Тайны Бризбрука. Убежище

– Слушайте, заглядывайте почаще, я давно так не веселилась. С мертвой! Но мы-то тут живы. Линдси, вон, трудилась всю ночь, не покладая рук, так что не побрезгуем. Да и мертвые не заявят, что у них драгоценность стащили.

– Кстати, Сэм, Шерхолл говорил, что у тебя девчонка недавно пропала. Молодая, рыжеволосая. Слышно что-то о ней?

– Она тифом заболела, так вроде и померла. А рыжая она была разве что прошлым летом, пока ее рыбаки налысо не побрили, когда вшей заметили.

Иэн и Эмили переглянулись. Версия Шерхолла рассыпалась в прах, но комиссару наверняка не было до этого никакого дела.

Иэн попрощался с Самантой и направился к выходу.

– Береги себя, Сэм.

– Ты себя тоже, братишка. И эту в обиду не давай.

Саманта провела рукой по плечу, и только сейчас Эмили заметила шрамы, которые покрывали тело женщины. Она набросила на плечи шаль и отвернулась. Эмили казалось, что она увидела страх в глазах девушки, но не нашла этому объяснения.

Иэн ждал ее внизу, чтобы проводить домой…

– …если тебя интересует, почему я позволяю сестре заниматься всем этим… Это ее выбор. Я не могу ничего сделать.

– Саманта уже взрослая девочка, но ей стоит быть осторожной.

– Ясно одно: версия Шерхолла ерунда, мы все еще не знаем имя погибшей.

– Что насчет ювелиров?

– Их и правда в городе только двое. Мы можем заглянуть к ним. Надеюсь, что кольцо сделано в Бризбруке, иначе эта тонкая ниточка оборвется, и мы никогда не узнаем правду.

* * *

Виндхерст 1851 год.

Графство Девоншир, Англия.

Они привязали меня к дереву и помочились на рваный подол платья, когда звон колокола объявил об окончании службы.

Дверь церкви скрипнула – мальчишки разбежались, а я так и осталась стоять под проливным дождем. Маленькая, хрупкая, дрожащая от холода и стыда, облитая помоями. С венком из рыбьих костей в спутанных рваных волосах. Я не отводила глаз от жителей Виндхерста, которые по одному выходили из церкви.

Они замечали меня, тыкали пальцами, шептались и… проходили мимо. Кто-то смеялся, кто-то брезгливо отворачивался, кашляя от невыносимой вони. Сальма шла последней. Она увидела меня и что-то шепнула священнику.

Отец Джон подошел ближе и развязал веревку. Я с облегчением выдохнула и подняла глаза, но увидела лишь отвращение на его бледном лице. Джон схватил меня за шею и прошептал:

– Сейчас я дотащу тебя до дома – пусть папаша как следует проучит. Будешь молить о прощении за то, что пугаешь прихожан! Ты проклята, грязное отродье!

Рука священника все еще лежала у меня на плече, я обернулась и укусила его за палец. От неожиданности Джон отдернул руку, я вырвалась и побежала домой. Я чувствовала себя ужасно: голова разрывалась от боли, раны пылали – видимо, начиналась лихорадка…

Я попыталась незаметно пробраться домой. Фрэнк еще спал. Я уставилась на него и как будто впервые увидела: сальные губы, сломанный нос, тяжелые веки и соленую кожу, испещренную язвами. Уродливый и жалкий – теперь я знала, что ненавижу его.

Я набрала в котел воды и бросила туда рыбьи потроха, которые служили нам завтраком, обедом и ужином. Потом вышла во двор и направилась к помойной яме. Сети часто приходили с плохой рыбой: залив не баловал жителей Виндхерста богатым уловом. Змеи, червивые мертвые туши – может, мы и правда были прокляты. Временами рыбаки вытаскивали ядовитых тварей, которых заносило в наши воды. Их обычно закапывали, но папаша скидывал все в яму, кишащую червями.

Моя походка окрепла, мысли прояснились, когда я поняла, что нужно делать. Я подошла к яме и спрыгнула – прямиком в горы тухлой рыбы и отходов. Я не замечала ничего: ни запаха, ни червей, которые копошились под ногами, ни слизи. Я искала…

Похлебка на плите закипела, когда Фрэнк проснулся. Он посмотрел на меня и в ужасе отступил, как от прокаженной.

– Какого хрена?! Чертова шлюха, ты рыбу отнесла?!

