Герои Тьмы

Легенды впоследствии назвали их Богами.

Самыми первыми были Старые Боги – Боги Вечности. Они определили основы реальности: законы, функции и свойства, на которых держится бытие. Их трудом воспользовались Боги Стихий – те, кто начал творить материю, следуя установленным законам Вечности. Понятие времени и без того иллюзорно, поэтому сотворение мира могло длиться бесконечно долго или произойти в одно мгновение – прежде любого момента, который только мог наступить.

Когда Аэрум наполнился, последние завихрения породили Новых Богов – Богов Хаоса. Их первыми чувствами стали жажда борьбы и стремление превзойти других. Сражаясь между собой, они двигали горы, вздымали океаны; от их битв содрогались континенты. Но смерть ускользала от них, и завершить спор было невозможно. Из своей неутолимой тяги к разрушению они породили чудовищ – существ, чей разум не искал цели, но упивался самой борьбой, подчиняясь закону вечного отбора.

Оставались немногие Боги, чей вектор ещё не был направлен. Им наскучила бездумная борьба Хаоса – в ней не было конечного смысла. Тогда Бог Вечности по имени Лурадрис вдохновил их обратить свои силы в нечто новое. Он даровал им способность мыслить и тем самым открыл путь к созданию разумной жизни, наделив их титулом Богов Разума.

Аэрум, населённый множеством удивительных рас и народов, многие из которых появились сразу в своей конечной форме, не мог обойтись без иного пути развития жизни – через преобразование.

Ваха был единственным из Богов Хаоса, кому удалось сотворить разумную жизнь. Однако он не обладал всеми знаниями Лурадриса о сокрытой функции и потому действовал иным путём. Он даровал жизни возможность самой выбирать направление: развиваться, меняться, искать путь к совершенству, начиная с зачатка разума, едва отличимого от звериного.

Так зародились вастахи – пресноводные существа, покорившие подводные глубины и долгое время наблюдавшие за миром со стороны. Поколение за поколением они меняли облик, пока не стали подобны иным разумным расам.

– Как же быстро летит время, – прошипел Сох сам себе. – Глупейшее умозаключение. Оно вообще никуда не движется. Такие фразы только торопят мысли, отчего разум ускользает от своего владельца, становясь цветком, чьи лепестки колышет ветер. Так же ветер колышет и жизнь тех, кто не чувствует времени.

Над столом тлела стеклянная сфера, внутри которой мерцала тонкая нить жара. Тёплый свет, как дыхание живого огня, мягко растекался по комнате. Лампы, созданные по подобной технологии, больше нигде не делали. Сох изобрёл её пятьдесят лет назад и с тех пор никому не открывал свой секрет. Как название «свеча вастаха» отсылает к её создателям – ко всей расе, а не к отдельной личности, – так и здесь Сох предпочёл назвать своё творение «лампой вастаха».

Тайна заключалась в особой ткани, вымоченной в густой жидкости из льняных источников, а затем высушенной под палящим солнцем. Сох обвёл взглядом контуры светильника, после чего перевёл глаза на ночной город.

Холмград уже входил в фазу сна: чтобы экономить, на улицах оставляли редкие фонари, едва теплившиеся в темноте. В них подливали смесь масел каждые три цикла.

«Если бы они знали мой метод, – подумал Сох. – Моя сфера горит больше двадцати».

Понятие цикла – так называют день и ночь, две половины единого круга, – было введено вастахами, ибо они, как никто другой, чувствуют течение времени. Светлая часть принадлежит Солнцу, тёмная – Лунам. Тридцать циклов составляют полный цикл. Десять полных циклов складываются в один год – меру великого пути, в ходе которого разворачивается история, приходят холода и возвращается тепло.

В каждом цикле – тридцать свечей вастаха. За одну свечу можно сварить овощную похлёбку, починить простую упряжь или пройти полдесятка вёрст по дороге.

Так в Аэруме принято мерить время: свечами, циклами, полными циклами и годами.

Момент настал – пора было выбирать и действовать, ибо всякое дело под попечением вастаха не терпит дневного света.

«Кто же направляет меня – выточенная опытом, обострённая до рефлекса интуиция? Моё бессознательное, не раз спасавшее в трудную пору? Стоит ли вновь довериться чутью – или включить разум, рассудив всё по уму, взвесив вероятные шаги и их исходы?

