Случайный урожай

— Самую малость, сэр. А может, это из-за освещения.

Чарльз подошёл к зеркалу и некоторое время вглядывался в своё отражение. Да, вид у него был странный; за неимением более точного слова это можно было назвать бледностью. Он чувствовал невероятную усталость — после долгой, тревожной дороги, утреннего удара по голове и ещё чего-то, чему не находил объяснения. Он отпил виски, расслабился, почувствовав, как тепло разливается по телу. — Кстати, Марш, меня давно здесь не было. Что-нибудь изменилось? Вы сказали, что Парслоу умер. А ещё?

— Среди прислуги, сэр? Я сам здесь всего пятнадцать месяцев.

— Ну, среди прислуги или вообще… Что угодно.

Ему не хотелось задавать вопросы слишком прямо.

— В доме кое-что изменилось, сэр. Вы, наверное, заметите. Мистер Райнер велел снести старую бильярдную и построить две новые.

— Две новые бильярдные? Господи!

— Одной почти не пользуются. Там просто стоит стол — на случай, если кому-нибудь захочется сыграть. А с тех пор как мистер Райнер заболел…

— Давно он болен?

— Около шести месяцев, сэр. Всё началось исподволь…

Так разговор и продолжался. Когда наконец раздался стук и Марш открыл дверь, встреча Чарльза и Шелдона прошла почти без слов: они лишь сдержанно обменялись приветствиями — «Здравствуй, Шелдон» и «Добрый вечер, сэр», — пока не остались наедине.

Оставив Марша в ещё большем недоумении, они вышли на тёмную извилистую аллею. Когда сторож уже не мог их услышать, Чарльз остановился, нащупал руку Шелдона и неловко пожал её.

— Простите эту сентиментальность, Шелдон. Просто я так рад вас видеть. Собственно, в темноте я вас совсем не вижу, но почему-то уверен, что вы ничуть не изменились.

— Я… я ещё не могу собраться с мыслями, мистер Чарльз. Но… мне хотелось бы первым вас… поздравить!

— Спасибо. Хотя не уверен, что слово «поздравить» здесь подходит.

— Это так… необыкновенно… что вы снова с нами. Просто не верится…

— Мне самому не верится, Шелдон. Поэтому не требуйте объяснений. Могу сказать только, что сегодня утром оказался в Ливерпуле. И не спрашивайте, почему именно там: я знаю не больше вашего. У меня были кое-какие деньги и дьявольская головная боль — возможно, меня сбил автомобиль. Вот и все мои свидетельства, видит бог. А прежде — ничего не помню с тех пор, как… как было столько всего, чего я и вспоминать НЕ ХОЧУ: война, нейтральная полоса, разрывы снарядов… Теперь я понимаю, что всё это было много лет назад. Между тем временем и сегодняшним утром — словно тёмный коридор. И о нём меня не спрашивайте. Сейчас нам с вами надо решить, как, так сказать, представить меня семье заново. Есть идеи?

— Дайте мне немного времени, мистер Чарльз… Я пока совершенно…

— Знаю: «обалдел» — как выражалась старая Сара.

— Удивительно, что вы это помните.

— Что с ней теперь?

— Она по-прежнему живёт в деревне. Только совсем ослабела.

— Бедная старушка… И Парслоу жалко. Как он умер?

— Воспаление лёгких после гриппа. Совершенно неожиданно. Год назад здесь была настоящая эпидемия.

— Новый сторож, похоже, неплох.

— Марш? О да. Прежде работал здесь садовником.

— Не помню его… Господи, зачем мы говорим обо всех этих пустяках?

— Я как раз об этом подумал, сэр. Мне ведь нужно сообщить вам кое-что гораздо более важное. Боюсь, дома вы застанете всё в большом смятении…

— Знаю. В каком-то смысле я не мог выбрать для возвращения более неподходящий момент. Лучше бы приехал, когда в доме тихо и никого нет…

— Вы имеете в виду семью, сэр?

— Именно. Не так-то просто решить, как сообщить им обо мне.

— Нам придётся пройти через это, сэр.

