Тайны Бризбрука. Убежище

Генри удивленно поднял глаза:

– Я не понимаю, о чем вы…

Эмили достала из сумочки фотографии мертвой девушки и протянула Робертсу.

– Мне кажется, Беатриса мертва и больше никогда не вернется домой…

На следующее утро полиция Бризбрука стояла на ушах. В участок, чтобы поговорить с комиссаром Шерхоллом приехал сам Патрик Лэнг, отец Беатрисы, и Генри Робертс, ее муж. Иэн потом рассказывал, как они заперлись в кабинете шефа полиции и о чем-то долго беседовали на повышенных тонах.

Потом процессия во главе с судебным медиком Майлзом отправилась в морг, где родственники опознали Беатрису Робертс. Это подтверждало исследование челюсти, наличие давнего перелома правой руки и отсутствие одной фаланги пальца на левой ноге: Беатриса родилась с этим недостатком.

Лэнг забрал тело дочери, чтобы организовать похороны. На публике он держался стойко, но одному богу известно, что чувствовал старик, когда смотрел на обглоданное тело собственного ребенка.

Эмили закончила статью, приложила фотографии и отдала материалы Кларе. Та должна была все проверить и передать в печать.

– Мне кажется, Эмили, или ты расстроена?

– Я не понимаю этих людей… На фотографиях видно, что руки Беатрисы связаны, а значит, ее смерть не случайна. Но Генри и другие родственники предпочли замять дело, избежать огласки и шумных разбирательств. Они поговорили со мной и с Гектором, чтобы убедиться: никакие намеки на убийство не должны попасть на страницы «Новостей Бризбрука».

– Наверное, они имеют на это право.

– Да, но убийца все еще на свободе. Он может продолжить убивать. Что если это сам Генри? Как удачно все сошло ему с рук! Лэнг забирает его и Лили с собой в Лондон, оставляет за ним летний дом в Бризбруке, обещает щедрое содержание…

– Думаешь, он способен на убийство?

– Сомневаюсь, но почему тогда он не хочет узнать правду?..

Рабочий день закончился, Эмили вышла из редакции, но возвращаться домой не хотелось. Снова обсуждать с Эттой все события, слышать «а может, они правы».

В любом случае все закончилось. Впереди были выходные. Иэн пригласил ее на свидание. Он долго смущался, краснел, объяснял, что это просто встреча. Но Эмили была счастлива, она надеялась, что события прошедших дней скоро улягутся, и она сможет наслаждаться летней романтикой Бризбрука, не вспоминая о Беатрисе Робертс.

* * *

Бризбрук 1882 год.

Дневник Джека, смотрителя маяка.

“Я все-таки принял предложение Этты и приехал в гости. Хотел посмотреть, как живет община, попробовать пироги Марты, поболтать с Ноа и, возможно, завести новых друзей. Я взял с собой фотоаппарат, и жители с радостью позировали мне. Они смеялись, приветливо махали руками и приглашали заглянуть на обед. Я испугался, что придется перепробовать все угощения, но Ноа заверил меня, что это необязательно.

Я узнал, что у Ноа пятеро детей. Трое своих и за двумя они присматривают по просьбе Этты. В общине вообще много ребятни: часть малышей привезли из приюта в Бризбруке, часть забрали с улиц или отбили у пьяных папаш. Здесь их окружили заботой и любовью. Но главное, в Виндхерсте они в безопасности, никто не может приплыть на остров и забрать их или обидеть. Остров охраняют вооруженные мужчины, вахты сменяются днем и ночью. Но после увиденного в Бризбруке, я не сомневаюсь, что это нужно.

Этта живет в каждом камешке Виндхерста, в каждом клочке земли. На острове она открыла магазинчики, ресторанчики, которые днем принимают гостей. Построила маленькую школу, где сама преподает детям разные науки, учит их считать и писать. Она закупила снасти и новые лодки для рыбаков, научила женщин шить платья и сарафаны, открыла гончарную мастерскую. Здесь сами пекут хлеб и собирают с полей урожай. На большой земле все считают Этту ведьмой: в Бризбруке пропадает пшеница, рыба приходит гнилая, а скот тощий и болезненный. Ей завидуют, не понимая, сколько сил вложено в каждый спелый колосок.