Муки выбора – те ещё фокусники: они жонглируют удачей и ленью, играя вокруг логики».

Убежище Соха трудно было бы назвать домом в привычном смысле этого слова – скорее пристанищем, уголком, где разум находил покой, а мысли – простор. Он обосновался на мансарде старого здания, некогда служившего фабрикой по производству деревянной посуды, и превратил запущенное помещение в укромное убежище. Здесь, под самой крышей, Сох обустроил небольшую террасу-беседку, откуда открывался вид на спальный район Дэнрода.

На массивном столе, освещённом тёплым светом лампы вастаха, теснились всевозможные диковины – предметы, не имеющие между собой ничего общего, но, по мнению Соха, именно они питали его вдохновение. Среди них особое место занимал маятник потоков – устройство из пяти стальных шаров, подвешенных в идеальном равновесии.

Многие лжецы, возомнившие себя провидцами, охотно вешают лапшу на уши чрезмерно доверчивым людям. Чаще всего людей интересует одно: кем они были в прошлой жизни. И почти каждый надеется услышать нечто, достойное гордости.

Жизнь состоит из двух начал – матери и отца. А ощущение внутреннего «я» есть не что иное, как энергия, приводящая тело в движение. Потому правда о прошлом в гаданиях легко превращается в сказку. Помимо присущих всем живым существам инстинктов выживания, нервная ткань вастаха хранит отпечатки памяти прошлых поколений – по обе стороны родовой линии. При желании и должной тренировке вастах способен пробудить эти отголоски, заглянув в тень тех, кем были его предки. Глубина и ясность таких видений зависят от силы и мастерства самого вастаха. Другие расы никогда не поймут, что это за опыт. Это не сон и не воображение – скорее, окно в иную реальность. Потому вастахам куда проще вспоминать собственное прошлое: их уникальный мозг хранит память каждого прожитого цикла.

– Нужно скорее принять решение.

Насколько глубоко можно уйти в воспоминания? До той черты, где прошлое становится действительностью, стирая само ощущение настоящего. Для Соха подобное дело было естественным. Веки медленно опустились, и разум, ускорившись втрое, практически остановил для него течение времени.

Сох потянул крайний шар маятника и отпустил – звонкий удар рассёк тишину, а размеренный ритм слился с биением его сердца и дыхания.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук.

С каждым ударом маятника настоящее становилось всё тоньше, пока не дрогнуло и не отступило окончательно. Дэнрод, мансарда, горящая лампа – всё растворилось, и Сох провалился туда, где каждый звук, каждый запах и каждая вспышка боли были такими же настоящими, как в тот цикл.

– Силы покинули меня, – прохрипел Сох, сплёвывая кровь.

Холодные стены пещеры, куда никогда не проникал луч света, и ледяные лужи жгли спину, испытывая тело на прочность. По разбитому лицу стекала кровь. Превозмогая боль, Сох то и дело поднимал голову, маниакально всматриваясь в широко распахнутые ворота. Их створки вместе с запором валялись среди камней; ошмётки застывшей лавы намертво запечатали проход, лишив всякой надежды на восстановление ворот.

Не прошло и одной десятой свечи с тех пор, как Сох принял решение, навсегда разделившее его путешествие по царству гномов на «до» и «после».

Два цикла назад Сох вместе с тремя гномами отправился в экспедицию на поиски синих минералов – наименее изученных из всех металлов Забытия. Путь пролегал через тоннели, известные как Водная Гладь. От столицы Гномрога они находились далеко – настолько, что стража туда почти не добиралась. Эти пещеры считались окраинами гномьего царства: изредка туда посылали боевой отряд, чтобы проверить, не расплодились ли у пограничных ворот бурлаки.

Сох и его товарищи встретили отряд «Железобой», но встреча обернулась несчастьем: бурлаки знали об их приближении и готовили засаду. Удар оказался внезапным и стремительным. Ворота, которые обычно держали открытыми, захлопнуть не удалось: бурлаки сорвали петли створок ещё до прихода отряда.

