Случайный урожай

Джеймс Хилтон

Случайный урожай

Предисловие переводчика

Роман «Случайный урожай» (Random Harvest), впервые увидевший свет в 1941 году, занимает особое место в творческом наследии британского писателя Джеймса Хилтона — автора легендарных произведений «Утраченный горизонт» и «Прощайте, мистер Чипс». Написанный в разгар Второй мировой войны, этот роман обращается к последствиям предшествующего катастрофического конфликта — Первой мировой, оставившей глубокие шрамы на теле и душе целого поколения.

В центре повествования — Чарльз Райнер, капитан британской армии, потерявший память в результате контузии под Аррасом. Избавление от безымянности психиатрической лечебницы становится для него началом тонкой, трагической и невероятно трогательной истории о поиске утраченной идентичности, человеческом достоинстве и всепобеждающей силе любви. Хилтон выстраивает сюжет с мастерством изощренного детективщика, где главной загадкой оказывается не преступление, а человеческая судьба и затерянные во времени воспоминания.

Работая над переводом, я стремился сохранить уникальную атмосферу хилтоновской прозы — благородную, слегка элегическую, наполненную тихой британской сдержанностью и глубоким гуманизмом. Особенная сложность заключалась в передаче двойственного ритма романа: от туманной, почти призрачной атмосферы послевоенного Мелбери до размеренного, но полного скрытого драматизма быта английской аристократии и политической элиты межвоенного периода.

Название романа — Random Harvest — содержит в себе ключевую метафору произведения. Это не просто «случайный урожай» или «неожиданный сбор», а жатва случайных обстоятельств, поступков и встреч, из которых вопреки логике и хаосу истории складывается целостная человеческая жизнь.

Настоящий перевод предназначен как для ценителей классической английской литературы XX века, так и для тех, кто впервые открывает для себя прозу Джеймса Хилтона. Надеюсь, что эта история о памяти, верности и искуплении отзовется в сердце современного читателя так же сильно, как отзывалась у миллионов читателей восемь десятилетий назад.

Владимир Давыдов

Главные и второстепенные персонажи

В романе Джеймса Хилтона «Случайный урожай» судьбы персонажей переплетаются вокруг загадок памяти, прошлого и человеческих отношений. Краткие сведения о героях помогут читателю ориентироваться в повествовании, не раскрывая его главных тайн.

Чарльз Райнер / «Смити» (Charles Rainier / Smithy)

Центральный герой романа, офицер британской армии, чья жизнь оказалась глубоко затронута Первой мировой войной. Сдержанный, наблюдательный и привыкший к ответственности, Чарльз пытается понять собственные воспоминания и разобраться в причинах внутреннего беспокойства. Его история связывает личную драму с судьбой послевоенной Англии.

Паула Риджвей (Paula Ridgeway)

Одна из важнейших героинь романа — чуткая, решительная и независимая женщина. Её отличают душевная стойкость, живое чувство юмора и способность поддерживать человека в трудные минуты. Знакомство с ней открывает в повествовании тему любви, преданности и выбора.

Второстепенные персонажи

Рассказчик

Харрисон (Harrison)

Харрисон — молодой выпускник Кембриджа, который случайно знакомится с Чарльзом в поезде, а позднее становится его секретарём. Его наблюдения и беседы с Райнером помогают читателю постепенно понять характер героя и обстоятельства его жизни.

Семья Райнеров

Четвинд Райнер (Chetwynd Rainier)

Старший брат Чарльза. Прагматичный, властный и высокомерный человек, представитель традиционной английской элиты. Заботится прежде всего о сохранении семейного капитала, статуса и репутации промышленной династии Райнеров.

Китти (Kitty)

Молодая родственница Чарльза, представительница нового поколения британского общества. Энергичность и непосредственность Китти контрастируют со сдержанными манерами старших членов семьи.

Друзья и окружение Смита

Священник Блампид (Blampied)

Лондонский священник, с которым Смит и Паула знакомятся в поезде. Независимый в суждениях, добродушный и готовый помогать, он становится их другом.

