Случайный урожай

— Понимаю. Но вам так и не удалось ему помочь?

— Вы спрашиваете или утверждаете?

— Пожалуй, и спрашиваю, и утверждаю.

Он улыбнулся: — Я всегда думал, что однажды память вернётся к нему целиком — постепенно, по частицам, пока однажды, словно при повороте ключа в замке или после установки последних кусочков головоломки, всё не встанет на свои места. Но, насколько я понимаю, этого ещё не случилось.

— Картина понемногу складывается, однако до завершения ещё далеко.

— Скажите, Харрисон, почему вас так занимает это дело? Едва ли оно входит в обязанности секретаря… Или всё-таки входит?

— Он мне нравится. И мне жаль, что воспоминания до сих пор не дают ему покоя. Только поэтому.

— Веская причина.

— А теперь скажите мне вот что: есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно этого провала в памяти?

— Предположения? Могу лишь догадываться, что это было для него тяжёлое время. Если не ошибаюсь, ранение пришлось чуть выше левой теменной кости… — Он углубился в медицинские подробности, из которых я не понял ровным счётом ничего. — При таком ранении потребовалось бы хирургическое вмешательство, а возможно, и несколько операций. Поэтому, быть может, даже жаль, что, по вашим словам, он всё ещё мучается из-за утраченных воспоминаний. Если память теперь вернётся к нему полностью, скорее всего, он вспомнит только боль, несчастье и скуку.

— Но с другой стороны, разве даже такие воспоминания не лучше, чем всё сильнее мучиться мыслью о том, что они навсегда утрачены?

— Возможно.

Некоторое время мы молчали. Потом я спросил: — Вы знаете, что он был в немецком плену?

— Разумеется. Но больницы — немецкие ли, английские ли — места невесёлые, особенно для человека, который не может даже назвать себя. Думаю, немцы лечили его как неизвестного больного или по ошибке записали под чужим именем, а затем в таком же положении отправили обратно в Англию. Там должны были быть новые больницы, новые переживания, о которых никому не захотелось бы вспоминать. После контузий и провалов памяти люди приходили в себя годами; некоторые до сих пор не оправились — помоги им Бог. Всё произошло так давно, что едва ли мы когда-нибудь узнаем все подробности. А у вас самого есть какая-нибудь версия?

— В том-то и беда, что у меня нет никакой версии.

— Настоящая беда, конечно, — это миссис Райнер.

Любопытно, как рано или поздно разговор о Райнере неизменно переходил на его жену. Фримен, сперва неохотно говоривший о старом друге, теперь не видел причин скрывать своё мнение о жене этого друга. — Она необычная женщина, Харрисон, — сказал он.

— Впрочем, и он человек не совсем обычный.

— А живут они дружно? По вашему впечатлению?

Я ответил осторожно: — По-моему, она прекрасно подходит на роль жены политика.

— Следовательно, вы считаете, что и он прекрасно подходит для политической карьеры?

— Некоторые качества у него есть: он блестяще выступает и умеет ладить с людьми.

— Когда бывает в настроении. А это случается не всегда… Вам никогда не рассказывали об ужине Общества любителей старины в Бриджлоу?

Я покачал головой.

— Это было несколько лет назад. Во время предвыборной кампании Райнер помогал одному из кандидатов, и мы пригласили его выступить на ежегодном ужине нашего Общества любителей старины. Общество строго внепартийное и лишь наполовину научное — причём ударение тут на слове «наполовину». Я тогда председательствовал, Райнер сидел рядом со мной. Поначалу он говорил очень хорошо, но примерно посреди речи возникло небольшое замешательство: припозднился старый генерал Уич-Фёрлоу, с трудом пробирался к месту и громогласно извинялся — у него сломалась машина или случилось что-то подобное. Генерал был глуховат и говорил громко, как многие тугоухие люди. Оратору это, конечно, досадно, но всё кончилось за минуту, и большинство на его месте не придало бы случаю значения. Райнер же вдруг будто оцепенел. Скрыть свои чувства он не смог, почти сразу свернул речь и ушёл из-за стола раньше, чем позволяли приличия. Я на минуту вышел вслед за ним и прямо сказал, что он повёл себя по-детски: старость и немощь дают человеку право на снисхождение, тем более что генерал вовсе не хотел проявить неуважение. Райнер ответил с каким-то испугом: «Не в этом дело. Что-то было в самом этом человеке… Может быть, какая-то химическая несовместимость, то, как мы друг на друга действуем». Объяснение показалось мне ещё более странным, чем сама его выходка.