Я подружился с жителями Виндхерста и теперь приезжаю сюда почти каждый день. Здесь моя душа оживает, я чувствую, как меня наполняет любовь и тепло. Я нужен, я важен для них. Я помогаю строить дома, возиться с малышами, выгоняю скот на пастбище и собираю пшеницу. Местные много работают: от заката до рассвета они заняты делом, а вечером собираются вместе, жгут костры, поют песни, играют с детьми. Я же с заходом солнца возвращаюсь на маяк, но, засыпая, непременно жду, когда погаснут последние огни Виндхерста…

Весна на побережье набирает обороты. Раньше обычного распустились цветы, позеленели луга. Погода стоит теплая, солнечная, почти летняя. Скоро забудем, что такое бесконечные дождливые ночи и северные ветра, которые сбивают с ног. Я, как кот, выбираюсь погреться на солнышке, вытаскиваю пару ящиков и устраиваюсь завтракать на улице, любуясь прекрасным видом на залив.

Приближается весеннее равноденствие. В Виндхерсте все готовятся к празднику. Меня выпроводили с острова. Сказали, что приготовления проходят в тайне, да и тем интереснее будет узнать, что же они затевают. Ожидается много гостей: на праздник в общину съезжаются не только из Бризбрука и окрестностей, но даже из дальних уголков графства Девоншир. Празднуют с размахом: всю ночь горят огни, звучит музыка и песни рыбаков.

Людей будет много, но я уверен: Этта – безупречный организатор. Буквально за пару дней до того, как меня попросили с острова, она обустроила в старых амбарах спальные места, мы пошили навесы для палаток и тентов. Набили мешки сеном, чтобы гости смогли заночевать и дождаться утреннего парома, который должен увезти всех чужаков с острова.

Хотя вряд ли кто-то отправится спать. Само действо начнется в полночь, когда в Виндхерсте вспыхнут первые факелы и мужчины ударят в огромные барабаны, созывая всех на представление. А закончится праздник с первыми лучами солнца, которые ознаменуют наступление весны.

Сердце трепещет от радостного предвкушения: давненько я не веселился…

Я не смог дождаться вечера. Прихватив камеру, я отправился на остров пораньше. Пока не начался прилив, я мог добраться до Виндхерста пешком. Надеюсь, мне откроют ворота, иначе придется возвращаться вплавь.

Пришлось почти бежать по песчаному перешейку. Вода стала прибывать раньше обычного, и я понял, что рискую замочить свои парадные хлопковые брюки. Да-да, я принарядился для праздника!

Неожиданно я услышал шаги: кто-то бежал по тропинке, шлепая босыми ногами по холодной воде. Я обернулся и увидел девочку: ту самую, которую Этта забрала у пьяной мамаши. Я спросил, куда она ходила и предупредил, что в Виндхерсте запрещают просто так убегать с острова. Она знала, но ничего не могла поделать. Дома остался дедушка, который не ходит и даже не встает с кровати. Девочка (зовут ее Хелена) переживала, что мать перестанет его кормить. Вот и сбежала с острова, прихватив немного хлеба, чтобы отнести ему. Она просила Этту забрать дедушку на остров, но сказали, что пока нельзя. У Хелены есть план: она будет самой-самой послушной, тогда дедушка переедет в Виндхерст. Она ему все расскажет, покажет, будет приносить горячие булочки. Потому что булочки на острове – объедение!

Я пообещал, что буду заглядывать к ее дедушке и приносить еду. Не хочу, чтобы девочку наказали или мамаша заперла ее дома, а еще хуже – взялась за старое. Но Хелена сказала, что мама уехала. Куда – никто не знает. Это и к лучшему. Надеюсь, она никогда не вернется в Бризбрук. Малышка взяла с меня клятву, что я не забуду про дедушку, и побежала вперед. А я поплелся следом, размышляя, какие жизни уготованы этим детям…

В Виндхерсте мне были рады. За несколько недель, пока я не приезжал на остров, он изменился до неузнаваемости. Повсюду стояли факелы, красивые фигуры, вырезанные из дерева, на домах висели венки из сухоцветов, украшения из рыбьих костей и черепов. Так жители отдавали дань морю, которое их кормило.

Вдоль улочек расставили лавки и столики, на траве застелили теплые пледы и разложили подушечки. В печах разводили огонь, разливали по бочкам медовую настойку. Тут не жаловали выпивку, но на праздник варили что-то особенное. Ноа говорил, что ни один портвейн не сравнится с этим напитком. Попробовать не дали – сказали, дожидаться праздника.