Сотрудники и управляющие предприятий Райнеров

Различные служащие, управляющие и фабричные рабочие, с которыми сталкивается Чарльз во время руководства семейной промышленной империей. Их образ подчеркивает социальный контекст Великобритании в межвоенный период и роль Чарльза как ответственного, но одинокого руководителя.

География романа

География романа «Случайный урожай» (Random Harvest) строится на контрасте между реальной топографией Великобритании и вымышленными локациями, создающими особый психологический и социальный контекст. Пространство романа тесно связано со состоянием главного героя — его амнезией, поиском себя и перемещением между разными слоями английского общества.

Вымышленные ключевые локации

Мелбери (Melbury)

Город, где расположен военный госпиталь, занявший здание прежней психиатрической лечебницы. Здесь находится Смит после ранения и утраты памяти. 11 ноября 1918 года, в День перемирия, он выходит за оставленные без охраны ворота и знакомится с Паулой.

Бичингс-Овер (Beachings Over)

Деревня среди английских холмов, куда случайно попадает Смит. Здесь он вновь встречает Паулу; вид на пять графств и пруд между двумя вершинами становятся важными образами романа.

Стуртон (Stourton)

Семейное поместье Райнеров, куда Чарльз возвращается после восстановления памяти о прежней жизни. Дом связан с его детством, семейными отношениями и обязанностями перед промышленной династией.

Реальные географические и исторические ориентиры

Ливерпуль (Liverpool)

27 декабря 1919 года Чарльз оказывается в Ливерпуле. Торопясь перейти скользкую улицу под дождём, он спотыкается и падает. После этого возвращается память о довоенной жизни, но исчезают воспоминания о периоде, когда он был известен как Смит.

Лондон (London)

Символ политической и общественной жизни межвоенной Великобритании. Здесь Чарльз работает в Вестминстере как член парламента, посещает джентльменские клубы, ведет финансовые дела империи Райнеров и проживает внешне успешную, но внутренне пустую жизнь.

Нетертон (Netherton) и Кембридж (Cambridge)

Нетертон связан со школьными воспоминаниями Чарльза. После возвращения в семью он поступает в Кембридж, где изучает историю. Кембридж играет важную роль и в биографии рассказчика Харрисона.

Франция и Западный фронт: Аррас (Arras)

Чарльз вспоминает ночь 1917 года в воронке от снаряда под Аррасом. Ранение ноги, а затем головы становятся причиной трагического перелома в его жизни. Ипр упоминается в разговоре о войне, но не как установленное место ранения Райнера.

Пространственный контраст романа: Мелбери, лондонские улицы и деревенские холмы противопоставлены Стуртону, деловому Сити и парламентской жизни. Перемещения героя связывают его разные социальные роли и постепенно возвращающиеся воспоминания.

Зона

Символизм и атмосфера

Персонаж в этой зоне

Лондонские будни и сельский Бичингс-Овер

Искренность, эмоциональная теплота, простота, душевный покой.

Смити (потерявший память, но обретающий счастливую личность)

Мир положения и капитала (деловой Лондон, Стуртон)

Холодный долг, статусные обязательства, социальный успех, внутренняя одинокая пустота.

Чарльз Райнер (восстановивший статус, но потерявший душевную целостность)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Утром 11 ноября 1937 года, ровно в одиннадцать часов, какой-то благонамеренный любитель распоряжаться другими взглянул на часы и громко объявил время. В результате все мы, находившиеся в вагоне-ресторане, почувствовали себя обязанными отложить газеты и напитки и провести две минуты молчания, неловко поглядывая друг на друга или в окно. Не то чтобы кто-нибудь собирался проявить неуважение к памяти погибших: просто в мчащемся поезде никто из нас не знал, как полагается вести себя в подобных обстоятельствах, и мы предпочли бы вовсе ничего не предпринимать. Так или иначе, именно в эти напряжённые, неловкие мгновения я впервые обратил внимание на мужчину, сидевшего напротив. Темноволосый, стройный, с красивым, но несколько суровым лицом, он был, пожалуй, лет сорока — сорока пяти. Весь его облик выдавал человека состоятельного и занимающего достойное положение; этому впечатлению вполне соответствовал его аккуратный, неброский костюм обычного покроя. Я бы не взялся угадать, пришёл ли он сюда из купе первого или третьего класса. В Англии найдётся полмиллиона таких людей. Их безупречная неприметность сама по себе становится почти демонстративной скрытностью.