Тоннели Водной Глади – или, как их ещё называют, Водные Пещеры, – представляют собой огромные пространства, где потоки стекают по каменным руслам, разбиваются водопадами и расходятся на десятки больших и малых каналов. Остановить течение здесь невозможно: горные резы воды спроектированы так, чтобы направлять поток строго по заданному пути, питая гигантские водяные мельницы и шестерни с глубокими пазами.

Эти конструкции возвели первые поселенцы-гномы под предводительством Рудора II – ещё до основания Гномрога, когда главным приоритетом были притоки пресной воды. Со временем механизм стал сердцем водоснабжения царства гномов и, по совместительству, всех жителей горы Хэом. Пока шло строительство, даже некоторые бурлаки соблюдали нейтралитет, понимая, насколько это важно.

Нападение бурлаков на Соха и гномов разрушило весь порядок похода, до того проходившего спокойно и с задором исследователей. Бурлаков оказалось слишком много: они давили числом и разрывали гномов на части. Синебур и Дон, двое компаньонов Соха, попали в оцепление и, отбиваясь, были вынуждены отступить к самому краю обрыва, уходившего в трещины, куда стекали излишние потоки воды. Старый, но всё ещё крепкий Гомхол, последний из их отряда, держался до последнего и разил врагов шипастой булавой, хотя кровь уже вовсю сочилась из разбитого колена.

Сох остался единственным, кто мог воспользоваться планом отступления, заготовленным на такой случай. За воротами, на дальней стене, скрывалась ловушка – массивный навесной молот. Стоило перерубить удерживающий его трос, и молот должен был пробить каменную перегородку, за которой покоилась лава.

Сох, едва держась на ногах, дотащился до стены. Пальцы дрожали от усталости и волнения, когда он ухватился за натянутый трос. Рёв бурлаков сливался с криками отчаянных бойцов отряда «Железобой».

– Это единственный шанс, – уговаривал себя Сох.

Мгновение. Вдох. Рывок.

Три удара понадобилось Соху, чтобы перерубить трос, и с каждым новым взмахом он продолжал убеждать себя в правильности выбора.

При ударе из троса вылетела искра. Навесной молот сорвался с цепи с жутким свистом и ударил в каменную стену. Воздух содрогнулся от гулкого удара, и на миг наступила тишина – прежде чем камень лопнул, как скорлупа.

Из трещин вырвался упокоенный жар, а следом хлынула лава.

Она с рёвом пронеслась по каменному полу, ослепительным потоком заливая пещеру. Камень плавился, воздух густел, дышать стало нечем. Волна раскалённой смерти сметала гномов и бурлаков вместе с оружием и снаряжением.

Булава Гомхола опустилась, когда огонь добрался до его ног. Сухой треск кожи, крик – и старик рухнул, сгорая заживо, цепляясь за камень, который плавился под его руками.

Синебур и Дон, находившиеся у обрыва, оставались последними из тех, кто ещё мог спастись. Не видя иного выхода, они шагнули в пустоту. Бездна приняла их без звука.

Сох не успел отпрянуть: волна жара ударила в лицо, и кожа покрылась слоем копоти. Из пламени вырвался бурлак – чудом уцелевший, обожжённый, но живой. Его налитые кровью глаза горели безумной жаждой убийства. Бурлак рванулся на Соха и сбил его с ног.

В ход пошли закалённые рефлексы. Рука сама нашла кинжал. Прежде чем бурлак сомкнул челюсти на голени Соха, тот вонзил клинок в центр чудовищной головы. Тело бурлака дёрнулось, захрипело и рухнуло рядом.

Сох лежал на камнях, чувствуя, как мир вокруг плавится. Гул бурлящей лавы сливался с биением крови в ушах. Всё затихало.

Случайная встреча соплеменников на границе, где пути гномов так часто пересекаются, обернулась настоящей катастрофой.

Сотни раз прокручивая в голове возможные исходы, Сох не находил ни одного, в котором хотя бы один гном остался бы жив. И всё же одна мысль не отпускала: что, если им просто овладел страх? Он не боялся признавать ошибки – напротив, всегда смотрел им прямо в глаза и не избегал трудных решений. Но стоило ли всё это того? Можно ли было избежать гибели – пусть не всех, но хотя бы кого-то?