Я удержался от замечания, но Фримен заметил это. — Ну же, о чём вы хотели спросить?

— Я только подумал: не могло ли у него всплыть смутное, глубоко скрытое воспоминание о прежней встрече с генералом?

— Позже мне тоже пришла в голову такая мысль. Но едва ли они когда-либо встречались: Райнер даже не знал имени генерала. Но даже если встречались, я не вижу причин для такой неприязни. Старик был просто суетливым, простодушным и не слишком умным человеком, хотя военная карьера у него была весьма славная. К тому же у него имелся неиссякаемый запас на редкость скучных охотничьих историй.

— А миссис Райнер присутствовала на ужине?

— Нет. На мероприятие, где председательствую я, она не явилась бы ни за что на свете. — Он словно обрадовался возможности вновь заговорить о ней. — Странная женщина. Не уверен, что могу ей полностью доверять. И дело не просто в том, что она мне не нравится. Тут что-то глубже. Мне всё время кажется, будто она что-то скрывает. Вероятно, моя профессия приучила меня к подобным психологическим догадкам… Вы ведь слышали о её знаменитых приёмах?

— А кто о них не слышал? Мне и самому довелось на них побывать.

— Впрочем, будем справедливы. Она не сноб в обычном смысле слова — для неё не имеют особого значения ни происхождение, ни деньги. Да и было бы нелепо, если бы она зазнавалась на этот счёт: ведь сама она начинала без того и другого. Но что же её на самом деле привлекает? Ум? Слава? Скандальная известность? Однажды я побывал в Кенморе и вынужден признать: эту свою игру она ведёт до омерзения искусно. Только бесконечная охота за знаменитостями и устройство приёмов ещё не делают дом настоящим домом. А что они создают взамен — ума не приложу.

— Говорят, именно благодаря ей Райнер сделал политическую карьеру.

— И я такое слышал — от людей, которые недолюбливают его. А те, кому не нравится она, уверяют, будто её методы, напротив, задержали его продвижение. Не стану отрицать: для делового человека она хорошая спутница. Но вопрос в другом — нужно ли было вообще обременять жизнь Райнера делами и политикой?

— Что вы хотите сказать?

— Лишь то, что я всегда считал его, в сущности, одним из редких выдающихся людей нашего времени. И потому успех, которого он достиг и, возможно, ещё достигнет, представляется мне отвратительным предательством самого себя.

— Значит, вы считаете его женитьбу ошибкой?

— Вовсе нет — если он сам хотел именно такой жизни.

— А какую другую жизнь он мог бы вести?

— Не мне об этом судить. Я говорю о том, что он за человек, а не о том, какие возможности перед ним открывались. Полагаю, он не виноват в том, что отец оставил ему маленькую промышленную империю: сталелитейные заводы, газеты, целая сеть взаимосвязанных холдинговых компаний и прочее. Всё это было в той или иной степени на грани банкротства, хотя тогда никто об этом не подозревал. Даже место в парламенте досталось ему как своего рода семейное наследство, которое приходилось принять.

— Совсем как мисс Хоббс?

— Да, как и она. Такая же нелепая обуза, только куда менее преданная. На последних выборах Райнер едва удержал место, опередив соперника всего на двенадцать голосов… Но раз уж вы вспомнили мисс Хоббс, уверяю вас: рядом со старым дворецким, которого держат в Стуртоне, она кажется настоящим чудом современности. Кажется, его зовут Шелдон.

— И он вам тоже не по душе?

Фримен пожал плечами. — Не то чтобы меня особенно возмущали его своеобразные дерзости. Шотландские слуги часто позволяют себе подобное, и с этим приходится мириться; даже королева Виктория мирилась. Меня тревожит другое: рядом с ним я испытываю то же чувство, что и рядом с миссис Райнер. Мне кажется, он что-то скрывает.

— Может быть, они что-то скрывают вместе?

На этот раз его улыбка была иной — она вовсе не была ответом на мою. — Вы ведь ещё не бывали в Стуртоне? Удивительное место. Если им есть что прятать, лучшего тайника не придумать.