Когда он посмотрел в окно, я заметил внезапную перемену в его глазах. Беглый взгляд стал внимательным, потом напряжённым, словно человек на мгновение узнал знакомое лицо в толпе. В это время поезд качнуло, и кофе расплескался по столику между нами. Как только две минуты истекли, появился повод обменяться извинениями. Я извинился первым, но, когда сосед повернулся ко мне, прежняя напряжённая сосредоточенность уже исчезла: он больше не был уверен в том, что узнал. Осталась лишь неловкость, и, желая её рассеять, я заговорил о пейзаже за окном. В то утро поросшие вереском холмы и в самом деле были величественно-суровы: за ночь вершины припорошило снегом. Одна из них, с двумя округлыми пиками, словно поспевала за поездом, перемещаясь по ту сторону долины, как призрачный верблюд. — Это Микл, — сказал я, указывая на неё.

Неожиданно он спросил: — Вы не знаете, есть ли между этими вершинами озеро? Совсем маленькое?

Тут в разговор немедленно вмешались двое мужчин за столиком по другую сторону прохода — с той словоохотливостью, которая так свойственна людям, подслушавшим обращённый не к ним вопрос. Думаю, ими двигало ещё и общее желание разрядить обстановку: весь вагон-ресторан вдруг наполнился оживлёнными разговорами. Один утверждал, что озеро там ЕСТЬ, хотя озером его можно назвать лишь с большой натяжкой: скорее уж болото. Другой возражал, что никакого озера нет и в помине, разве что после сильных дождей наверху бывает «довольно сыро». Первый в конце концов согласился, что, возможно, так оно и есть. Вскоре выяснилось, что оба родом из Дербишира, но ни один из них не поднимался на Микл с детства.

Мы вежливо выслушали их, поблагодарили и с облегчением оставили эту тему. До самого Лестера разговор не возобновлялся. Когда оба пассажира вышли, я наклонился через стол и сказал: — С местными жителями спорить не стоит. Иначе я бы сам ответил на ваш вопрос: вчера я был на вершине Микла.

В его глазах снова мелькнул огонёк. — Вы сами там были?

— Да. Я принадлежу к числу чудаков, которые круглый год ради собственного удовольствия лазают по горам.

— Значит, вы видели озеро?

— Там нет ни озера, ни болота — даже намёка на то или другое.

— А-а… — Огонёк в его глазах погас.

— Кажется, вы разочарованы?

— Нет, пожалуй, не совсем. Наверное, я думал о другом месте. Боюсь, у меня плохая память.

— На горы?

— И на названия тоже. Вы сказали — Микл? — Он произнёс это слово так, словно пробовал его на слух.

— Это местное название. Гора не настолько примечательна, чтобы её обозначали на картах.

Он кивнул и довольно решительно поднял газету, заслонившись ею пока поезд пересекал два английских графства. Увиденные за окном солдаты, шагавшие по дороге в Бедфордшире, дали повод вновь заговорить — о Гитлере, положении в Европе, вероятности войны и тому подобном. Тогда я спросил, участвовал ли он в прошлой войне.

— Да.

— Значит, найдутся вещи, которые вам хотелось бы забыть?

— Но я и забыл. Даже их — по крайней мере отчасти. — И, словно желая отвлечь внимание от себя, он добавил: — Полагаю, вы были слишком молоды?

— Для прошлой войны — да. Но, судя по тому, как развиваются события, не для следующей.

— В следующей не будет ни слишком молодых, ни слишком старых.

В дальнем конце вагона мужчины уже вспоминали Ипр и Галлиполи. Я обратил на это внимание спутника и заметил, что сейчас, вероятно, тысячи англичан тоже вспоминают пережитое на войне. — Если вам удалось забыть своё прошлое, можно сказать, вам повезло.

— Я не говорил, что забыл ВСЁ.