Я помотала головой, хотя уже с трудом соображала: ноги снова были тяжелыми, в глазах темнело, а голову пронизывали острые тупые ножи. Лихорадка возвращалась.

Фрэнк схватил веревку и начал бить меня по спине, рукам и ногам. Но я уже не чувствовала боли. «Всего одну ночь…» – вспомнила я рассказы про мужа Сальмы.

– Ты, чокнутая, чего таращишься?! А ну, иди в подвал, пока не прибил!

Дрожащими ногами я подошла к лестнице и почти скатилась вниз. Отец скинул мне мешок и грязное одеяло, но не было сил даже укрыться. Я засунула руку в мешок и нащупала куклу, сделанную из мелкой рыбьей головы. Фрэнк ее не нашел. Я прижала куклу к себе и закрыла глаза. Горло жгло, раны кровоточили, тело больше не слушалось. Хотелось пить, но воды не было, только лужи грязи, которые проникали вместе с дождевыми каплями под трухлявые доски пола.

– Не спи, не спи…

Я слышала, как отец выругался, а потом сел за стол. Он налил себе вина, плеснул в миску горячую рыбную похлебку. Я слышала, как он жадно хлюпал ртом, поедая потроха, а потом уронил голову на стол. Он был мертв.

Только тогда я позволила себе погрузиться во мрак. Мне снился Виндхерст, полыхающий в адском огне. Я стояла на холме, наблюдая за сгорающими телами. В белом платье, с развивающимися длинными волосами и венком из рыбьих черепов. Я смеялась над ними. Я была королевой!

Глава 7. Ювелиры

Ближе к окраине Бризбрука и ресторанчику Генриетты располагались улочки с роскошными особняками и летними домиками, где проводили лето владельцы элегантных быстроходных яхт. Каждый раз, отходя дальше от рыночной площади, Эмили словно оказывалась в каком-то другом городке: цветущем, белоснежном, солнечном. Здесь прогуливались по улочкам улыбчивые пожилые дамы, укрываясь зонтами от солнца, на окошках сидели упитанные пушистые коты, дети катались на качелях, а мужчины частенько завтракали или обедали на террасах, читая газеты.

Было лето, и курортный квартал, как его обычно называла Этта, заполнился людьми. Здесь же располагались лавочки, кондитерские и пекарни, которые обслуживали знатные семейства Бризбрука. Мастерские, где работали целые поколения.

В одной из таких мастерских Иэна и Эмили встретил обаятельный пожилой мужчина в огромных очках с толстыми стеклами в серебряной оправе. Ювелир был одет в элегантный коричневый костюм и жилет, из кармана которого свисала цепочка часов.

– Карл Йохансон, потомственный ювелир, антиквар и ценитель предметов роскоши.

– Иэн Бриггс, служу в полиции Бризбрука. А это Эмили Уоттс – фотограф и журналист местной газеты.

– О, вы пришли взять у меня интервью?

Эмили растерялась, но потом решила, что это отличный шанс расположить ювелира.

– Да, я пишу серию статей о семейных мастерских Бризбрука. А о ваших украшениях ходят легенды!

Эмили многозначительно развела руками, пытаясь изобразить масштабы известности Йохансона.

– Наши секреты передаются из поколения в поколение. Все началось более века назад, когда мой прадед…

Иэн едва сдержал зевок: вот уже час они слушали истории о семействе ювелира, их бесконечных талантах и украшениях, про которые говорили даже в королевском дворце. Парень пытался подать Эмили знак, что пора сворачиваться и переходить к делу.

Девушка сделала несколько фотографий Йохансона. Она поняла, что и правда получила неплохой материал для статьи. По крайней мере, история ювелира, слегка приукрашенная легендами о пиратах и проклятиях египетских пирамид, была не хуже новостей про килограммы потухшей макрели в порту.

А потом, словно невзначай, она достала из сумочки кольцо и спросила:

– Скажите, а можно по украшению определить его возраст или владельца? Говорят, только опытные ювелиры способны заглянуть в прошлое драгоценности.

Конечно, мистер Йохансон мечтал доказать, что он тот самый опытный ювелир, который умел практически все!

– Давайте посмотрим на вашу безделушку.

Мастер взял кольцо и отнес его к себе за прилавок, потом достал инструменты и стал тщательно изучать украшение.