В центре городка, на площади, возвышается огромная каменная жаровня. Почти алтарь, где будут готовить главное блюдо. Дань предкам и древним традициям острова. Надеюсь, меня не принесут в жертву.

Для приезжих все бесплатно. Гости могут оставить пожертвование общине: положить пару купюр в корзинки у входа. Но каждый сам решает, насколько он щедр. Вряд ли праздник приносит много денег Виндхерсту – гораздо больше вложено в приготовления.

Сложно сказать, зачем он нужен Этте. Возможно, она хочет показать людям жизнь на острове или привлечь новых членов в общину. Сейчас много домов пустует. Неудивительно! Только на прошлой неделе Этта выгнала троих: парни привезли бутылку джина и раскатили его вечерком. Могли бы, конечно, остаться дома, но их потянуло на приключения. Утром Этта посадила их в лодку и попрощалась. А вот новых жителей за те месяцы, что я провел на маяке, появилось только двое: Хелена и рыжеволосая девушка. Кажется, ее зовут Лиззи. К сожалению, я не знаю ее историю, но показалось, что она хорошо знает Этту. И не только она…

Сегодня я случайно подслушал странный разговор.

Я заглянул к Этте по просьбе Ноа, сказать, что все готово к празднику и можно отправлять паром на берег за первыми гостями. Этта беседовала с Мартой. Я приоткрыл дверь, но остановился: впервые я слышал, как Марта рыдала и кричала. Она обвиняла Этту в том, что та не сдержала слово, что пришла ее очередь, что она давно этого ждала и должна… «переродиться»? Возможно, я неправильно расслышал, но Марта была в отчаянии. К тому же она обмолвилась, что они были знакомы с Эттой еще детьми и та всегда оберегала ее… Странно, Ноа никогда об этом не рассказывал – может, и сам не знал.

Потом Этта заметила меня и жестом попросила Марту уйти. Девушка выскочила на улицу, у нее в глазах стояли слезы. Сейчас я пишу и стыжусь себя. Ненавижу, когда ко мне лезут с расспросами, хотят поковыряться в прошлом, а теперь сам сгораю от любопытства: что же скрывает Марта? Надо просто забыть об этом. Каждый имеет право на тайну.

Пока я писал, на улице стемнело. Вспыхнули первые праздничные огни, раздался гудок парома, Ноа ударил в барабан: Виндхерст открывал ворота…”

Глава 10. Следующая

Иэн аккуратно расстелил плед: прямо над обрывом, откуда было видно весь Бристольский залив и очертания Виндхерста, окутанного пеленой вечернего тумана. На острове зажигали огни: он выглядел уютным и умиротворенным. Эмили устроилась на мягких подушечках, которые прихватил Иэн, и пыталась представить, что происходило за высокими каменными стенами общины.

Им действительно удалось выбраться на свидание! Иэн все устроил: захватил корзинку с вином и сыром, Этта настойчиво добавила к их ужину немного мидий, винограда, горячий хлеб. Кажется, миссис Берл незримой тенью всегда была рядом с ними, но девушка не чувствовала раздражения. Напротив, было приятно знать, что за тобой присматривали, заботились. Тем более Генриетте удавалось делать это тонко и деликатно.

Прошла неделя с похорон Беатрисы Робертс, в городе уже давно не обсуждали смерть единственной наследницы Лэнга. Эмили пыталась не думать об этом, но мысли снова и снова возвращали ее на причал. Она пересматривала фотографии, но могла только надеяться, что это была первая и последняя смерть; что убийство не повторится.

Иэн тоже старался не обсуждать смерть Беатрисы: в этом не было никакого смысла. В последние дни он был не особенно занят в участке, поэтому они с Эмили частенько выбирались в город: просто погулять, выпить чаю с пирожными. Но никогда не оставались одни: Эмили быстро привыкла, что в Бризбруке все были соседями, друзьями, знакомыми. Постоянно расспрашивали друг друга о делах, делились новостями, сплетнями, останавливались, чтобы поболтать. Личная жизнь? Здесь о таком точно не слышали: никто не мог остаться в стороне от этого настойчивого единенения.

Поэтому Эмили была особенно рада выбраться за город. За ее спиной возвышался маяк, но дверь его оказалась заперта. Иэн сказал, что маяк давно не работает, раньше тут частенько оставались ночевать бездомные, поэтому адмиралтейство запечатало здание и периодически выгоняло тех, кто пытался нарушить закон. К тому же строение выглядело ветхим: смельчаки, которые нарушали покой старого маяка, рисковали оказаться под завалами.