Затем он рассказал мне историю, которую я кратко изложу. В тяжёлые месяцы окопной войны во Франции один английский штабной офицер рассудил: если шпион, которому немцы привыкли доверять, передаст им ложные сведения о крупном наступлении, шансов на успех станет больше. Но сперва следовало заслужить доверие к этому шпиону, а для этого, казалось, оставалось лишь позволить ему довольно долго сообщать правду. Поэтому за несколько недель до намеченного наступления небольшие разведывательные отряды по ночам ползли через нейтральную полосу, а немецкие пулемётчики, заранее предупреждённые о времени и месте, расстреливали их с большой точностью. Одним из этих обречённых отрядов командовал юноша, который записался в армию в начале войны и лишь недавно впервые попал на передовую. По-донкихотски мечтая повести своих людей к книжной победе, он вскоре обнаружил, что ему выпала куда менее славная задача: вместе с немногими уцелевшими, ранеными и умирающими, укрыться в воронке так близко от вражеских окопов, что до него долетали обрывки немецких разговоров. Он довольно хорошо знал язык и сопоставил услышанное с тем, что прежде случайно подслушал в блиндаже своего командира. Так постепенно ему открылся весь замысел этой игры разведок. Сознание этого стало новым потрясением: он лежал, наполовину утопая в грязи, бредил от боли в раздробленной ноге и с ужасом смотрел на ещё более тяжкие мучения товарищей. Перед рассветом над ними со свистом пронёсся снаряд и разорвался в нескольких ярдах, убив остальных и ранив его в голову. Он больше ничего не видел, не слышал и не мог думать.

— Что же было с ним потом?

— Он довольно хорошо оправился, если не считать частичной потери памяти… Он и теперь жив. Впрочем, если рассуждать логически, вся эта история была не менее оправданной, чем любой другой военный приём. Главная цель — сорвать хитрости противника. А значит, всё, что помогает этого добиться, допустимо, даже если само по себе кажется не слишком честным.

— Вы говорите так, словно оправдываетесь и вам приходится снова и снова убеждать себя в собственной правоте.

— Интересно, может быть, вы правы.

— А не вы ли тот самый оставшийся в живых?

Он на мгновение замялся и с уклончивой улыбкой ответил: — Не думаю, что вы поверили бы мне, даже если бы я сказал «нет». Я не стал настаивать. После паузы он продолжил: — Странное чувство — понимать, что твою смерть запланировали ОБЕ стороны. От этого жизнь, которую тебе всё-таки удалось сохранить, приобретает особый привкус. И с некоторой иронией смотришь на награду, которую носишь на груди.

— Могу себе представить.

Я ждал продолжения, но он лишь прервал затянувшееся молчание, подозвал официанта и заказал виски с содовой. — Выпьете со мной?

— Нет, спасибо.

— Вы совсем не пьёте?

— Не так уж часто по утрам.

— Я, как правило, тоже. По правде говоря, я вообще почти не пью.

Мне казалось, этими ничего не значащими словами он пытался скрыть душевное напряжение, с которым никак не мог справиться. — Вернёмся к тому, что вы говорили, — попытался я его разговорить, но он перебил: — Нет, не будем. Незачем ворошить прошлое. К тому же все так устали от разговоров о минувшей войне и так боятся новой, что упоминать об этом стало едва ли не нарушением приличий.

— За исключением одного дня в году. Как раз сегодняшнего. Сегодня запреты снимаются.

— Благодаря довольно театральному обычаю двухминутного молчания?

— Именно. И за этот обычай стоит быть благодарными. Нам, англичанам, иногда необходимо освобождаться от тирании вечной невозмутимости.

Он улыбнулся, глядя в стакан, который официант поставил перед ним. — Значит, по-вашему, раз в году это не повредит?

— Напротив, я считаю, что это полезное освобождение от наших привычных — а по сути, совершенно НЕНОРМАЛЬНЫХ — национальных запретов на проявление чувств.

Он снова улыбнулся. — Возможно. Если вам нравится жаргон психоаналитиков.

— А вам, очевидно, не нравится.

— Простите. Если вы психоаналитик, приношу извинения.

— Нет, я просто интересуюсь этой областью.

— Когда-нибудь занимались ею всерьёз?

