Герои Тьмы

– Не могу я так. – Фил покачал головой. – Только недавно став человеком, я хочу верить, что законы мироздания не сводятся к одному: все боятся всех.

– Разумеется, нет. Точнее, не только на этом. Но главное – не строй вокруг себя иллюзии. Их потом больно ломать.

За несколько свечей они прошли немалый путь. Пустые развалины вдоль дороги так и не подарили Филу ни штанов, ни рубахи. Зато позволили во всех красках и подробностях обсудить побег из города – историю, что уже успела поселиться в их головах целой россыпью ярких образов.

Остановившись на перекрёстке, они всмотрелись в каменный знак. Из надписи уцелело всего одно слово – единственное, которое ещё удавалось разобрать.

– Обсу… Р. Там ведь «Р». Обсур… Может, Обсури. Или Обсура. Похоже на название семейства.

Грэг кивнул в сторону лесной тропы.

– Пойдём поглядим. И смотри, там даже дорога чуть лучше виднеется.

Поместье встретило их молчаливой, широкой громадой – угрюмым вытянутым домом в два этажа, давно вросшим в землю и утратившим желание быть обитаемым. Дерево почернело от времени и влаги, местами доски вздулись и пошли трещинами, словно само здание устало держать форму. Прогнивший забор уже невозможно было различить под кустами и разросшейся порослью: он существовал скорее как воспоминание о границе, чем как настоящее ограждение.

Там, где когда-то кипела жизнь, теперь хозяйничала дикая природа. Сарай провалился внутрь себя, детская площадка утонула в высокой траве, грядки давно сдались корням и сорнякам. Плодовые деревья одичали, ветви тянулись во все стороны, а ягодные кусты росли без всякого порядка.

Большая входная дверь была заперта на старый носок – толстый, мокрый и наспех надетый. Выбить дверь не составило труда: дерево жалобно хрустнуло и поддалось.

– Думаю, тут кто-то живёт, – произнёс Фил, всматриваясь в темноту.

– Надеюсь, что нет, – отозвался Грэг, оглядываясь. – Потому что только безумный маньяк смог бы жить тут в полном одиночестве. Ты только посмотри на это.

Заплесневевшие яблоки валялись по полу, смешавшись с миской проросших семян. Из главного зала тянуло холодным, затхлым смрадом, все поверхности покрывал толстый слой паутины, и дом давно перестал сопротивляться запустению.

Одно место у окна выделялось – узкий просвет с видом на передний двор, туда, где главная дорога уходила обратно в лес. Здесь было относительно чисто: кто-то часто сидел на одиноком стуле, глядя наружу.

– Смотри, – сказал Фил, опускаясь на пустое место. – Похоже, хозяин жил… или живёт… в постоянном ожидании кого-то.

– Ага. – Грэг почесал лоб и нахмурился. – Своего рассудка. Да что ты уселся? Иди вещи ищи.

– Как представлю, какого они качества, аж внутри всё смердит.

– Да ладно, забей. Поносишь цикл, нам бы только до рынка добраться.

Фил занялся обыском дома, а Грэг вышел наружу, решив осмотреться. Воздух оказался густым, насыщенным запахом сырой земли и гниющих листьев. Передвигаться вокруг поместья было неудобно: высокая трава путалась в ногах, переплетённые ветви царапали кожу, а цепкие растения тянули штаны назад.

Пробираясь сквозь заросли, Грэг обогнул дом и в десяти шагах заметил задний вход – почти скрытый листвой и тенью. Здесь было темнее и холоднее, чем у фасада. Он вытащил меч и стал прорубать себе путь. Клинок с хрустом рассекал стебли и сучья, пока не наткнулся на металл. Удар о железный бак отозвался глухим звоном, эхо прокатилось по округе и тут же утонуло в листве.

Грэг замер. Уши дрогнули, ловя каждый шорох: лес ответил тишиной.

Обойдя бак, он заметил мёртвое тело мужчины. Тот выглядел как скелет, обтянутый кожей, – словно из него вытянули всё живое, оставив сухую оболочку. Черты лица исказились, поза была неестественной.