Мисс Хоббс уехала на следующей неделе, и я приступил к работе на её месте. Всё оказалось не так просто, как она уверяла. Интересы Райнера были чрезвычайно разнообразны: кроме руководства крупными компаниями, он состоял во множестве обществ и организаций — и всё это вдобавок к политической деятельности. Работы у меня было достаточно, и Райнер требовал, чтобы всё выполнялось быстро и безупречно. Мы почти не разговаривали ни о чём, кроме дел, и на время он, казалось, совершенно забыл о том, что так меня заинтересовало. Однако случилось нечто неожиданное после рассказа Фримена: миссис Райнер снова пригласила меня на обед. На этот раз гости и вправду были литераторами, как она и обещала: Морис Бэринг, Чарльз Морган, Луис Бромфилд, Анри Бернштейн, миссис Беллок Лаундс, Герберт Уэллс и бледный молодой человек, чьего имени я не запомнил; он писал интеллектуальные детективы, названий которых я тоже не помнил. Несмотря на первоначальные опасения, обед оказался весьма приятным. Для Райнера опять оставили свободное место — на случай, если он появится, — но он так и не пришёл, и это, похоже, никого не удивило. Когда гости разошлись, миссис Райнер вновь попросила меня задержаться; теперь в этом не было ничего необычного, ведь я работал в том же доме. — Найдётся минутка взглянуть на мой сад? — спросила она, ведя меня в глубину холла, где были распахнуты застеклённые двери.

Мы не спеша пересекли лужайку и подошли к двери в высокой ограде. Миссис Райнер отперла её и с удовольствием наблюдала за моим удивлением: за стеной скрывался ещё один маленький сад, размером едва ли больше просторной комнаты, но так густо окружённый деревьями и усыпанный цветами, что трудно было поверить в его существование посреди лондонского квартала. — Это мой секрет, — призналась она. — Я показываю его только близким друзьям или тем, кто, надеюсь, ими станет.

Я пробормотал что-то любезное — это с равным успехом могло относиться и к её последним словам, и к саду.

— Видите ли, — продолжала она, — я никогда не любила мисс Хоббс. По-моему, Чарльзу она тоже не нравилась, но он был слишком добр, чтобы с ней расстаться. Если она говорила обо мне что-нибудь дурное — а я уверена, что говорила, — прошу вас не спешить с выводами, пока не узнаете меня лучше.

Я продолжал отвечать любезностями.

— Вы с Чарльзом познакомились в поезде, верно? — Она склонилась над вазой. — Одна из тех случайных встреч — у меня самой такое бывало, — когда открываешь незнакомому человеку все свои тайны, потому что уверен: больше никогда его не увидишь. Не так ли?

— Насчёт тайн не знаю, — осторожно ответил я, — но беседовать нам действительно было легко.

— И вам нравится здесь работать?

— Очень.

— Я рада. Было бы замечательно, если бы вы и в самом деле смогли помочь Чарльзу — не только по службе. Ему иногда необходимо общество подходящего человека. У него бывают тяжёлые минуты, знаете ли. А может быть, вы ещё не знаете. Во всяком случае, в такие минуты не следует принимать его слишком всерьёз. Я ждал продолжения, понимая, что и она ждёт чего-то от меня. Даже если бы я согласился пока воздержаться от суждений, полностью доверять ей я, подобно Фримену, не мог. Вдруг она улыбнулась: — Ну вот, теперь вы узнали мой секрет. Сохраните его, пожалуйста. — И, направляясь со мной к двери, добавила: — Я говорю об этом садике. Раньше садовник сваливал здесь всякий мусор. Я сама всё распланировала и до сих пор большую часть работы делаю своими руками. Чарльз сюда даже не заглядывает: некогда. На мои обеды у него тоже времени нет — но это меня не так уж огорчает. А вот чего мне порой хочется, так это однажды увидеть его сидящим здесь — тихо, в одиночестве, как сидят иногда у своих деревенских домиков старики, — в полном покое. Только Чарльз никогда не знает покоя.

Мне казалось, она хотела бы рассказать мне нечто важное, если бы была уверена, что я уже знаю достаточно и такой разговор уместен. Но в этом она не была уверена и потому колебалась. Я спросил, почему, по её мнению, Чарльзу никак не удаётся обрести покой.

— Прежде всего, он ужасно много работает.

— Да, я знаю. А кроме этого?

— В наши дни трудно обрести душевный покой. Вам не кажется?