Ноа подбросил Эмили и Иэна, чтобы им не пришлось тащиться с корзинкой, пледами и подушками на вершину холма. Он уехал, многозначительно подмигнув девушке на прощание.

И вот (наконец-то!) они остались одни – где-то на вершине Бризбрука. Чайки кружили в небе, догадываясь, что скоро можно будет разжиться хлебными крошками. Волны разбивались о черные камни у подножия холма. Водную гладь золотили лучи вечернего солнца.

– Может, искупаемся? – было жарко, есть совсем не хотелось. К тому же Иэн и Эмили ощущали неловкость, несмотря на тот поцелуй на крыше.

– Тут сильное течение недалеко от берега, нас может вынести на скалы.

– Иэн, ну пожалуйста! Мы не будем отплывать от берега. Смотри: внизу небольшой кусочек пляжа, поплескаемся там!

Парень сдался. Он помог Эмили спуститься с холма, а потом первым скинул брюки, рубашку. Оставшись в белье, он зашел в воду. Эмили любовалась его крепким смуглым телом. На ней был купальный костюм, но девушка медлила, чувствуя стеснение.

– Ладно, сама же предложила…

– Что ты там шепчешь, трусишка? – Иэн засмеялся и опустил руки в воду, а потом резко взмахнул ими, обрызгав Эмили прохладной соленой водой.

– Ах ты так?! – девушка сняла платье и забежала в воду, поднимая вокруг себя кучи брызг. Иэн нырнул, а через мгновение оказался позади нее.

– Бу-у-у!

Эмили вздрогнула от неожиданности, обернулась, но, оступившись, оказалась полностью в воде. Иэн подхватил ее на руки и закружил, заставляя неспешные волны залива танцевать в водовороте, в который погружалась Эмили.

Девушка встала на ноги и всем телом прижалась к Иэну. Он обнял ее сзади, руки скользили по влажным плечам, обжигали кожу. Он обвил ее пальцы своими и вдохнул морской аромат пшеничных волос. Эмили чувствовала его дыхание, губы едва касались шеи. Внутри все трепетало, наполнялось страстью.

Иэн неожиданно отступил и нырнул в воду.

– Рассчитываешь спрятаться от меня? – Эмили заметила ладонь, которая показалась над поверхностью, сделала шаг ближе и почти схватилась за пальцы, когда услышала всплеск справа от себя. Иэн стоял сбоку и с ужасом смотрел на что-то рядом с ней. Эмили проследила за его взглядом. Но если Иэн был там, то кого…

Эмили закричала, эхо разнесло ее крики над заливом, распугивая чаек, которые атаковали корзинку для пикника. Рядом с ней, в воде, был труп девушки, и Эмили держала ее за руку.

– На берег! – жестко приказал Иэн.

Эмили не пришлось долго упрашивать. Она выбралась из воды, накинула на себя полотенце, но чувствовала, что дрожит вовсе не от холода.

Иэн вышел следом. Он нес на руках девушку: ее длинные волосы были распущены, платье разорвано, руки связаны за спиной, а на голове виднелся венок из сухоцветов и рыбьих костей…

Девушка была мертва. Эмили узнала ее:

– Это же… Линдси? – воспоминания вернули ее в Даскерс, в комнату над таверной, к разговору с Самантой и юной Линдси, которая была искренне расстроена тем, что у нее забрали кольцо…

– Похоже, она, да, – Иэн осторожно опустил тело девушки на песок у черных камней.

– Эмили, мне нужно сбегать за полицией. Ты сможешь побыть здесь до приезда экипажей? Только, умоляю, ничего не трогай! И лучше переоденься, через полчаса здесь будет куча народу.

Иэн ушел. Эмили быстро вытерлась полотенцем, надела платье и сложила еду обратно в корзинку для пикника. Девушка старалась не смотреть в сторону узкой полоски песка, где сейчас лежала Линдси. Эмили поняла, что ей было не просто страшно, она чувствовала себя виноватой в ее смерти.

– Я позволила им закрыть дело… Ты могла быть жива…

Слезы катились по щекам, Эмили сделала шаг ближе, потом еще один и еще. Она внимательно изучала тело: убийца в точности повторил то, что сделал с Беатрис: связал руки колючей проволокой, привязал груз, надел на голову венок. Кожу девушки покрывали шрамы – укусы, оставленные гигантскими зубами.