Вопреки случившемуся, Сох продолжил путь. Он прекрасно понимал, что без проводников рискует заблудиться в бескрайних пещерах Хэома, – что, впрочем, и произошло. Сколько циклов прошло с тех роковых событий, сказать было невозможно: под землёй не видно неба, а потому время теряет привычные очертания, превращаясь в бесконечный поток шагов и дыхания.

Долго он брёл по извилистым ходам, теряя счёт поворотам, и не заметил, в какой миг окончательно сбился с пути. Карты гномов безупречны в своём исполнении – точные, выверенные, с тщательно обозначенными уровнями и переходами, – но даже они не спасают путника, если рядом нет знатока этих мест. Первая вылазка в Хэом без местного проводника – это верный путь в бездну.

Когда еда и вода закончились, истощённый и обессиленный Сох цеплялся за единственное правило: двигаться туда, где каменные своды поднимаются вверх. Ноги ныли, каждый шаг отзывался глухой болью. Где-то на дне сознания тлела тяжёлая мысль: он заслужил эту участь.

Разум гас, как тлеющая свеча, и тело само вывело его из тьмы бесконечных пещер на поверхность.

Поверхность Забытия раскинулась перед ним бескрайним морем песков. Белые, жёлтые и красные оттенки мерцали под безжалостным солнцем; вокруг гулял ветер, поднимая песчаные вихри, крутившиеся, словно живые. Но даже теперь, понимая, что впереди его ждёт смерть от жары и голода, Сох не стал возвращаться назад.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук.

Сох остановил бьющийся ритм маятника – и вместе с ним оборвалось воспоминание.

– Я ведь выжил… – В голосе Соха звучало сомнение.

– Значит, стоит поступить проще. Не знаю, зачем я вообще решил подойти к выбору через историю с горой Хэом. Непростая часть моей жизни. Видимо, потому и вспомнил. Может, до сих пор не понял, что чувствую. А нужно ли понимать?

Следом произошло то, что заставило его широко раскрыть глаза от удивления: лампа потухла.

– Забавно. Именно сейчас. Вот так просто. Ай, ладно. Буду делать как захочу. Зачем гадать?

Вечные размышления о пройденном пути в сочетании со знанием прошлых поколений порождали в Сохе ощущение непрекращающегося внутреннего конфликта. Недаром вастахи предпочитают держаться поодиночке. На вопрос, почему они выбирают уединение, обычно следует простой ответ: так легче.

Сложность не в том, что приходится думать о соплеменниках, проявлять заботу или тратить силы на мелкие знаки внимания, на которых держатся близкие отношения. Дело в другом: вастахи мыслят иначе, чувствуют иначе. Жизнь, не требующая постоянного общества, дала им редкое право выбирать одиночество. Вероятно, люди неосознанно недолюбливают их именно за это – завидуют тому, что вастах может стать изгоем по собственной воле, не теряя ни рассудка, ни достоинства.

Разумеется, так живут не все. Некоторые вастахи, придерживаясь принципов отшельничества, всё же предпочитают время от времени пересекаться с другими: заключать сделки, отправляться в запланированные путешествия, делиться опытом – или просто сыграть партию в Пай Хо Ру За Карокум Са До Нугай. Эта стратегическая игра не является исключительной особенностью их расы – о ней знают и другие народы, – однако изобрели её именно вастахи.

Любой, кто знаком с вастахом лично, непременно упомянет об этом при первом же удобном случае – как о редком и запоминающемся опыте. Не стремясь к подобной славе, вастахи всё же обрели её благодаря внешности и особенностям, резко отличающим их от других рас. Пожалуй, только встреча с эльфом могла бы вызвать большее удивление.

– Пойду в Монхарь прямо сейчас и сделаю всё быстро, – решительно заявил Сох.

В Доэдрасе находится знаменитый дворец Монхарь – хранилище драгоценностей и одновременно музей, куда знатных гостей приглашают полюбоваться редчайшими камнями, металлами и минералами, собранными со всего мира. Среди множества удивительных экспонатов особое место занимает колье «Клыки Чкалы» – украшение из бордовых самоцветов, огранённых в форме острых клыков.

К несчастью для жителей Доэдраса, три цикла назад колье похитили. Истина же, как водится, утонула в мраке догадок и слухов.

