себе структуру совершенно изначального приобретения познаний, мы должны всегда иметь в виду, в каком горизонте опыта неразрывно стоит каждое такое опытное достижение.

Мир, в котором мы живём и в котором мы познавательно-судяще действуем, из которого нас аффицирует всё, что становится субстратом возможных суждений, всегда уже преддан нам как пронизанный осадком логических достижений; он никогда не дан нам иначе, как мир, в котором мы или другие, чей опытный приобретение мы перенимаем через сообщение, обучение, традицию, уже логически судяще, познавательно действовали. И это относится не только к типически определённому смыслу, с которым каждый предмет как знакомый стоит перед нами в горизонте типической знакомости, но и к горизонтному предуказанию, к смыслу, с которым он вообще преддан нам как предмет возможного познания, как определимое вообще. Смысл этой предданности определён тем, что к миру, как он преддан нам, взрослым людям нашей эпохи, принадлежит всё, что естествознание Нового времени совершило в определениях сущего. И если мы сами даже не интересуемся естествознанием и ничего не знаем о его результатах, то всё же сущее заранее определено нам предданным по меньшей мере настолько, что мы схватываем его как в принципе научно определимое. Иначе говоря, для этого мира, который нам преддан, на основании традиции Нового времени само собой разумеющейся стала идея: «что бесконечная целокупность вообще сущего есть в себе рациональная целокупность, которая коррелятивно должна быть полностью подчинена универсальной науке» [3]. Эта идея мира как универсума сущего, подчинённого точным методам математико-физического естествознания, как в себе определённого универсума, фактические определения которого затем должна установить наука, стала для нас настолько само собой разумеющейся, что мы в её свете понимаем каждую отдельную данность нашего опыта. Даже там, где мы не признаём всеобщей обязательности и универсальной применимости «точных» естественнонаучных методов и познавательных идеалов, стиль этого способа познания стал настолько образцовым, что заранее существует убеждение, будто предметы нашего опыта определены в себе, а достижение познания состоит именно в том, чтобы в приближении отыскать эти в себе существующие определения, установить их «объективно», как они суть в себе, — а «объективно» значит «раз и навсегда» и «для каждого». Эта идея определённости сущего «в себе» и того, что мир нашего опыта есть универсум в себе сущего и в себе определённого, стала для нас настолько само собой разумеющейся, что и для профана, когда он размышляет о достижении познания, эта его «объективность» с самого начала самоочевидна. Самоочевидно тем самым предполагается, что пространство нашего мира и время, в котором испытывается сущее и в котором стоит и сам наш собственный опыт, суть именно то пространство и то время, которые затем надлежит точно постичь как эти в себе сущие, — задача математико-физического естествознания. Столь же самоочевидно предполагается, что каузальная связь сущего, как она дана в опыте, есть та же самая, которая затем точно и объективно определяется в объективной науке как та, к которой относятся точные каузальные законы.

Тем самым с самого начала мир нашего опыта истолкован с привлечением «идеализации», причём уже не видно, что эта идеализация, ведущая к точному пространству геометрии, к точному времени физики, к точному каузальному закону и к тому, чтобы рассматривать мир нашего опыта как в себе так определённый, есть уже достижение познавательных методов, основывающихся на предданностях нашего непосредственного опыта. А этот опыт в его непосредственности не знает ни точного пространства, ни объективного времени и каузальности. Если даже всякое теоретически научное определение сущего в конечном счёте отсылает обратно к опыту и его данностям, то всё же опыт не даёт предметы так вот запросто, чтобы мышление, действующее на само-испытанных предметах, — эксплицируя, коллигируя, дизъюнгируя, относя, образуя понятия, дедуцируя, индуцируя, — без дальнейшего привело бы к предметам в смысле истинной теории, науки. Когда мы говорим о предметах науки, ищущей как таковой значимой для каждого истины, то это не предметы опыта, какими они суть чисто испытанные и на основе чистого опыта определённые в категориальных действиях, находящих своё адекватное выражение в предикативных предложениях как готовых образованиях этих действий. «Суждения опыта», говоря яснее, суждения, полученные только из изначальных порождений в категориальных актах, чисто на основе опыта — чувственного и обоснованного в нём опыта духовного бытия, — не суть окончательные суждения, не суть суждения науки в точном смысле — именно науки, работающей под идеями окончательности. Таким образом, по своей природе от других категориальных активностей отделяются логические активности идеализации и той математизации, которая предполагает идеализацию — выражаясь обобщённо, примерно как геометризация.