– Неужели в залив заплыла акула? – Эмили не знала, насколько такое возможно, но в любом случае Линдси убила не акула, а человек. Укусы казались свежими… Возможно, убийство произошло накануне.

Платье мертвой девушки местами было оторвано вместе с кусками плоти. Но не везде. Корсет на груди, грязный подол, белье – были разрезаны: полоски ткани выглядели слишком ровными… Возможно, Линдси изнасиловали прежде, чем пустить на корм рыбам.

– А это еще что?

Эмили склонилась над телом и заметила, что пальцы девушки сжаты: она прятала что-то в ладони. Окаменевшие фаланги никак не хотели разжиматься. Позади раздался шум: приближались экипажи. Эмили решила во что бы то ни стало достать то, что было в руке у Линдси. Наверняка это что-то принадлежало убийце.

– Ну же, отдай мне это! Шерхолл никогда не расскажет, что там было, снова решит, что ты утонула. А улики просто выбросит.

Эмили с трудом разжала пальцы и быстро положила в карман какой-то маленький черный комок. Она не успела посмотреть, что это: Шерхолл уже раздавал приказы своим людям.

– Мисс Уоттс, вы в порядке?

Шерхолл увидел бледное лицо Эмили, которая все еще дрожала и с трудом могла говорить.

– Да-д-да, спасибо, мы с Иэном…

– Констебль Бриггс мне все рассказал, вам лучше уйти, чтобы не мешать нам работать.

– Но фотографии…

– Наш штатный фотограф уже здесь, скоро подъедут судебные медики. Уходите.

Эмили оглянулась в поисках Иэна, он стоял рядом с трупом и внимательно смотрел на нее.

– Эмили, ты ничего тут не трогала?

Эмили покачала головой. Она не хотела врать Иэну, но знала, что Шерхолл слышал их разговор.

Эмили побрела вниз с холма в сторону ресторанчика Этты, забрав свою сумку и фотоаппарат, который всегда носила с собой. Корзина для пикника и подушки так и остались лежать на обрыве над черными скалами.

Девушка все-таки остановилась и сделала пару фотографий. Издалека было видно лишь то, что куча полицейских толпятся у старого маяка и внизу, на берегу залива. Эмили решила, что на этот раз она не будет дурой: в Бризбруке должны знать, что происходит. Нужно предупредить людей! Эта мысль придала Эмили сил, и она пошла быстрее, но теперь девушка направлялась не домой, а в редакцию «Новостей Бризбрука».

* * *

Виндхерст 1852 год.

Графство Девоншир, Англия.

Конечно, жизнь в сиротском приюте не была радужной и безмятежной. Все девочки, которых здесь было тридцать, вставали рано, еще до рассвета, чтобы помочь сестрам с уборкой. Рядом с приютом было небольшое поле, где мы выращивали овощи и ячмень. А недавно Рут решила завести курочек, чтобы продавать на рынке не только мыло, но и яйца.

Ложились мы затемно, все в одной большой комнате, той самой с обшарпанными стенами, перемыв посуду и полы в этой строй конюшне, служившей нам убежищем.

Денег у приюта было мало: ровно столько, сколько удавалось выручить на рынке. Иногда заходил отец Джон, приносил пожертвования прихожан Виндхерста и немного рыбы. Я старалась держаться от него подальше, наблюдая издалека и желая, чтобы очередная гроза сожгла дотла его дом и приход.

Еда была скудной. Мы вручную перемалывали ячмень в муку, стирая ладони в кровь, пекли хлеб, но его едва ли хватало на всех.

Одевались скромно. Рут закупала отрезы дешевой мешковины и учила нас шить простые платья и передники. С ботинками дела обстояли хуже, правда, жители Бризбрука частенько оставляли на пороге приюта ящики со старыми вещами. Мы обожали копаться в них в поисках обновок!

– Эй, смотрите, какая шлюпка! – Лиззи выглядела счастливой. Она примеряла старую соломенную шляпку, которая больше напоминала гнездо.

– Это шляпка, а не шлюпка, – я улыбнулась. – Но тебе идет! Найдем бусы – будешь похожа на леди!