— Это им придётся пройти через это, вы хотите сказать.

— Разумеется, они будут счастливы вас увидеть, когда оправятся от… неожиданности.

— Неожиданности оттого, что я, оказывается, ещё жив?

— Ну, после стольких лет, когда от вас не было никаких известий…

— Знаю, знаю. Ради бога, не подумайте, что я кого-нибудь обвиняю.

— Позвольте мне сказать, сэр, от себя лично…

— Знаю, Шелдон, и я вам благодарен. Вы замечательно сохранили самообладание при Марше. Конечно, скоро и он всё узнает, как и остальные, но я рад, что вы пока не стали устраивать сенсацию. Забавно: когда я говорил с вами по телефону, мне хотелось назвать что-нибудь такое, чтобы вы убедились, что это действительно я, а Марш ничего не понял. В голову пришла только «Комната для левшей». Помните, мы называли её так из-за того, что дверь открывалась в другую сторону?

— Вы очень хорошо помните те времена, сэр.

— Так отчётливо, словно фары освещают дорогу тёмной ночью. Даже слишком отчётливо — и всё же словно не в фокусе. Думаю, со временем прояснится.

— Надеюсь, сэр.

— Но довольно об этом. Нам нужно решить другую задачу. Я предлагаю поступить так, как мы всегда говорили в детстве: «Предоставим это Шелдону».

— Я как раз собирался предложить то же самое.

— Вот и прекрасно. Поступайте как считаете нужным. А пока устройте меня где-нибудь в укромной спальне: я бы хорошенько выспался, прежде чем предстать перед всеми за завтраком.

— Боюсь, мистер Райнер теперь не спускается к завтраку, сэр.

— Знаю, Марш сказал, что он болен. Мне очень жаль. Сообщите ему осторожно — чтобы не потрясать лишний раз.

Чарльз заметил взгляд Шелдона и понял, что тот имел в виду.

— А обо мне не тревожьтесь. Наверное, вам кажется, что я веду себя не так, как положено, но ничего не могу поделать: я смертельно устал и сегодня просто не в силах ни с кем встречаться.

Помолчав, Шелдон ответил:

— Не думаю, мистер Чарльз, что существуют какие-то правила для человека в вашем положении. Если вас устроит, я могу постелить вам в своих комнатах.

— Превосходно… Слава богу, хоть с чем-то разобрались… А погода здесь в последнее время хорошая?

— Для этого времени года вполне приличная, сэр. Я заметил, барометр поднимается.

— Хорошо. Утром в Ливерпуле шёл дождь.

Он спал тяжёлым, тревожным сном, полным неясных сновидений, оставивших после себя смутное беспокойство и неудовлетворённость. Его разбудило декабрьское солнце, залившее постель. Он огляделся, пытаясь понять, где находится, и только потом вспомнил. Комнату он не узнавал — вероятно, она располагалась в крыле для прислуги. Приподнявшись и взглянув в окно, он убедился в своей догадке. За двором величественно возвышался центральный корпус Стуртона: терраса, большие изогнутые окна столовой, восточное крыло с угловой башенкой. Вид словно занял отведённое ему место в памяти — как бывает, когда приезжаешь в хорошо знакомое место и находишь, что оно вполне похоже на свои открытки. Он ещё размышлял об этом, когда вошёл Шелдон с подносом.

— Доброе утро, мистер Чарльз. Я принёс вам чай.

— Спасибо.

— Барометр продолжает подниматься. Хорошо спали?

— В общем, неплохо. Который час?

— Восемь. Обычно члены семьи начинают спускаться около девяти, но сегодня, возможно… Мы довольно поздно разошлись, понимаете… С другой стороны, они, вероятно, волнуются…

— Понимаю. Никогда не угадаешь, как люди отреагируют, верно?

— Да, сэр.

— Надо было принести чашку и для себя. Садитесь и рассказывайте всё по порядку. Во сколько вы сами легли? Вид у вас совершенно измученный.