– Могу сказать, что украшение довольно новое. Оно долго лежало в воде или какой-то сырой среде – металлы успели окислиться. Но его как будто даже не носили или очень редко: ни одной царапины не вижу… Вообще, изделие второсортное: грубая обработка камня, неудачный выбор оправы. В моей мастерской вы таких не найдете: точно дело рук Грантов. Украшение для тех, у кого отсутствует вкус, но всегда найдутся лишние фунты в кошельке. Тут есть изображение – похоже на фамильный герб: кажется, это лилия, но я не припомню, кому в Бризбруке он принадлежит. Увы, я не всесилен.

Йохансон поднял очки на лоб и посмотрел на Эмили, дожидаясь подтверждения своей экспертности.

– Да, все так, вы абсолютно правы! Удивительно, мистер Йохансон, похоже, вы гений!

Ювелир был польщен, он даже пообещал Иэну и Эмили скидку на обручальные кольца. Те горячо поблагодарили мастера и обещали отправить ему экземпляр «Новостей Бризбрука» со статьей.

Оказавшись на улице, Иэн выдохнул:

– Какой он медлительный и нудный!

– Да ладно тебе, милый старикашка. Заодно собрала материал для статьи, а то еще уволят на второй день.

– Эмили, я думаю, что фотографии девушки пока не стоит публиковать. Мы не знаем, кто она и что случилось… Вдруг мы как-то навредим этим или спугнем убийцу.

– Согласна, поэтому в ближайшем выпуске появится только гениальный мистер Йохансон!

Обсуждая то, что они узнали у ювелира, Иэн и Эмили направились на соседнюю улочку, где располагалась мастерская Грантов.

На пороге курил тощий долговязый парень, который был прямой противоположностью Йохансона: хмурый, неприятный, он оценивающе изучал прохожих, явно пытаясь представить, сколько денег у тех в кошельке. Сначала он не обратил на Эмили и Иэна внимания, попытался быстро скрыться в мастерской, надеясь, что эта парочка бедняков не будет тревожить его расспросами о дешевой бижутерии.

Симон Грант был единственным наследником своего отца, Марио Гранта. Не отличался особым талантом и сообразительностью, но зато мог предложить своим покупателям действительно дорогие украшения. Поговаривали, он частенько скупал алмазы, рубины на черном рынке, поэтому в его магазинчике можно было разжиться безвкусными, но редкими антикварными колье, кольцами, шкатулками, инкрустированными драгоценными камнями.

– Мы хотели узнать у вас вот об этом кольце! – Эмили настойчиво протягивала ювелиру украшение. От нее не ускользнуло, что парень напрягся, когда увидел кольцо.

– Не моя работа. Спросите где-то еще.

– Вы уверены, что никогда прежде не видели это украшение?

– Вы пришли, чтобы задавать вопросы? У меня много работы.

Парень все время нервно оглядывался на подсобку, которая скрывалась за красной занавеской рядом с прилавком. Иэн едва заметно кивнул Эмили, надеясь, что она поймет: надо отвлечь Симона и увести его подальше от подсобки.

– Вы знаете, черт с ним с кольцом! Оно мне от бабушки досталось. Хотела оценить, сколько за него можно выручить, а теперь ума не приложу, что делать. Ладно, буду хранить как память.

Симон явно расслабился, как будто опасность миновала:

– Я мог бы помочь вам выбрать более подходящее украшение.

– О, Иэн, дорогой! Ты обещал побаловать меня сережками!

Рассчет был на то, что сережки хранились в самой дальней от подсобки витрине. Симон взял ключ и направился к ней, чтобы показать Эмили сережки. Тем временем Иэн скользнул за штору.

Симон был не самым приятным парнем, но отличным продавцом. Он, не умолкая, рассказывал Эмили про украшения, сочиняя легенды о древних камнях, их волшебных свойствах, сулящих любовь и восхищение. С восторгом оценивал каждый примеренный ей комплект, как будто никогда не видел девушки прекраснее, чем в этих сережках. И не замечал ничего вокруг.

Иэн вернулся, взял Эмили за руку и потащил на улицу.

– Симон, у нас кое-что случилось. Мы зайдем на следующей неделе.

Парень растерянно держал в руках последнюю примеренную Эмили пару, но, с другой стороны, был рад, что избавился от странных покупателей. Кажется, этому парню было что скрывать.

– Ты не поверишь, что я там нашел!

Иэн старался увести Эмили подальше от мастерской Грантов. Там, где никто не мог их услышать.

– Я нашел такие же кольца. Янтарь, оправа, только рисунки внутри отличаются. Но все они действительно напоминают гербы знатных семейств Бризбрука. Один я узнал: лисица, такой герб у семьи Бенингов.