Тем временем Фил переодевался внутри дома. Он наткнулся на комнату, которая на фоне остальных выглядела относительно ухоженной: запах плесени здесь был слабее, пыль лежала ровным, нетронутым слоем – и всё же её было меньше, чем в остальной части дома. По всей видимости, владелец комнаты был молод: одежда выглядела свежей, не сильно выцветшей и аккуратно сложенной.

В прикроватном ящике Фил обнаружил свёртки бумаги и несколько книг. Он задержал на них взгляд, но скрип шагов снаружи заставил его насторожиться. Фил вышел из комнаты и встретил Грэга.

– Наконец-то ты одетый. Слушай… я, кажется, нашёл хозяина. Он мёртв. И, судя по виду, уже очень давно. Труп валяется на заднем дворе.

– Понятно, – спокойно ответил Фил. – Значит, он не будет против, если мы тут переночуем.

– Спрашивать я не собираюсь.

Сумерки быстро затянули лес. Светлые проблески между стволами погасли почти одновременно, и дом оказался отрезан от дня. Они разошлись по двум комнатам: Фил остался там, где нашёл одежду, а Грэг – в другой, с целыми стенами и дверью, которая всё ещё закрывалась.

Обычно Грэг мог уснуть где угодно, но здесь это далось ему не сразу. Дом давил тишиной и тенями прошлого. Он долго лежал, не меняя позы, прислушиваясь к редким скрипам древесины. Сон пришёл душным и вязким. Под закрытыми веками зрачки беспокойно метались, а сознание снова и снова возвращалось к пережитому, бесконтрольно выдёргивая обрывки несуразных воспоминаний.

Фил осторожно проверил плечами мягкую поверхность кровати и медленно улёгся на пухлый матрас. Мягкость вызывала странные, почти неловкие мысли. По его внутреннему ощущению, на кроватях позволено спать детям. Богатым господам. Людям при власти. Или больным в лечебницах – тем, кому разрешено лежать и не думать о завтрашнем дне.

Всем – но не ему.

Ему было трудно принять эту обыденность, такую простую для кого-то другого. Кровать не казалась чем-то запретным, просто она никогда не была частью его жизни. И всё же, несмотря на скромное состояние матраса и запах старого дома, сейчас этого хватало. Впервые – вполне.

Будь постель чистой, ухоженной, почти новой, это ощущение могло бы выбить его из равновесия. Скорее он предпочёл бы пол – из осторожности, из страха нарушить что-то хрупкое, словно само время могло откатиться назад за такую вольность. Мысли о переменах не отпускали. Фил долго ворочался, прислушиваясь к дому и к себе, пока не понял, что сон не придёт. Тогда он встал и решил немного пройтись.

Мрак внутри дома заполнял каждый закоулок, не оставляя ни щели для света. Раньше Фил с таким не сталкивался – Дэтфлейм не умел существовать в темноте. Огонь его тела всегда находил выход, освещая тьму вокруг себя.

Теперь же он шёл вслепую, медленно и сосредоточенно. Пол он читал ступнями, различая неровности и холод дерева. Ладони скользили по стенам, улавливая шероховатости и трещины. Лёгкие порывы сквозняка касались кожи, принося с собой запахи: сырость, старую древесину, плесень и что-то едва уловимо металлическое.

Осязание раскрывалось для него заново. Раньше любое прикосновение обрывалось простыми категориями: оружие в руке, твёрдая поверхность под ногами. Дальше этого он не заходил. Горелая плоть, закованная в магму, не позволяла чувствовать глубже. Теперь же мир заново познавался через тело – не спеша, осторожно, шаг за шагом.

В следующем коридоре стало светлее: лунный свет с трудом пробился сквозь густую крону леса и лёг на пол неровными полосами. Фил остановился у окна и всмотрелся в листву. Та застыла – плотная, неподвижная, и от этого взгляда возникло неприятное чувство: лес не просто находился снаружи, а внимательно смотрел в ответ.