По одной из версий, некоторые приближённые ко двору знали: настоящие клыки исчезли задолго до кражи, а выставленный на всеобщее обозрение экземпляр был искусной копией.

Чтобы скрыть подлог, кто-то решился на второе «ограбление» – громкое, выставленное напоказ, но при этом безопасное.

Так или иначе, позор был неминуем. Сама мысль о том, что кто-то сумел проникнуть на охраняемую территорию, – а тем более о возможном предательстве изнутри, – бросала тень на имя Доэдраса и его легендарный дворец.

Почему кражу решили совершить именно сейчас? Ответ прост: колье собирались подарить госпоже Файхи из рода Анисара, и перед вручением украшение должно было пройти проверку на подлинность. Это и могло стать причиной. Если бы при экспертизе выяснилось, что выставленное в Монхаре колье – копия, пришлось бы объясняться, а объяснения для Доэдраса означали бы позор. Потому, по одной версии, кто-то из приближённых предпочёл инсценировать вторую кражу, чтобы списать всё на внешних грабителей и навсегда скрыть подлог.

Но слухи спорят. По иной трактовке, всё было куда прозаичнее: хозяева просто проморгали очевидное – и колье впрямь стало добычей вора. Ограбление и впрямь выглядело необычайно простым, потому и породило столько домыслов: всего четверо налётчиков, двое из которых представились ремонтниками окон. Как только дело было сделано, они растворились в узких улочках города.

Доподлинно узнать правду никто не в силах. Посадить всех причастных в ряд и проверить на искренность невозможно; к сожалению, вскрыть чужие мысли никому не по плечу.

Разумеется, короля Доэдраса эта история задела лично. Он решил действовать рассудительно – начать масштабную перестройку власти. Народ Доэдраса слишком долго почивал на лаврах прошлого, считая себя выше прочих. Пришло время встряхнуть устоявшиеся порядки, вернуть людям трезвый взгляд на мир и отрезвить тех, чьё самодовольство давно обернулось привычкой к безмятежному быту.

После недавней громкой неразберихи Сох решился на отчаянный ход – повторное ограбление Монхаря. С первой кражи прошло уже три цикла, и любое промедление усложняло задачу: с каждым новым циклом входы дворца укрепляли тяжёлыми замками, а стража проходила инструктажи, выслушивала выговоры вышестоящих чинов и, как следствие, становилась внимательнее.

Действовать нужно было сейчас. Ночь оставалась единственным верным союзником.

Убедившись, что всё необходимое при нём, Сох скользнул по крышам и тенистым стенам города, добираясь из Дэнрода до Доэдраса и мастерски избегая дозорных. Долгие годы, проведённые в Холмграде, научили его видеть невидимые пути: он двигался по слепым зонам, обходил караулы и посты – словно тень, не отбрасывающая сама себя.

Несомненно, повторить прежний план – под видом ремонтных работ – было невозможно. К тому же представителям расы вастахов, к которым и без того приковано повышенное внимание, в делах такого рода приходилось выбирать иную тактику: полное слияние с местностью – до ощущения, что их не существует вовсе.

Сох не считал задуманное чем-то серьёзным. Он понимал: кража по своей природе – поступок недобрый. Но, во-первых, целью была коллекция из двадцати колец семейства Оканос, некогда жившего на югах. Кольца не обладали никакими особыми свойствами и представляли собой предметы декора. Во-вторых, он не собирался никому причинять вреда. Этих двух пунктов хватало, чтобы та часть его существа, что принимала образ совести, оставалась спокойна. В конце концов, этими кольцами мир не спасти – и никто из-за них не умрёт. Просто вещи. Для кого-то они представляют визуальный интерес, но не более.

Многие могли бы подумать: ограбить дворец – дело не из лёгких. Однако куда сложнее найти двух одинаковых вастахов. Помимо способности заглядывать в прошлое, у них есть и другая врождённая особенность – умение изменять собственное тело. Именно так, шаг за шагом, они прошли путь от пресноводных существ до форм, схожих с людьми и другими разумными расами.

К сожалению, менять структуру тела – плотность мышц, величину костей или подвижность суставов – вастахи способны только через поколения, задавая изменения на уровне наследственных генов. Зато им подвластно иное: управление всеми органами, от печени до мозга; сжатие стенок сосудов; рост новых нервных волокон; контроль подачи гормонов.