– Я где-то уже слышала эту фамилию… Точно, в газете писали о выступлении театральной труппы в их особняке!

– Но я не представляю, что это может означать. Зачем Симону столько колец? Подарки для жертв или чей-то заказ?

– Мы можем как-то подобраться к этому Бенингу?

– Не думаю, хотя… Возможно, Генриетта сможет помочь. У нее связи в городке, а Чарльз с семейством обожает ужинать в ее ресторанчике!

– Пойдем, Этта собиралась на выходных остаться в Бризбруке. Дома все обсудим. Эта женщина точно что-то придумает!

Через полчаса Иэн и Эмили уже поедали вкусные горячие пироги за столом в ресторанчике Генриетты. Она с интересом слушала, что им удалось узнать.

– Лилия, говорите… А покажите-ка мне кольцо. М-да, жаль вас расстраивать, ребятки, но это не подарок очередной жертве. Это пропуск.

– Пропуск? – Иэн удивленно поднял глаза на Генриетту. – Но куда?

– В мир роскоши, развлечений и казино! Под видом театрального представления Чарльз Бенинг объявляет в газете о том, что в его доме открывается сезон азартных игр. Туда съезжаются богачи со всей округи, а эти кольца служат пропуском. Кто-то заказывает собственный герб, а кто-то получает украшение, например, от Бенинга в качестве рекомендации. Конечно, они думают, что это тайна, но Симон частенько приторговывает украшениями, так что на вечеринку к Бенингу может попасть фактически кто угодно. Лишь бы денег на колечко хватило. А внутри рай: выпивка, еда, девушки. Но главное, за одну ночь там можно спустить или поднять целое состояние.

– А кому принадлежит герб с лилией?

– Не знаю… Но у меня есть куча открыток с благодарностями, которые мне присылают после ужина или доставки устриц. На них всегда есть печать семейства. Я принесу вам, но будьте готовы: изучать придется долго. Я годами ничего не выбрасывала!

Генриетта оказалась бесценным источником информации. Иэн и Эмили готовы были до утра перебирать открытки.

Прошло три часа…

– Меня уже тошнит от этого! Прости, Этта, когда ты говорила, что их много…

Иэн уже полчаса боролся со сном, текст и картинки на открытках расплывались. Казалось, что они никогда не найдут лилию.

– Я нашла, нашла!

Эмили вскочила со стула и закружилась по комнате, держа в руках заветную открытку с едва заметным штампом, повторяющим узор на кольце.

– Генри Робертс! Вот кого нам нужно найти. Вы его знаете?

Генриетта и Иэн покачали головами.

– Открытка давняя, я уже и не припомню, кто это.

– Поищу адрес в полицейском архиве.

– Стойте! Вы же не собираетесь заявиться к этому Робертсу с кольцом, обвинить его в убийстве? Нужно как-то осторожно с ним познакомиться, узнать поближе. Возможно, погибшая девушка тоже из знатной семьи, не стоит привлекать лишнее внимание.

Генриетта была права.

– Жаль, вечеринка в особняке Бенинга уже прошла, иначе у нас был бы пропуск туда…

– Значит, мы должны устроить собственный праздник: званый ужин в моем ресторанчике! – у Этты был план. – Позовем Бенинга, Робертса… Думаю, они с радостью примут мое приглашение. И посмотрим, чем все это закончится.

* * *

Бризбрук 1882 год.

Дневник Джека, смотрителя маяка.

“Вот уже несколько месяцев я веду скромную жизнь смотрителя маяка. Каждое утро я отправляюсь на пробежку: старая армейская привычка, которая помогает проснуться, но не дает мыслям залезть в голову раньше, чем я им это позволю. Я бегу к подножию холма, спускаюсь к морю по скользким черным скалам, сбрасываю холщовые брюки и захожу в воду. Весенняя прохлада бодрит, пробуждает. Я проплываю пару километров и возвращаюсь на берег. Все время кажется, что Виндхерст наблюдает за мной: будто пытается понять, на что я способен.

Потом я обычно завтракаю парой яиц, которыми закупаюсь у старушки Хельги, и поднимаюсь наверх, туда, где находятся лампы и зеркала – стеклянное сердце маяка. Я осторожно протираю пыльные, запотевшие от жара поверхности. Медленно, аккуратно, чтобы не повредить стекло. Затем нужно проверить уровень керосина в резервуаре: обычно его хватает на несколько недель, но последнее время приходится доливать. Нужно посмотреть, нет ли протечек. Да и механизм не мешает смазать.