Математизация природы, подготовленная созданием евклидовой геометрии с её идеальными образами и со времён Галилея ставшая образцовой для исследования природы вообще, стала настолько само собой разумеющейся, что уже в её галилеевском создании с самого начала миру нашего опыта был подставлен точный мир и было совершенно упущено обратное вопрошание об изначальных смыслодающих достижениях, через которые из пространства созерцания с его смутной и текучей типикой становится точное пространство геометрии[4]. Такое обратное осмысление показало бы, что никакое фантазийное переформирование наглядных пространственных образов не ведёт к точным образам геометрии, но лишь метод идеализации наглядно данного; и так же для всех естественнонаучных определений, которые подкладываются сущему как его определения в себе. Было упущено тем самым, что этот метод идеализации в конечном счёте не совершает ничего иного, как бесконечно расширенное предвидение ожидаемого в опыте. И всегда упускается, что этот универсум определённостей в себе, в котором точная наука постигает универсум сущего, есть не что иное, как одеяние из идей, наброшенное на мир непосредственного созерцания и опыта, на жизненный мир, так что каждый результат науки имеет своё смысловое основание в этом непосредственном опыте и мире опыта и отсылает обратно к нему. «Это одеяние из идей делает то, что мы принимаем за истинное бытие то, что есть метод» (там же), и что мы всегда уже понимаем мир нашего опыта в смысле наброшенного на него одеяния из идей, как если бы он был «в себе» таков. Так всякое обратное осмысление «чистого опыта», прежде всего уже привычные позитивизму осмысления этого рода, останавливается на уже идеализированной природе; и то же самое значимо для логика, когда он однажды спрашивает об опытных основаниях познания; и не менее значимо для психолога, который с самого начала рассматривает переживание как стоящее в корреляции с истинным бытием вещей, которое он полагает возможным найти в его объективной определённости и определимости. Так и логик всегда видит смысл познавательных достижений в достижении этого «в себе», «объективного» познания, их цель — в определении сущего «для каждого» и «раз и навсегда»; он забывает спросить, есть ли это смысл познавательного достижения вообще, та норма, которой может измеряться всякая судяще-познающая деятельность, или же, напротив, достижение познания должно измеряться по тому, на что нацелен изначальный опыт, по целеполаганиям, из него происходящим, из которых точное познание образует лишь одну возможную, — именно потому, что он вообще не может составить себе понятия об изначальном опыте вследствие наслоения на изначально данное (уже не понимаемой более как таковая) идеализации, происходящей из точной науки.

Если мы, следовательно, хотим вернуться к опыту в искомом нами последне-изначальном смысле, то это может быть только изначальный жизнемирной опыт, который ещё ничего не знает об этих идеализациях, но есть их необходимая основа. И это возвращение к изначальному жизненному миру не есть такое, которое просто принимает мир нашего опыта, как он нам дан, но оно прослеживает уже отложившуюся в нём историчность назад к её истоку — историчность, в которой мир впервые обрёл смысл «в себе» сущего мира объективной определимости на основе изначального созерцания и опыта. Поскольку логик не вопрошает обратно за это наслоение на мир изначального опыта идеализаций, но держится мнения, что изначальность опыта можно без дальнейшего восстановить в любое время, он и измеряет познание по этому идеалу точности, по эпистеме как точному, «объективному» знанию. По отношению к нему возвращение к предпредикативному опыту и усмотрение в то, что есть глубочайший и последне-изначальный слой предпредикативного опыта, означает оправдание доксы, которая есть область последне-изначальных, ещё не точных и не математико-физически идеализированных очевидностей. Тем самым обнаруживается также, что эта область доксы не есть область очевидностей низшего ранга, чем область эпистемы, судящего познания и его осадков, но именно область последней изначальности, к которой по смыслу отсылает точное познание, чей характер как лишь метода, а не как пути познания, сообщающего некое в-себе, должен быть усмотрен.

В этом не должно заключаться никакого обесценивания точного познания, равно как и аподиктических очевидностей самого логика. Это означает лишь прояснение пути, на котором можно достичь высших ступеней очевидностей, и скрытых предпосылок, на которых они покоятся и которые определяют и ограничивают их смысл. Они сами по своему содержанию тем самым не ставятся под вопрос. Напротив, остаётся в силе, что познание в них терминирует, что существенно его путь — восходить от доксы к эпистеме, — лишь бы над последней целью не были забыты исток и собственное право низших ступеней.