Эта мысль напрягла его. В голове появилось лёгкое покалывание, как отклик на новые, ещё не оформленные эмоции. Он отвернулся от окна и уткнулся взглядом в коридор. Тьма снова сомкнулась.

Фил замер. Почти не двигаясь, он прислушивался, стараясь ощутить пространство и собрать его заново. Редкие полосы света переплетались с тенями, вырисовывая чёрные узоры. Сознание цеплялось за них, складывая разрозненные линии в цельную картину.

Из тишины донеслись далёкие, низкие стоны, смешанные с бормотанием. Звук был глухим, без направления – он не шёл откуда-то конкретно, а расползался по дому целиком. Фил медленно протянул руку, стараясь нащупать его источник.

– Кто ты? – спросил он у темноты.

Тишина сомкнулась с мраком – и тут же из неё проступило едва различимое бормотание:

– Урк щум, Мэрлон.

Мощный поток огня вырвался из кончиков пальцев Фила и разошёлся по комнате. Тени заметались по стенам и потолку, распадаясь и собираясь вновь. Фил метался взглядом, направляя пламя в разные стороны, пока тьма не сжалась в одном углу.

Из чёрного сгустка вырвался гигантский ворон. Он взмыл вверх, облетел Фила со спины и, проломив окно, исчез снаружи. Разобрать, в какой части леса он скрылся, было невозможно.

Пока Фил всматривался в тьму за окном, дом вспыхнул изнутри. Сухая мебель стала отличной пищей для огня – пламя жадно побежало по комнатам. Запах гари сгустился, свет стал резким, и вскоре из своей комнаты вышел Грэг.

– Ну и что здесь происходит… – он осёкся. – Боги, ты что натворил?

– Нам нужно выбираться отсюда, – сказал Фил, глядя на устроенный пожар.

– Правда? А я-то думал, так даже уютнее стало.

– Грэг, ты не поверишь. Я выпустил огонь из рук.

– Красавчик, Дэтфлейм. Ты что, грибов объелся?

– Нет. Я не стал Дэтфлеймом. – Фил показал на себя. – Видишь? Одежда цела. Я просто… выпустил огонь из пальцев. Только рукав сгорел.

– О, класс, – одобрительно кивнул Грэг. – А такие открытия обязательно делать в помещении?

– Это вышло случайно. Там… в темноте кто-то был.

Тем временем огонь подбирался всё ближе. Дым стелился под потолком, а жар ощутимо жёг кожу.

– Вот дерьмо, – проворчал Грэг. – Из-за какой-то белки ты нам ночлег угробил. Я уже и не помню, когда в последний раз спал в кровати.

– Я вообще, считай, никогда в ней не спал. И там точно была не белка.

– А может, выйдем? А потом договорим. Один из нас вообще-то может сгореть.

Пока они выбирались из дома, Грэг вполголоса бурчал, не переставая сетовать на сорванный сон и на то, что теперь придётся ночевать на сырой траве вместо постели. Они устроились неподалёку от крыльца и молча наблюдали, как пламя вырывается из окон и постепенно подбирается к крыше.

– Значит, белок боишься? – наконец сказал Грэг.

– Да не белка это была. Ворон.

– Не наговаривай на птиц. Просто скажи, если тебя пугают грызуны. Я тогда буду знать, что не дарить тебе на праздники.

– Грэг, это была не белка. И даже не ворон. – Фил прищурился и помотал головой. – Это была… тьма.

– Понятно, – привычно протянул Грэг. – То есть ничего не понятно. Такие загадки предлагаю приберечь до утра. Ты согласен? Да? Нет? Мне всё равно. Я спать.

Он сложил руки и улёгся, положив на них голову. Фил устроился рядом, повернувшись к нему спиной.

– Ай, ладно, – пробормотал Грэг. – Мне и так плохо спалось в этом доме. Может, так даже лучше.

Засыпать рядом с таким огромным костром было непривычно. Костёр догорал всю ночь, и с рассветом погас последний уголёк.