Раз в неделю я меняю фитиль, иначе в туманную дождливую ночь пламя погаснет или будет плясать на ветру, издеваясь и не желая разгораться. Меня завораживает магия света: маленький огонек превращается в спасительный луч, который ведет корабль к берегу. Я чувствую себя важным, значимым и гордо несу свой пост на краю мира.

Я пока привыкаю, знакомлюсь с Бризбруком и окрестностями, но я получил то, на что рассчитывал. Одиночество и покой. Местные не тревожат меня визитами и расспросами, изредка заглядывает Ноа: привозит книги и продукты с острова. Мне кажется, ему нравится слушать мои рассказы про Англию, Францию, Бельгию. Сам он нигде не бывал и нервничает, даже когда приходится просто поехать в другой город. Но сидя на холме, наблюдая за Виндхерстом, Ноа всегда готов отправиться в небольшое путешествие по моим воспоминаниям.

О войне мы не говорим, никогда.

Я не против компании. К тому же Ноа помогает мне обустроиться на маяке: ремонтирует шкафы и полки, таскает бочки с керосином для ламп. А недавно мы обнаружили в старом чулане настоящее сокровище: фотоаппарат и всякие баночки с растворами для проявки негативов. Пришлось изрядно повозиться, чтобы организовать на маяке мастерскую. Я обещал Ноа приехать в общину: пофотографировать его жену и детей. Но пока нужно понять, как обращаться с этим диковинным аппаратом.

Поэтому по вечерам я выхожу на охоту: пытаюсь поймать красивый кадр Бристольского залива, окутанного пеленой тумана. Или гоняю чаек, чтобы снять, как они парят над черными скалами побережья. Но самым живописным навсегда останется Виндхерст – загадочный, одинокий, неприступный. Хочется, чтобы много лет спустя его увидели именно таким на моих первых неуверенных фото…

Кстати, сегодня я познакомился с Эттой, хозяйкой общины Виндхерста. Точнее, с Генриеттой Берл – как выяснилось, это ее полное имя. Тяжелая история, но я решил записать: интуиция подсказывает, что Этта сыграет важную роль в моей жизни. Меня это одновременно пугает и завораживает.

В полдень я отправился прогуляться по лавочкам Бризбрука в поисках запчастей для фотоаппарата и реактивов, которые, оказалось, не так просто отыскать в маленьком городке. Я случайно наткнулся на Марка. Он пообещал привезти мне все необходимое через пару недель. Я был счастлив и спешил вернуться на маяк, как вдруг услышал крики.

Я свернул на соседнюю улочку, узнать, не нужна ли помощь. Посреди мостовой, босиком на холодных камнях, стояла маленькая девочка в разорванном окровавленном платье. Она дрожала и тихонько вытирала слезы, которые текли по щекам. Кричала не она, а тучная неприятная женщина, которая, судя по всему, была ее мамой. Мамаша почти рычала от злости и била малышку по щекам. Любопытная толпа окружила их и лениво наблюдала за происходящим.

То что я услышал дальше, окончательно убедило меня: этот мир обречен. Женщина продавала своего ребенка на утехи рыбакам. И когда очередное ничтожество насиловало ее, девочка ударила мужика разбитой бутылкой. Тот вытряс из мамаши все сбережения. Теперь она разрывалась от крика, поливая грязью маленькую девочку: та должна была все отработать.

Я не мог поверить своим ушам, я чувствовал внутри кипящую ненависть: я готов был убить ее, вырвать грязный язык и отобрать ребенка. Я рванул вперед, растолкал толпу, но краем глаза заметил справа какое-то движение…

Толпа расступилась, пропуская ЕЕ. Генриетта Берл вместе с Ноа и еще двумя женщинами вошли в центр круга. Она жестом показала мне отойти в сторону. Одна из женщин держала в руках покрывало: она подошла к девочке и накрыла ее, а потом, обняв за плечи, повела за собой. Мамаша попыталась остановить ее, но Ноа огромной стеной встал между ней и девочкой.

Этта положила руку ему на плечо и сделала шаг вперед. Она стояла лицом к лицу с пьяной мамашей. Наверняка чувствовала ее вонь, слышала грязные ругательства. Мать проклинала Этту и Виндхерст, она требовала отдать ей ребенка. Генриетта не обращала на вопли никакого внимания. Она заговорила тихо и уверенно. Оттуда, где я стоял, ничего не было слышно, но женщина застыла как вкопанная. Ее лицо стало серым и испуганным. Она попыталась что-то сказать, но лишь махала руками, сотрясая воздух. А потом стала рвать на себе волосы и креститься.