§ 11. Прояснение происхождения суждения и генеалогия логики в общем горизонте трансцендентальной, феноменологически-конститутивной проблематики.

По той же причине необходимое возвращение к изначальнейшим очевидностям опыта не может быть осуществлено средствами психологии. Такая психология, даже там, где она мыслится осуществлённой как чистая психология, относящаяся к чистому переживаемому и сознаваемо данному как таковому, как чистая внутренняя психология, могла бы в лучшем случае вопрошать обратно от предданной типики логических форм к сущностно принадлежащим таким формам субъективным достижениям, в которых образования этой формы вырастают как очевидные образования. Но даже там, где она серьёзно взялась бы за проблему очевидности и проследила бы обоснованность очевидностей суждения в предпредикативных очевидностях, она всё же необходимо вопрошала бы обратно о переживаниях очевидности субъектов, которые именно уже суть субъекты нашего мира — мира, который уже есть мир, покрытый идеализациями и апперципированный в смысле этого наслоения. Она в своём обратном осмыслении логизирующей деятельности, из которой вырастают все очевидности суждения, остановилась бы на опыте, который уже совершенно само собой разумеющимся образом мыслится соотнесённым с идеализированным миром. Разрушение этих идеализаций, прорыв к их скрытому смысловому основанию изначальнейшего опыта — это уже не проблема, которую могла бы поставить себе сколь угодно широко и чисто проведённая психология. Ибо психологическая рефлексия о переживаниях, как они внутренне воспринимаемо доступны, не может привести к возникновению этого наброшенного на мир одеяния из идей из изначального жизнемирного опыта. Она берёт переживания как отдельные, различные друг от друга происшествия в нашем сознании, которые она как отдельные, правда, может исследовать и в отношении их возникновения, равно как логик исследует отдельные формы. Но всякая такая психологическая рефлексия приведёт к переживаниям, каковы они именно суть переживания, опыты о мире, о мире, который для этого субъекта всегда уже стоит готовым, и это значит — стоит как тот, над которым наука Нового времени уже совершила своё дело точного определения. Так психолог, правда, сможет, возможно, установить предлежание предпредикативного опыта отдельных актов перед предикативным, но собственный смысл этого возвращения как возвращения к более изначальному он не сможет сам по себе высветить. К переживаниям, как их психолог совершенно само собой разумеющимся образом находит, этот мир как коррелят исследуемых им переживаний всегда уже принадлежит; и от переживаний обратно он не имеет пути к истоку этого самого мира, который, конечно, тоже не есть иной, как происходящий из субъективных достижений, деятельностей познания, осуществления научных методов, через которые именно мир стоит перед нами как так-то и так-то определённый и в принципе in infinitum далее определимый в отношении своего истинного бытия.

Это тоже осадки субъективных достижений, интенциональных достижений — но интенциональности, которая не лежит открыто для взгляда рефлексии, но лишь имплицирована в осадках, которые на неё указывают. Эти интенциональные импликации и тем самым история самого мира, в которой субъект психологии уже находит себя как в готовом, раскрыть означает также возвращение к субъективному, через интенциональное достижение которого мир обрёл этот образ; но это возвращение к скрытой субъективности — скрытой, потому что не актуально показуемой в рефлексии в её интенциональном достижении, но лишь индицируемой через осадки этого достижения в предданном мире. Так обратное вопрошание об изначальнейших очевидностях есть тоже субъективное, но о субъективном в более радикальном смысле, чем он когда-либо может быть у психологии. Это разрушение всего, что уже наличествует как смысловые осадки в мире нашего настоящего опыта, обратное вопрошание от этих смысловых осадков к субъективным источникам, из которых они стали, и тем самым к достигающей субъективности, которая не есть субъективность субъекта, психологически осмысляя, уже противостоящего себе как этот ставший готовым мир. Это, напротив, та субъективность, через смысловые достижения которой мир, как он нам преддан, наш мир, стал тем, что он для нас есть: а именно уже не чистым миром изначального опыта, но миром со смыслом в себе точно определённого и определимого мира, в котором всё единичное сущее с самого начала и само собой разумеющимся образом дано нам как в принципе определимое по методам точной науки и по меньшей мере в принципе как в себе сущее в том смысле, который изначально происходит из идеализации математико-физического естествознания.