На долгие сборы у них не осталось ни сил, ни терпения. Проснувшись, они окинули взглядом выгоревшие брусья, вспомнили, что произошло накануне, и без лишних слов убрались прочь. Перекидываясь редкими фразами, они за один присест прошли треть леса и не собирались сбавлять темпа.

– Знаешь, – сказал Грэг, – бытует мнение, что человек может прожить без еды десять циклов. Так вот, к горгульям это не относится. Я жутко голоден и не уверен, сколько ещё продержусь.

Во время побега из Холмграда Грэг успел схватить кожаный мешок с водой, но они опустошили его ещё на рассвете. Теперь к голоду подступала и жажда.

– Я был бы рад и воде. Главное – дотянуть до Острога. Правда, я понятия не имею, в какой он стороне. Вроде бы надо просто выйти из леса, а дальше по полям как-нибудь доберёмся. Так что идём, как шли, – наискосок. Просто идём, ладно?

– Грэг, как скажешь. Я и так иду за тобой.

– А может, пора уже и самому подумать?

– О чём?

– Да ни о чём. Говорю же, я голоден.

Они шли через поля, окрашенные в удивительно насыщенные оттенки зелёного. Ровные гряды тянулись до самого горизонта и действовали почти убаюкивающе – казалось, сам ландшафт усмирял тревогу. Овощи, фрукты, зелень – всё росло симметрично и выверенно. Казалось, здесь всего хватало и ни одному растению не приходилось бороться за лишнюю каплю влаги или горсть удобрений. Эта упорядоченность постепенно успокаивала разум и даже на время отодвигала чувство голода.

Но стоило им наткнуться на первые спелые ягоды и сочные баклажаны, как выдержка закончилась. Они жадно набросились на урожай, наполняя животы сочной мякотью. После еды идти стало легче: шаги сделались увереннее, мысли – светлее, настроение поднялось. Они заговорили: сначала о пустяках, потом о людских народах, о богах, о том, как переплетаются судьбы и история. Слова текли свободно, как ветер над полями.

Всё чаще на дороге им попадались фермеры. Те охотно рассказывали об Остроге: земледельцы были в восторге от своих правителей, не жалели сил и с готовностью работали от рассвета до заката ради процветания города и вечно цветущего края. Они почти не задумывались о том, что происходит за пределами этих полей, считая свою жизнь пределом возможного благополучия – такой, какой она должна остаться и для их потомков. Судя по коротким разговорам и восторженным лицам, этого мнения придерживались все без исключения.

Издали город напоминал вытянутую твердыню: стены тянулись ровной чередой, а над ними высились длинные изящные зубцы. Они затрудняли подъём во время штурма, а промежутки между ними позволяли лучникам вести огонь без перебоя. На подступах к городу никто и не думал проверять путников, и даже убогий наряд Фила не заставил стражу усомниться в его благих намерениях. Встретить горгулью здесь было редкостью, но Острог выдохся от бесконечного потока приезжих, размяк от блаженного уклада и принимал на свои улицы почти кого угодно без лишних вопросов.

Стоило войти внутрь, как лёгкий налёт напыщенности, рождённый строгими стенами, вмиг улетучивался. Изнутри город больше напоминал разросшуюся деревню – с пёстрыми базарами, галдящими улицами и бесчисленными забегаловками. Всё вокруг утопало в красках и беспорядочном движении, среди которого всеобщая суета выглядела удивительно уместно. Подобную картину трудно было представить в прочих землях Доэдраса, где чтили чистоту, размеренность и порядок. Единственным сходством с остальными землями были волосы большей части горожан – белые и серебристые, собранные в хвосты, косы и пышные пучки.

– Мне нравится та, вон, светлая, – Фил указал пальцем.

– Та? Нет, не она, – отмахнулся Грэг.

– Тогда давай эту, с цветными побрякушками.

– В ней я тоже был. Не пойдёт.

– Тогда выбирай сам, я нигде не был.

Грэг принюхался, огляделся и вдруг оживился – в голове щёлкнула идея.