— По правде говоря, я вовсе не ложился. Дел было слишком много: нужно было поговорить с доктором Сандерстедом, а ещё позаботиться о вашей одежде. Думаю, вы вряд ли захотите снова надевать прежнюю.

— Неужели?

— Я позволил себе взять для вас костюм мистера Четвинда…

— Постойте, оставим пока одежду. Начнём с главного. Вы всем рассказали?

— Всем, кроме вашего отца, сэр.

— И как они это приняли?

— Естественно, были поражены. Поначалу мне почти не верили.

— А потом?

— Думаю, в конце концов поверили. Вас ждут к завтраку.

— Хорошо… Но отцу вы так и не сказали?

— Поэтому я и обратился к доктору Сандерстеду — хотел узнать его мнение.

— Ну конечно. Вы всегда думаете о самом разумном, Шелдон.

— Доктора тревожит опасность потрясения для вашего отца. Он хотел бы сначала поговорить об этом с вами.

— Что ж, раз он так считает…

— Я также позволил себе позвонить мистеру Траслову.

— Траслову?

— Мне показалось, что… гм… его тоже следует поставить в известность как можно скорее.

— Возможно, вы и здесь правы. Хотя мне это в голову не пришло… А как насчёт ванны?

— Всё уже готово, сэр. Прошу за мной.

— А прислуга? Что, если я встречу кого-нибудь из слуг?

— Пока знают только Уилсон и Лукас. Утром я соберу остальных и сообщу им. А мистер Траслов прибудет к обеду — вместе с доктором Сандерстедом и доктором Эстли из Лондона.

Они как раз подошли к двери ванной.

— Очень роскошно, Шелдон. Этого ведь не было, когда я жил здесь?

— Не было, сэр.

— Из чего я заключаю, что семейные доходы по-прежнему… гм… весьма недурны?

Морщинистое лицо Шелдона осветила улыбка. — Как барометр, сэр: продолжают расти…

Он принял ванну, выкурил сигарету и оделся в приготовленное Шелдоном. Коричневый твидовый костюм — Чет всегда любил такие; костюм сидел довольно неплохо. В детстве братья нередко менялись одеждой. И галстук Нетертонской школы — надо же, Шелдон предусмотрел даже это. Нетертон… Воспоминания хлынули разом: как он надевал щитки для крикета у павильона; клубника со сливками в школьном буфете; косые лучи солнца в часовне во время воскресной службы; горячее какао, дымящееся над газовой горелкой в ученической комнате зимой; запах грязи и разгорячённых тел в свалке регбистов… Нетертон. Потом Кембридж. Потом военная школа. Потом Франция. А дальше… пустота. Он овладел собой и осторожно отвёл мысли от этой непреодолимой преграды, заставив себя думать о ближайшем будущем. Лучше всего помогала насмешливая команда самому себе: ну же, брюки, жилет, галстук, ботинки, пиджак — застегнись как следует перед великим семейным воссоединением. «Все на борт „Скайларка“!» — и эта фраза напомнила ему детские каникулы с матерью. С отцом они никогда не отдыхали: тот был вечно занят. Они снимали дом в Брайтоне, на Ридженси-сквер, и брали с собой прислугу — мисс Понсонби и горничную Флорри. Каждое утро они гуляли вдоль набережной, но до Портслейда так и не доходили: неизменно поворачивали обратно. Оттого Портслейд представлялся мальчику таинственным местом, недоступным простым смертным. Однажды днём, пока мать спала, он тайком вышел из дома и всё-таки добрался туда — отважный, но несколько разочарованный первооткрыватель.

— Надеюсь, на первое время одежда подойдёт, мистер Чарльз.

— Вполне. Только спереди немного свободно. Должно быть, Чет прибавил в весе.

— Сегодня переговорю с мистером Мастерсом. У него сохранились ваши прежние мерки, но, пожалуй, лучше будет пригласить его сюда, чтобы он снял новые.

— Разумеется, так будет лучше. Скажите, Шелдон, я сильно изменился?

— Внешне нет, сэр. Вы выглядите в прекрасной форме.

— Но какая-то разница всё же есть?