Этта обернулась, посмотрела на меня и поманила за собой. Наша небольшая процессия двинулась по направлению к берегу. Толпа разошлась. Этта взяла девочку за руку и стала напевать песню. Теперь я мог расслышать слова. В песне говорилось про удивительный остров, русалок, которые жили у его берегов, добрых людей и вкусные пирожки. Девочка перестала плакать и, словно в оцепенении, брела за Эттой.

Наверное, я не встречал таких, как она, раньше. Этта просто шла по улице, а воздух вокруг становился плотным и хрустящим. Она смотрела на мир холодными пронзительными глазами. Голубое платье оттеняло их бездонную синеву. Внутри Этты бушевало море. Она видела каждого из нас и не замечала никого. В ней чувствовалась такая сила, будто неудержимая стихия обрела прекрасный сосуд. Величественная, статная, ее белоснежные локоны были небрежно заколоты на затылке, а выбившиеся пряди развевались на ветру.

Начинался отлив, к нам присоединились другие жители общины. Они ждали на берегу, пока вода уйдет и можно будет перейти залив, чтобы добраться до Виндхерста. В руках они держали ящики и корзины: видимо, закупались продуктами в Бризбруке. Девушки с любопытством поглядывали на меня и улыбались.

Этта передала девочку Марте, жене Ноа. Маленькая и худенькая, в ее глазах пляшут задорные лукавые огоньки. Марта обожает смеяться – ее звонкий голосок разносится на мили, и Ноа рад видеть ее такой. У Марты нет руки. Ноа рассказал, что в детстве, когда она жила в приюте, на Марту напал дворовый пес. Девочка чудом спаслась, но укусы загноились – пришлось ампутировать. Марта хотела броситься в море, утонуть. Она считала себя уродиной, ненавидела свое тело. Но появилась Этта и забрала ее на остров. Там Ноа и Марта встретились – два искалеченных ребенка наконец-то обрели любовь и желание жить.

На прощание Этта улыбнулась мне и пригласила погостить в Виндхерсте. Ноа рассказал Генриетте, что я пережил войну, что приехал из Лондона и искал покоя. Она была уверена, что я обрету все это на острове. Я обещал подумать, но пока не был готов покинуть старый маяк…”

Глава 8. Ужин

Ужин был назначен на вечер пятницы: предстояло много подготовки, поэтому Генриетта уговорила Эмили и Иэна не спешить. Получив приглашение накануне, многие могли просто сослаться на занятость и не прийти. А отсутствие Робертса и Бенинга означало бы, что план разузнать что-то про кольцо и самого Генри провалился.

К тому же Эмили ждала работа. Несколько дней она вникала в то, как устроена жизнь в редакции, бегала по мелким поручениям, проявляла старые снимки, разбиралась с передачей фотографий и материалов в печать. Статья про Йохансона вышла отличной. Шикарный портрет улыбчивого ювелира украшал центральный разворот.

– А что с тем случаем в порту? Утопленницу вроде выловили? – Гектор внимательно пересматривал все материалы, которые уходили в печать.

– Мистер Хармс, там все не так просто. Местная полиция уверена, что девушка просто покончила с собой, но у меня есть доказательства…

– Мисс Уоттс, журналистика не терпит долгих расследований. Новости нужно подавать горячими, иначе публика просто потеряет к ним интерес. Жозеф говорил, что вы делали фотографии для полиции?

– Да, у меня есть снимки, но мы до сих пор не знаем, кто эта девушка. Зато есть улики, указывающие на то, что она утонула не сама. Ее связали…

– А что думает Шерхолл?

– Шерхолл – идиот! Простите… – Эмили не ожидала от себя такой реакции, но комиссар вызывал в ней бурю злости и возмущения.

– О, тут мы с вами сходимся, – Гектор улыбнулся. – В итоге, какой у вас план?

– В пятницу в ресторанчике Генриетты пройдет ужин, вы тоже приглашены…

Гектор расплылся в счастливой улыбке.

– Там будут люди, которые могут быть замешаны в смерти девушки. Дайте мне пару дней. Если все получится, мы опубликуем громкое разоблачение и поставим полицию Бризбрука на место.