– Если в чём-то сомневаешься, Фил, всегда полагайся на своё ухо.

Он указал на трактир, откуда доносилось пение под чёткий ритм.

Вероятно, он и впрямь выбрал лучший из доступных вариантов – это чувствовалось сразу, с первого впечатления. Разносчик встретил их у дверей и, подхваченный волной музыки, проводил к свободному столику. Они сразу влились в общее движение зала. Никто из них прежде не слышал ничего подобного. Интерьер был опрятным, мебель – удобной, ароматы с соседних столов манили, но именно музыка заставляла по-настоящему проникнуться этим местом.

Столы стояли не тесно – каждый мог спокойно есть и слушать, не мешая другим. В углублённой части зала располагалась сцена. Там несколько музыкантов играли на диковинных инструментах – таких даже Грэг никогда прежде не видел, а он редко обходил стороной заведения, где звучала музыка.

Один играл на струнном инструменте, не похожем на гитару. Тот лежал перед музыкантом, а десять натянутых струн тянулись вдоль деревянной рамы, так что мелодия рождалась не из аккордов, а из бегущих по ним пальцев. Звук выходил объёмным и густым.

Основной ритм задавали ударные: три ряда барабанов и резонаторов. Барабанщик работал палочками, ловко вращая кистями; каждый удар отдавался долгим эхом, превращаясь в пульс, прокатывающийся по залу.

Двое других играли на флейте и изогнутой дудке. Они не тянули длинные ноты, а, наоборот, рубили мелодию короткими резкими вбросами, вплетая их в общий такт. Всё это сплеталось в живую, пульсирующую ткань звука – не певучую, а вольную, рваную и притягательную. Музыка не вела за собой – она втягивала внутрь.

Рядом с музыкантами стоял мужчина в чёрных мешковатых штанах и простой широкой рубашке. Ряд застёгнутых пуговиц поднимался к густой аккуратно подстриженной бороде, очерчивавшей рот и подбородок. Коротко остриженные волосы скрывала тёмная панама с широким ровным козырьком, отбрасывавшим тень на лицо. Его черты были спокойны и собраны, а большие выразительные глаза смотрели не столько на людей, сколько сквозь них – туда, где между звуками рождалась музыка. Взгляд охватывал зал целиком и будто вырисовывал атмосферу прямо в воздухе, задавая её очертания всему помещению.

Быстро заказав по две порции фирменных блюд, Грэг и Фил откинулись на мягких стульях, стараясь устроиться как можно удобнее. Шум зала не располагал к разговорам, да и нужды в них не было. После череды ярких и напряжённых событий иногда единственным верным решением становится дать эмоциям улечься, а мыслям – уступить место музыке.

Группа незаметно притянула внимание слушателей, когда мужчина в панаме запел. Сначала он протянул низкий, тягучий звук, словно пробуя воздух на прочность, а затем повёл за собой мелодию. От пробных распевок и разогрева музыканты перешли к законченным песням. Они явно знали своё дело: мелодия сразу выдала волевой характер и собственную историю, а проникновенный текст лишь усиливал её. Было трудно сказать, кто именно кого дополняет – слова или звук, – но их слияние ощущалось так, будто эта музыка давно знакома и уже успела стать близкой по духу.

Ожидание блюд пролетело незаметно. Когда тарелки появились перед ними, они не торопясь приступили к ужину, наслаждаясь едой и всё так же отдавая большую часть внимания дивному творчеству артистов.

– Слушай, а группа отличная, – сказал Грэг, тщательно пережёвывая курицу. – И обрати внимание: певец-то один.

– Вижу. А такое ощущение, что у него не меньше трёх голосов. – Фил заострил внимание на сцене. – И как у него это выходит?

– Талант, – заметил Грэг.

– Не сомневаюсь. Но здесь есть что-то ещё… куда большее.

Не так часто выпадала возможность наблюдать, как Грэг ест без спешки, с редким для него вниманием к каждому куску. Он смаковал еду не от голода, а из чистого удовольствия. Вилка описывала медленный танец между тарелкой и ртом.