— А как же те люди, которых вы иногда видите сидящими у деревенских коттеджей?

Она улыбнулась и сразу насторожилась: теперь она убедилась, что я знаю меньше, чем ей сперва представлялось, и не хотела давать повода к новым расспросам. — Наверное, они и вовсе не знают покоя, — ответила она, — просто состарились и слишком устали, чтобы о чём-нибудь тревожиться. Когда мы вошли в дом, на неё словно опустился занавес: прежняя непринуждённость исчезла, уступив место безукоризненным светским манерам. — Теперь, когда мы становимся друзьями, непременно приезжайте в Стуртон на выходные, как только мы откроем дом. Там есть настоящий тайный сад — в том смысле, что о нём знают все.

* * * * *

Я не ожидал, что Стуртон произведёт на меня такое сильное впечатление. Несколько недель спустя мы отправились туда на четырёх «Даймлерах» — «похоронная процессия на бешеной скорости», как выразился Райнер, в тот день пребывавший в мрачном настроении. Три машины были набиты багажом и прислугой из Кенмора; в первой ехали мы и изящный молодой человек Уоберн, приглашённый составить каталог стуртонской библиотеки. Большинство гостей — человек двадцать с лишним, в том числе политики, пэры, актёры, романисты, известные теннисисты и прочие знаменитости — ожидались на следующий день. Утро выдалось тёплым. Когда мы проезжали Рединг и Ньюбери, солнце разогнало дымку и озарило английское лето во всём его великолепии — бесконечные оттенки зелени под небом, по которому скользили пятна облачных теней.

Вскоре мы свернули с большой дороги и около мили ехали между высокими живыми изгородями. Вдруг вдали, среди складок холмов, сквозь густые деревья парка блеснул фасад из светло-кремового камня. Мы с Уоберном, впервые увидев Стуртон, невольно ахнули от восхищения. — Именно на это и рассчитывали, — заметил Райнер. — Архитектор с дорожным строителем сговорились ещё двести лет назад. Мой брат Джулиан, считавший себя мастером метких выражений, однажды назвал дом «гипсовой примадонной, эффектно выходящей на сцену». А теперь, видите, дом снова исчез. Холмы ещё около мили заслоняли поместье, пока на новом повороте оно не возникло так близко, что хотелось лишь почтительно кивнуть знакомому величию. — Вот он опять перед нами, — продолжал Райнер, — и до самого подъезда заслуживает всех звёзд из путеводителя Бедекера. Мы миновали последние полмили и подъехали к широкому портику в палладианском стиле. — Такой дом, как некоторые женщины: даже расстаться с ним слишком дорого. Платишь ведь не столько за само здание, сколько за иллюзию — за чувство собственности, за неуловимое ощущение собственного величия. Теперь эта иллюзия разорилась: фермы не дают дохода, по моим холмам всякий волен гулять, а право ВЛАДЕТЬ этим местом — просто юридическая фикция, дающая мне привилегию оплачивать счета. Если позволить, дом сам завладеет мной… Здравствуйте, Шелдон.

Шелдон ждал нас на верхней ступени крыльца. Он не был ни пухлым, ни измождённым, ни подобострастным, ни напыщенным. Пожал протянутую Райнером руку, поклонился миссис Райнер и окинул нас с Уоберном едва заметным оценивающим взглядом, пока хозяин нас представлял. — Что ж, мистер Харрисон, если вы впервые в Стуртоне, вряд ли этот приезд будет последним. Мистер Райнер долго не расстаётся со своими секретарями. Замечание показалось мне чересчур фамильярным и к тому же неловко напомнило о том, что миссис Райнер прежде была секретарём мужа. Но все рассмеялись, и я понял, что Шелдону позволены подобные вольности — вероятно, в силу возраста. Он и в самом деле был человеком весьма почтенного возраста, удивительно хорошо сохранившимся, с невозмутимым, хотя и настороженным видом человека, несущего большую ответственность. Переодень его — и сойдёт за министра; в отличие от некоторых министров, которые даже в собственных костюмах выглядят дворецкими.