Сначала я остерегалась людей, детей, старалась держаться ближе к Рут, ощущая себя под защитой. Но потом я поняла, что меня окружали искалеченные, испуганные девочки. Они искали заботы и тепла, дружбы, радости, они искали убежище за стенами, отделяющими их от внешнего мира. Со временем они оттаивали, привыкали к друг другу, начинали любить и жалеть. Но внутри меня этого так и не родилось, зато я научилась делать вид, что такая, как все: наивная, радостная, открытая.

Поэтому я натянула на ноги огромные сапоги, встала и поклонилась Лиззи:

– Леди Лиззибет, вы не согласитесь потанцевать со мной?

Девочки засмеялись и пустились в пляс. Они хохотали и пели песни, которые сочиняли на ходу, водили хороводы вокруг меня и Лиззи, не замечая пробирающий до дрожи холод в моих глазах. Иногда я даже боялась смотреть на себя в зеркало. К сожалению, впустив однажды ненависть, у тебя остается слишком мало места для радости и тепла.

Кроме Рут в приюте служили еще четыре сестры, но я предпочитала проводить время с огромным великаном: на кухне за приготовлением скромных блюд, за шитьем или варкой мыла. Рут рассказывала местные сплетни, пела старые рыбацкие песни, а иногда молча наблюдала, как я таскаю рыбьи кости и обрезки веревок, чтобы мастерить поделки.

Несмотря на то, что вечером я почти не чувствовала ног от усталости, я считала, что это лучшее место на свете: здесь не пахло тухлой рыбой, не нужно было терпеть побои и постоянно чесаться от вшей. Рут аккуратно подровняла мои волосы, вырванные Тоддом. Они стали медленно отрастать в мягкие белоснежные кудри. До этого я и не знала, что у меня такие красивые локоны.

Шрамы на лбу и руках больше не болели, но они на всю жизнь остались напоминанием о тех, кого я ненавидела всем сердцем.

Я быстро научилась читать и писать. Папаша никогда с этим не заморачивался. Да и сестры занимались неохотно, считая, что знания вряд ли пригодятся бедным сироткам. Но я жадно глотала все, что слышала. Я быстро поняла, что знания могут дать мне силы, которых не было раньше.

А потом я прочитала первую книгу и пропала… Я открыла для себя целый мир, который простирался далеко за горизонтами и убогими рыбацкими лодками. Конечно, в приюте мы читали в основном Писание, но Рут, желая меня порадовать, приносила и другие книги. Сама она плохо читала, поэтому даже не представляла, что за истории попадали в мои детские руки.

Я искала книги и газеты в ящиках на пороге приюта. Любовные романы и сказки, справочники и псалмы, кулинарные и фармацевтические рецепты.

За три года в приюте я многое успела узнать, а еще завоевала уважение девочек. Они боготворили меня, слушали истории и верили каждому слову.

– А ты сделаешь для меня рыбную куколку? – я не заметила, как ко мне подошло худенькое серое создание, которое только недавно попало в приют. Кажется, ее звали…

– Я Марта. Девочки сказали, что ты всем делаешь куколок…

Я улыбнулась:

– Конечно, сделаю! Только сестрам ни слова, договорились?

Марта перекрестилась и радостно кивнула, а я отправилась на кухню за парой сушеных костей.

Я села за стол, достала обрезки ткани, положила их рядом с нитками и костями, чтобы сделать игрушку. Мои фигурки стали почти священными в стенах приюта. Они объединяли нас, делали особенными, причастными к таинству.

Я придумывала ритуалы, собирала девочек ночью и рассказывала истории о мире снаружи, подогревая их страхи и боль. Мне хотелось, чтобы они так же сильно, как и я, ненавидели его. Я старалась, чтобы они помнили о прошлом, о каждом ударе и издевательстве, о каждом шраме.

– …Они закопали ее заживо, потому что никому не нужны некрасивые дети. Так сказал священник. К тому же она слишком громко плакала… А потом забросали рыбьими кишками могилу, чтобы даже собаки не нашли…

Рут этого не одобряла.

– Ну и зачем ты пугаешь Марту? Будешь сама простыни стирать. Одному богу известно, какие страхи ей снятся после твоих историй, что она мочится в кровать.

– Да это же просто истории! Все любят жуть! Ты сама про ведьм вечно рассказываешь.

Рут не только рассказывала про ведьм. Тайком от остальных она собирала травы, терла рыбьи хрящи в порошки и готовила отвары. От нее я научилась неплохо разбираться в настойках, понимала, как можно притупить боль, как вылечить кашель или свежую рану, как избавить девицу от нежеланного младенца…