При этом для такого обратного вопрошания дело не в фактическом историческом возникновении этих смысловых осадков из определённой исторической субъективности, не в субъективности определённых исторических личностей, в деятельности которых впервые была схвачена эта мысль математизации [5]; но этот наш мир становится нам лишь примером, на котором мы должны изучить структуру и происхождение возможного мира вообще из субъективных источников. Мы не могли бы понять это определённое историческое возникновение смысловых достижений из исторических субъектов, если бы мы не воспроизвели эти достижения в себе, если бы мы не пережили заново это возникновение достижений идеализации из изначального жизненного опыта, то есть если бы мы не могли сами в себе совершить это возвращение от скрытого жизненного мира с его одеянием из идей к изначальному мировому опыту и жизненному миру. Тем самым мы повторяем всю уже произошедшую историю субъективных достижений, которые прежде были скрыты, а теперь в воспроизведении стали явными, понятыми как таковые достижениями. И мы понимаем тем самым себя самих как субъективность, которая не находит себя, как в простой психологической рефлексии, уже в готовом мире, но которая все эти достижения, которым этот мир обязан своим становлением, носит в себе как возможные достижения и совершает их. Иначе говоря, мы понимаем себя в этом раскрытии интенциональных импликаций, в опросе смысловых осадков мира об их происхождении из интенциональных достижений, как трансцендентальную субъективность; причём под трансцендентальным не должно пониматься ничего, кроме inaugurированного Декартом оригинального мотива обратного вопрошания о последнем источнике всех образований познания, самоосмысления познающего о себе самом и своей познающей жизни, в которой все значимые для него научные образования целедеятельно происходят, сохраняются как приобретения и стали и становятся свободно доступными[6].

Говоря точнее, возвращение к конституирующей этот предданный мир трансцендентальной субъективности совершается в две ступени:

1. в возвращении от предданного мира со всеми его смысловыми осадками, с его наукой и научным определением к изначальному жизненному миру;

2. в обратном вопрошании от жизненного мира к субъективным достижениям, из которых он сам происходит. Ибо и он ведь не есть нечто просто предданное; и он есть образование, которое можно вопрошать о способах его конститутивного формирования. И здесь мы находим уже логические смысловые достижения, правда, логические не в смысле нашей традиционной логики, которая всегда уже имеет своей основой идеализацию в-себе-бытия и в-себе-определённости, но в смысле изначального логического достижения, которое сначала направлено на определение, познание в ограниченных и относительных горизонтах жизнемирного опыта. Но логические смысловые достижения суть лишь часть того, что способствует построению нашего опытного мира. К нему принадлежат также практические и эмоциональные опыты, испытывание в волении, оценивании и рукодействующем делании, которое, со своей стороны, создаёт свой горизонт знакомостей практического обхождения, оценивания и т. п. Но сюда принадлежат и все достижения чувственного опыта, через которые вообще доходит до конституирования мирового времени и пространства, и пространственных вещей, со-субъектов и т. д. Если таким образом прослежены низшие конститутивные достижения, которые сначала принадлежат к конституированию возможного жизненного мира, то дальнейшее есть конституирование объективного времени, математико-физической природы с её в-себе.

Прояснить всё переплетение достижений сознания, которое ведёт к конституированию возможного мира — возможного мира: это значит, ведь речь идёт о сущностной форме мира вообще, а не о нашем фактическом, действительном мире, — есть всеобъемлющая задача конститутивной феноменологии. В её рамки встраивается прояснение происхождения предикативного суждения как фундаментальная задача генеалогии логики, которая, понятая в этом общем горизонте и взятая в её полном и всеобъемлющем смысле, становится трансцендентальной логикой. Как таковая она должна исследовать участие логического, логических достижений сознания в самом широком смысле, достижений познающего разума в построении мира. Как далеко простирается эта область логического, логического разума, что всё в построении мира следует понимать, как участие логического смыслообразования, логического достижения, и как широко поэтому следует брать понятие логоса, логического, — это, конечно, может быть установлено лишь в этих общих рамках конститутивной проблематики. Здесь задача сначала более скромная. Мы ещё не располагаем этим всеобъемлющим понятием логического, мы должны исходить из традиционного понятия и прослеживать включение и участие уже попавшего в поле зрения традиции как логика и логическое достижение в построении нашего опытного мира, а также ступень, которую оно занимает в этом построении. Так задача трансцендентальной логики, взятой в указанном всеобъемлющем и идеально завершённо мыслимом смысле, отделяется, с одной стороны, от задачи конститутивной феноменологии в целом, а с другой — от задачи генеалогии, то есть анализа происхождения и субъективного обоснования традиционной формальной логики. Лишь последняя задача прослежена здесь в одном фундаментальном фрагменте — в прояснении происхождения предикативного суждения [7].