Когда меня проводили в комнату восточного крыла (Стуртон, подобно всем величественным особнякам своей эпохи, непременно должен был иметь крылья), солнце почти скрылось за гребнем холмов. Наступали летние сумерки, и из окна открывался пленительный вид на сады строгой геометрической планировки и далёкую линию горизонта. Я стоял, любуясь пейзажем, когда вошёл Райнер с Уоберном: он только что показывал молодому человеку библиотеку. — Надеюсь, вы ничего не имеете против красивых видов, — сказал Райнер. — Насколько я знаю, последняя мода в искусстве велит считать их несколько вульгарными. Эти большие окна я устроил сам, вопреки протестам архитекторов: они утверждали, что подобному дому такие окна не пристали. Больше я почти ничего здесь не трогал — разве что добавил несколько ванных комнат.

Позади Райнера и Уоберна стоял Шелдон и сообщал, что ванны готовы. Райнер повёл нас через коридор в удивительный зал мавританского стиля: каннелированные колонны, фантастические арабские маскароны, высокий куполообразный потолок. Наблюдая за выражением наших лиц, он явно получал удовольствие. — Отец построил это помещение как, по его выражению, «дополнительную бильярдную», — объяснил он. — Основную часть состояния он нажил в эдвардианскую эпоху, когда бильярдная служила непременной приметой высокого общественного положения. А в последний год войны деньги текли к нему так быстро, что он уже не знал, куда их девать, и придумал вторую бильярдную — символ совершенно избыточной роскоши. Во всяком случае, иного объяснения я не нахожу. По-моему, здесь ни разу не сыграли ни одной партии. Поэтому я без малейших угрызений совести превратил помещение в купальню. Мы прошли через зал с диванами и лампами солнечного света в соседнее помещение, где тянулся ряд небольших, но вполне современных отдельных ванных комнат. Три из них Шелдон уже приготовил для нас. — До этой переделки во всём доме имелось только четыре ванные, — продолжал Райнер. — Одна находилась в помещениях прислуги, причём Шелдон устроил её за собственный счёт. Вот вам представление о нравах тех времён — и это ещё в 1919 году! Он помолчал, снова взглянул на наши лица и добавил: — И об отце тоже. Я знаю, о чём вы подумали. Но дело было не в скаредности. При жизни он щедро жертвовал обычным благотворительным обществам. Просто некоторые его убеждения были поразительно ошибочны. Например, он считал, что прислуге ванны ни к чему. Или что он сам — настоящий английский джентльмен. А ещё полагал, будто вся дальнейшая история человечества сведётся к расчистке джунглей и превращению земного шара в образцово управляемую английскую колонию под руководством либерального правительства. Думаю, когда война закончилась, он решил, что именно это теперь и предстоит проделать с Германией.

— Может быть, так оно и было бы лучше, — негромко заметил Уоберн. До сих пор он почти всё время только улыбался, и я увидел, что Райнер посмотрел на него с новым интересом. Мы разошлись по отдельным ванным, но перегородки доходили лишь до шеи, так что сквозь клубы пара можно было свободно переговариваться. Я слышал, как Райнер и Уоберн затеяли спор о политике. Шелдон раскладывал полотенца в моём отделении и заметил, что я смотрю на воду, наливавшуюся в ванну: она была слегка буроватой. — Вреда от неё не будет, — сказал он. — Некоторым гостям мы объясняем, будто вода поступает из целебного минерального источника и помогает от ревматизма. Но вы у нас почти свой, поэтому открою семейную тайну: это всего-навсего ржавчина в трубах.

Он уже направился к выходу, тихонько посмеиваясь, когда я без всякой задней мысли заметил:

— Надеюсь, все семейные тайны так же безобидны.

Смешок тут же оборвался. Шелдон обернулся и пристально взглянул на меня, но, видимо, успокоился: губы его медленно растянулись в улыбке.

— Надеюсь, вы в этом убедитесь, мистер Харрисон.

Между тем Райнер вновь заговорил о Стуртоне, и я услышал, как он рассказывал Уоберну: — Отец купил его после того, как поместье разорило семейство Уэстондейлов. Тем оно досталось от предков, построивших дом на доходы от торговли африканскими рабами. Покупка отца была в каком-то смысле закономерной: мой прапрадед нажил состояние на первых паровых хлопчатобумажных фабриках Ланкашира. Так что можете представить Стуртон населённым призраками порабощённых африканцев и детей, работавших на фабриках.