Я ответил, что да, и это была правда: я написал несколько работ на эту тему для Философского общества. Он кивнул и снова углубился в чтение, не поднимая глаз несколько десятков миль. Поезд шёл быстро. Когда мой спутник наконец оторвался от газеты, он словно понял, что всё, что ему ещё хотелось сказать, придётся говорить поспешно: за окнами уже мелькали длинные ряды пригородных садиков. Вдруг, с прежней горячностью, он заговорил снова: — Ну хорошо, послушайте. Только не смейтесь… Возможно, вам как раз будет интересно… Иногда у меня возникает чувство, будто я — как бы это сказать, чтобы не прозвучало нелепо, — будто я НАПОЛОВИНУ КТО-ТО ДРУГОЙ. Какая-нибудь случайная мелочь — мелодия, запах, имя в газете, выражение чьего-то лица или знакомый вид — на секунду словно что-то мне напоминает. Но я не успеваю понять, ЧТО именно. Это какой-то обрывок воспоминания: едва попытаешься ухватить его — он уже исчез… Например, когда я сегодня утром увидел эту гору, мне показалось, что я там бывал. Я почти ЗНАЛ это… Я будто видел озеро между вершинами. Более того, я в нём КУПАЛСЯ! Там из воды выступала плоская скала, точно доска для прыжков. В тот день я уснул в тени, а проснулся уже на солнце… И всё же теперь мне, видимо, придётся признать, что ничего подобного не было, раз вы говорите, что озера там вовсе нет… По-вашему, всё это полная чепуха?

— Нисколько. Такое случается не так уж редко.

— Правда? — Он, кажется, даже огорчился, словно сознание собственной исключительности служило ему каким-то утешением.

— Данн объясняет это полузабытыми снами. Прочтите его книгу «Эксперимент со временем». Он утверждает — я, конечно, излагаю его теорию чрезвычайно упрощённо, — что сны действительно предсказывают будущее. Но когда предсказанное сбывается, мы уже успеваем забыть сон; остаётся лишь этот ускользающий обрывок воспоминания.

— Значит, эта гора когда-то мне приснилась?

— Возможно. Теория интересная, хотя доказать её нельзя. Во всяком случае, само по себе такое ощущение вполне обычно.

— Но мне не кажется, что в моём случае всё так уж обычно.

— То есть вас это уже начинает тревожить?

— Иногда, пожалуй… в известном смысле — да. — Он нервно улыбнулся. — Но это ещё не повод тревожить ВАС. Мне остаётся оправдываться лишь тем, что сегодня единственный такой день в году. Как вы выразились — освобождение от внутренних запретов? Давайте лучше поговорим о другом. О крикете, например. О международном матче… Интересно, что ждёт Англию?..

— Сегодня почему-то кажется, что речь уже не о крикете.

— Знаю. После этих двух минут молчания во всём слышится второй смысл… Но ведь я лишь хотел доказать, что не окончательно сошёл с ума.

— В каждом человеке есть немного безумия. Это простительно.

— Пока он не навязывает его незнакомым людям.

— А почему бы и не поделиться, если вам этого хочется?

— Мне не хочется. Во всяком случае, сознательно.

— Значит, бессознательно. Тогда это ещё хуже. Хотя в вашем случае ничего особенно серьёзного я не вижу.

— Вы так думаете? По-вашему, эти… э-э… странности с памятью… не дают повода для тревоги?

— Раз уж вы спрашиваете, могу я ответить совершенно откровенно?

— Конечно.

— Я не знаю, чем вы занимаетесь, но, возможно, в последнее время вы слишком много работаете? Недостаточно отдыхаете, не умеете расслабляться?

— Чтобы услышать это, мне не нужен психоаналитик. Врач говорит мне то же самое при каждой встрече.

— Так почему же не прислушаться к нему?

— Вот почему. — Он достал из кармана жилета маленькую записную книжку. — Я принадлежу к тому кругу людей, которых принято довольно расплывчато именовать общественными деятелями. Иными словами, я словно шагаю по бесконечной беговой дорожке: сойти с неё нельзя, пока она не остановится. А она не останавливается. — Он перелистнул несколько страниц. — Вот вам для примера один день моей жизни… Можете взглянуть, всё напечатано на машинке. — И, передавая мне книжку, добавил: — Моя секретарша очень аккуратна. УЖ ОНА-то не даст мне ничего забыть.