Для людей такие способности кажутся невероятными, почти выдумкой. И всё же в каком-то смысле человеческая раса тоже обладает схожим механизмом – пусть и косвенным. Эмоции управляют телом: гнев и радость учащают сердцебиение, обида и стресс ведут к упадку сил, страх перехватывает дыхание.

Не каждый вастах обладает навыками контроля всех систем своего организма. Но есть то, что доступно каждому из них без исключения: при желании они могут вызвать мгновенную смерть – путей к этому в теле более чем достаточно.

Быстро проникнув в Монхарь, Сох затаился в полутени арочного пролёта, выжидая середину ночи – миг, когда стража меняется, а внимательность дозорных слабеет.

Время тянулось вязко. Тишину нарушали редкие звуки: шаги караульных, заканчивающих последние обходы, глухие отзвуки металла и короткие фразы, которыми они перебрасывались, прогоняя сонливость. Из-за угла доносился приглушённый разговор двух стражников – тот самый, что невольно стал для Соха отсчётом до действия.

Он сидел без движения, вслушиваясь в каждое слово и звенящие паузы между ними. Скоро должен был настать момент, когда даже лучшие дозорные позволят себе зевнуть и ослабить хватку копий.

– Всего три цикла, ты можешь себе представить? – с лёгким раздражением произнёс стражник. – У меня сын родился всего пять циклов назад, а им и дела нет. Неужели всё настолько важно? Какая, к троллю, муха их укусила? И ни слова о подробностях.

– Тогда зачем тебя вообще поставили на караул? Разве ты не должен готовиться к походу? – ответил женский голос.

– Старший боевого отряда выпросил для меня эти несколько циклов, чтобы я мог побыть рядом с семьёй. Я ведь живу неподалёку. А потом – что ж, пойду, куда прикажут. – Он немного помолчал и добавил вполголоса: – Хотя, признаться, догадываюсь, в чём дело. Похоже, между королевствами назревает война. Не здесь, конечно, где-то в глубинках. Потому и молчат – ждут, кто первым оступится. Тот и станет виноватым.

– Какая им разница до виновного, – заметила женщина. – Историю диктует победитель. В хрониках всегда найдётся место для «доблестной» стороны, а несогласных запишут в изменники. – Она усмехнулась. – Ты, может, и повидал больше земель, участвовал в стычках с разбойниками, но мне, служа при внутренних дворах, довелось услышать политику – ту, что произносят за закрытыми дверями.

– Не верится, что даже владыка Доэдраса марает руки в грязи интриг.

– Владыка Эрик – человек честных кровей, и этого никто отрицать не станет, – спокойно ответила она. – Но власть, увы, притягивает худшие пороки. И людей, что приносят их с собой.

– Что ж… – вздохнул стражник. – Как вернусь со службы, зайду к тебе. Тогда и узнаем, что на самом деле происходит. Не будем гадать впустую.

Какое-то время в роскошных залах под покровом ночи стояла безмолвная тишина. Когда тягостная пауза затянулась, её нарушил властный голос офицера караула, объявившего о новой смене. Пока стража обменивалась формальными приветствиями и коротко отчитывалась о состоянии залов Монхаря, заскучавший в тени вастах наконец перешёл к делу.

Домашние хранилища в убежищах Соха представляли собой не только собрание ценных минералов и драгоценностей. Куда сильнее его манили сведения – забытые записи, чертежи, карты. Он знал цену информации. В прошлом Соху удалось выкупить у одного строительного мастера старую схему дворца – ту, что тот некогда подсмотрел у коллег и восстановил по памяти. Этого оказалось достаточно: теперь вастах мог уверенно ориентироваться в запутанных коридорах и многочисленных залах Монхаря.

Аккуратно скользнув вдоль крайнего павильона, Сох нашёл нужную витрину. На удивление, её подсвечивал лунный свет: яркий луч точно ложился на стекло, огибал зеркальные грани и играл на отполированных кромках. Под герметичной поверхностью покоились двадцать колец, выстроенных в идеальный ряд. Защитный слой был внушительным – чтобы пробить его, понадобилось бы не меньше трёх мощных ударов железного молота.