Немного спустя мы оделись и сели обедать в огромном зале, где без труда разместились бы пятьдесят человек, хотя нас было всего четверо. Миссис Райнер, как я заметил, была особенно приветлива с Уоберном: вероятно, она решила, что непривычная роскошь его смущает. Разговор зашёл о том, как он примется за каталог библиотеки. Выяснилось, что большая часть книг перешла вместе с домом от Уэстондейлов. — Отец не был большим читателем, — сказал Райнер, — зато обладал поразительным даром прочитывать именно то, что оказывалось полезным. Однажды он узнал из книги, будто жить среди сосновых лесов Хэмпшира чрезвычайно полезно для здоровья, и немедленно купил несколько сотен акров такого леса. Теперь на части этой земли стоит Борнмут. Любопытный был человек, мой отец. Играл на корнете и рыдал над всеми сценами смерти у Диккенса, особенно над историями маленькой Нелл и Пола Домби. Он предпочитал, чтобы ему читали вслух. Любимой его чтицей была моя старая гувернантка мисс Понсонби: она его терпеть не могла и после очередного такого слезливого чтения выходила, бормоча: «Старый лицемер!» Но он не был уж таким лицемером — во всяком случае, не большим, чем большинство из нас. Я и сам до конца не понимаю, что он был за человек… Когда-нибудь следовало бы написать о нём настоящую биографию. Одну, заказную, успели выпустить ещё перед его смертью: там он предстал неправдоподобным гипсовым святым. Конечно, не составило бы труда написать и противоположную книгу, изобразив его зловещим капиталистическим злодеем. Но истина, вероятно, где-то между этими крайностями — если только кто-нибудь сочтёт нужным её искать.

— А почему бы мистеру Уоберну не попробовать? — спросила миссис Райнер.

— Мысль неплохая, если он захочет. Но пусть сперва закончит каталог. Вы вообще что-нибудь пишете, Уоберн?

— Несколько рассказов, мистер Райнер. Один вы читали — хотя, вероятно, уже забыли…

— Ах да, конечно. О том несчастном русском?

Уоберн кивнул, но объяснения этой загадочной ссылки так и не последовало. После кофе миссис Райнер сказала, что устала, и ушла спать; Райнер вспомнил о письмах, на которые ему нужно ответить. Нам с Уоберном оставалось каким-нибудь образом провести вечер вдвоём.

Шелдон предложил нам посидеть в библиотеке и не без гордости проводил нас в прекрасный сумрачный зал. Он услужливо включил радиоприёмник как раз к обзору новостей: передавали краткое изложение речи, произнесённой Гитлером в Берлине ранее в тот же день. Мы немного послушали, затем Уоберн резко выключил радио — этот жест был жалким остатком протеста, на который ещё способен современный человек. — Надеюсь, в этом году войны не будет, — заметил он с таким видом, словно надеялся на хорошую погоду. — Как только закончу здесь, меня ждёт работа у Курцмайеров. У них большое книжное собрание в Ницце, и я, вероятно, проведу там всю осень. Если только, — прибавил он с полуулыбкой, — планы господина Гитлера не помешают моим. Я улыбнулся в ответ, хотя почувствовал ту неловкость, какая охватывает меня, когда остроумничающий комментатор фильма о путешествиях называет бегемотов «мистером и миссис Бегемот» и выжидает, пока зрители засмеются. Я ещё думал об этом и заодно недоумевал, каким образом столь молодой человек — по меньшей мере на десять лет моложе меня — сумел наладить прибыльное дело по составлению каталогов библиотек богачей и знаменитостей, как он сам простодушно всё объяснил: — Это Райнеры представили меня Курцмайерам. Они вообще нередко помогают мне получать такие заказы.

Я спросил, давно ли он знаком с Райнерами.

— Всего несколько месяцев. А вы?

— Около двух лет. С самим Райнером я познакомился совершенно случайно — в поезде.

— А я впервые встретил его в публичной библиотеке.

— Тоже случайно?

— Нет. Я тогда там работал, а он пришёл ко мне. Его прислала миссис Райнер.

— Миссис Райнер?

— Да. С ней я познакомился раньше, чем с ним. Это она предложила мне заняться библиотекой Стуртона и попросила мужа встретиться со мной.

— Мне казалось, она скорее попросила бы вас прийти к нему.

— Я тоже так полагал. Но ему почему-то захотелось сперва встретиться со мной так, чтобы ни один из нас не знал, кто перед ним. Тогда, если бы я ему не понравился, от всей затеи можно было бы незаметно отказаться.