— Зато слово «археологический» она пишет с ошибкой.

— А зачем ей это? — Он поспешно забрал у меня записную книжку, чтобы проверить запись; мне показалось, он был рад предлогу вернуть её себе. — Кэлдерберийское археологическое и историческое общество?.. Ах да, это избиратели моего округа. Я должен провести их по Палате общин — всё по путеводителю, смертная скука… Это сегодня днём. Вечером — приём в посольстве; завтра — заседание правления, завтрак, а вечером я выступаю с речью на обеде в Кембридже.

— Похоже, отказаться можно разве что от завтрашнего завтрака.

— Скорее всего, так и сделаю, хотя завтрак устраивают у меня дома. Соберётся целая толпа романистов, актёров и титулованных особ. Они сочтут меня нелюдимом: ведь с ними я не стану разговаривать и вполовину так откровенно, как сейчас с вами.

Охотно верю. До сих пор он ни разу не предложил познакомиться, и я догадывался, что возможность оставаться безымянным собеседником не только развязывала ему язык, но и соблазняла раскрыться чуть ли не до саморазоблачения. Было даже что-то мальчишески озорное в том, как он лишь на несколько секунд позволил мне заглянуть в свою записную книжку: словно нарочно дразнил намёками на личность, которую вовсе не собирался раскрывать. Люди, для которых сдержанность — правило хорошего тона, порой находят самые причудливые способы вырваться из её плена. И уж я-то меньше всего хотел бы поставить в неловкое положение интересного попутчика, если бы, когда поезд начал тормозить у вокзала Сент-Панкрас, он не добавил: — Что ж, приятно было побеседовать. Может быть, когда-нибудь — кто знает? — мы ещё встретимся.

Он произнёс это так, словно наполовину искренне желал новой встречи; зато другая половина его интонации не оставляла сомнений, что он вовсе её не предполагает. Поскольку он уже успел мне понравиться, это слегка задело меня, и я ответил: — Если вы имеете в виду завтрашний обед Общества Свитина, нам лучше познакомиться сейчас: я тоже там буду. Меня зовут Харрисон. Я член комитета по приёму гостей.

— Вот как?

— Не знаю, каковы ваши планы, но после вечера я был бы рад пригласить вас к себе выпить кофе.

— Спасибо, — внезапно помрачнев, пробормотал он, собирая газеты и портфель. Вероятно, затем он сообразил, что скрывать имя, которое я всё равно очень скоро узнаю, бессмысленно и невежливо. Он назвал его лишь напоследок, уже спрыгивая на платформу, без тени улыбки: — Моя фамилия Райнер… Чарльз Райнер.

* * * * *

Когда на следующий день я вновь встретил Райнера, он приветствовал меня довольно холодным кивком. Во фраке, с внушительным рядом наград он был именно тем, кем и являлся: почётным гостем, готовым выполнить положенные обязанности с оттенком равнодушия, которым британцы так искусно прикрывают привычку повелевать. И привычка эта вовсе не обязательно аристократическая. Я уже навёл справки: Райнер происходил из семьи, уже не одно поколение занимавшейся промышленностью, без голубой крови и без титула (удивительно, как он сумел его избежать), учился в не самой престижной закрытой школе и представлял в парламенте надёжный консервативный округ. Я расспросил о нём нескольких знакомых. Все сходились на том, что он богат и влиятелен, а мне необычайно повезло случайно с ним познакомиться. И всё же к числу знаменитостей, которых любой прохожий узнает лично или по карикатурам Лоу, он не принадлежал. Райнер, казалось, не искал широкой известности и не привлекал её; но и не отвергал с такой демонстративностью, что это принесло бы ему известность от противного. Будто нарочно стремился оставаться неприметным. Один журналист заметил, что из Райнера трудно сделать газетного героя: личность у него «центростремительная», а не «центробежная». Я не вполне понял, что это значило, зато справочник «Кто есть кто» сообщал без затей: его увлечения — альпинизм и музыка.