— Пожалуй, в манерах, сэр. Но это естественно: после всего, что вам пришлось пережить, нервное напряжение вполне объяснимо.

— Мне было бы легче это понять, если бы я знал, что именно мне пришлось пережить. Впрочем, неважно. Пора завтракать.

Он пересёк двор и вошёл в дом со стороны террасы. Никто ещё не появился. В камине, как всегда, недавно развели огонь; под медными блюдами мерцали привычные голубые огоньки горелок, от которых тянуло денатурированным спиртом. На маленьком столике лежали «Морнинг пост» и «Таймс». На коврике перед камином сидела кошка — незнакомая; равнодушно взглянув на него, она продолжила тщательно вылизываться. Уилсон стоял возле блюд и изо всех сил делал вид, будто возвращение пропавшего много лет назад сына — самое заурядное событие в английском доме.

— Доброе утро, мистер Чарльз.

— Доброе утро, Уилсон.

— Что подать, сэр? Кеджери, ветчину с яйцами, копчёную сельдь или почки?

— Дай-ка взглянуть.

Неловкость немного отступила, пока он сам накладывал себе еду. Он чувствовал, что Уилсон не сводит с него глаз. Возвращаясь к столу с тарелкой, Чарльз произнёс:

— Что ж, приятно вернуться домой.

Это была пустая, условная фраза — словно костюм Чета: сидела не совсем впору, но на первое время годилась.

— Да, сэр. Очень рад снова вас видеть.

— Благодарю.

Он раскрыл «Таймс», и сухой шелест страниц пробудил ещё одно воспоминание.

— Ты по-прежнему подогреваешь газету у камина, Уилсон?

— Да, сэр. Когда мистер Райнер ещё спускался к завтраку, я всегда так делал. Видимо, вошло в привычку.

— Странно, как прочно важные вещи связаны в памяти с мелочами. Стоит почувствовать запах нагретой типографской краски — и передо мной всё моё детство.

— Да, сэр.

Он ел ветчину с яйцами и пробегал глазами внутреннюю полосу газеты. Неприятности в Европе — обычная балканская неразбериха. Неприятности в Ирландии — тоже ничего нового: убиты британские офицеры. После праздников газета была скудной, как всегда. Обычная разговорчивая передовица о Рождестве, с латинскими цитатами и наставническими остротами. Старый добрый «Таймс». Длинное письмо сторонника упрощения орфографии — господи, неужели они всё ещё этим занимаются? Война закончилась, и было одновременно утешительно и немного досадно видеть, как Англия подхватывает столько старых нитей, чтобы снова ткать из них прежний узор.

Затем появился Четвинд, старший из братьев; следом потянулись остальные.

— Привет, старина! Как поживаешь?

Что за вопрос! Впрочем, что ещё он мог сказать?

Вспомнилась прежняя гувернантка, мисс Понсонби. Она наставляла его: когда вас спрашивают «Как поживаете?», правильный ответ — «А вы как поживаете?». Если начать рассказывать о себе, вы покажете, что дурно воспитаны. «Но, мисс Понсонби, — спросил он однажды, — а если вы действительно хотите узнать, как поживает другой человек, неужели он никогда не должен вам рассказывать?»

И всё-таки он сказал:

— Привет, Чет! А ты как поживаешь?

— Познакомься с моей женой. Лидия… Лидия, это Чарли.

Крупная, красивая женщина с маленькими, довольно неприязненными глазами.

Потом вошла Джулия. Она пополнела с тех пор, как он видел её в последний раз, но в остальном по-прежнему выглядела сухопарым пугалом: красное от ветра лицо, натянутая бодрость любительницы жизни на свежем воздухе.

— Чарльз! Здравствуй! Шелдон нам всё рассказал, и это просто чудесно! Не могу передать тебе, как…

Но стоило ему поцеловать сестру, как её воодушевление погасло, точно отсыревшая спичка. Ни один из них не знал, что сказать. Чарльз и Чет едва не столкнулись, поспешив предложить ей завтрак; Чет оказался проворнее, и Чарльз вернулся к своему месту.