Песни рассказывали о переплетениях судеб, пагубных и здоровых пристрастиях, жизненном выборе, умении чувствовать и делиться с миром добром. Именно так можно было описать их восприятие сегодняшнего концерта.

И как бы ни впивались иглами слова Завистливых и незамысловатых, Как бы ни пытались снова сбить тебя с пути, Пронзай эти тучи, расти! Пронзай эти тучи, расти! Могила замыслов заметками, чтобы забыть их. Никто так не научит жить, как череда событий. Промежду прочим, вешал рифмы на гвозди разбитым, Вкрадчиво слог озадачивал слух габаритами. Чертоги разума вопят небрежными шагами, Теряли фокус в дикой круговерти бытия. Сегодня тут, под проливным дождём, горело пламя! Сегодня тут, под проливным дождём, горел и я! Увенчивая образность сомнительных суждений В самых глухих, постыдных комнатах больной судьбы, Верю, придёт, найдётся вектор чистого творения, Победы необузданных вершин. Мы в мире скорби, всё святое коверкали слухи, И, видимо, да, видимо, нам надо вывозить. И в тот момент, когда земля сырая станет пухом, Мы, видимо, да, видимо, научимся любить.

Услышав песню впервые, трудно уловить каждую её строчку – да и в этом нет нужды. Главное – уловить мотив и позволить вложенному в неё посылу добраться до самых сокровенных уголков сознания.

Наступит день, и ты поймёшь, что нету времени На то, чтобы не договаривать и не доверять Своему искреннему сердцу, и удар по темени Заставит тебя замолчать.

Ну а пока говори мне! Всё, что таится в тебе, молю, говори мне. Ну а пока говори мне! Всё, что грызёт внутри, молю, говори мне.

Приятная вибрация окутывает, мир замирает, и наступает момент откровения: нечто живое и светлое протягивает руку – а следом приходит то, что невозможно описать ни одним языком. Ты понимаешь и видишь всё таким, какое оно есть. Временные рамки тают, вместе с ними растворяются и тревоги. Запреты на сантименты исчезают под тонким лучом настоящего счастья, и на их месте рождается желание разделить это чувство с другими.

Я пламя, которое в сердце твоём Горит и поёт, горит и поёт, И каждый новый день на небе солнце встаёт И согревает гранулами грусти мой холодный лёд.

– Ты слышишь? Походу, про тебя песня-то, – Грэг повернулся к Филу и похлопал его по груди.

Узнавать себя в строках автора – к этому, несомненно, и стремится любой творец: чтобы в его стихах и песнях находили смысл и черпали ту энергию, которой он хотел поделиться.

Но на этот раз всё было иначе. Горящее ядро в груди отзывалось на эти строки, и Фил не мог не узнать в песне образ Дэтфлейма. Он легонько коснулся себя ладонью и опустил взгляд.

На последней ноте исполнитель поднял ладонь, обозначив окончание песни. Затем он хлопнул музыкантов по плечам, поблагодарив за участие, выпрямился – насколько позволял его стиль, – и поправил панаму. На миг показались его опущенные веки. Он приготовился говорить.

– Друзья. Мужчины и женщины, люди, роккуны, горгулья…

Грэг поднял бокал, одобрительно отозвавшись на своё упоминание.

В голосе певца звучало меньше уверенности и ясности, чем в его песнях. Он говорил ровно, почти монотонно, с едва уловимой нотой стеснительности.

– Я хочу поблагодарить каждого, кто пришёл и остался послушать. И сказать пару слов. У любой композиции есть вступление, кульминация и завершение – это всем ясно. Но то же самое есть и у любого звука. Даже у самого короткого. Мелодия – это сложный механизм: она меняется вместе с тем, кто её создаёт. Таков и наш мир. Всё зависит от того, как ты на него смотришь и каким хочешь его видеть. Вглядитесь в каждую его деталь – и сделайте её лучше.

– Спасибо всем.