Случайный урожай

— Понимаю.

— Вы не замечали, что при всей его бойкости и непринуждённости он на самом деле стесняется знакомиться с людьми? И стесняется как-то необычно.

Я ответил, что, пожалуй, замечал, и попросил рассказать, как состоялась их встреча.

— Ему было недалеко: библиотека стояла на другом берегу Темзы, в Ламбете. Конечно, я принял его за обычного читателя. Сначала он спросил у стойки, есть ли у нас книги с иллюстрациями английских деревень. С подобными неопределёнными просьбами приходится сталкиваться довольно часто, поэтому я снял с полок несколько томов и оставил его рассматривать их за столом. Вскоре он вернул книги, поблагодарил меня, и я из вежливости спросил, нашёл ли он то, что искал. Он ответил, что не совсем: ему пришло в голову, что среди рисунков или фотографий может случайно попасться изображение места, которое он когда-то видел, но название которого забыл. Ничего похожего не нашлось, однако он сказал, что это неважно.

— Должно быть, вам это показалось странным.

— Да, но ещё удивительнее было то, что незадолго до этого я написал рассказ, построенный на похожей мысли. Услышав об этом, он, кажется, заинтересовался. Мы ещё немного поговорили, а затем он рассеянно огляделся и сказал: «Мне нужно повидать сотрудника библиотеки по фамилии Уоберн». Я ответил, что я и есть Уоберн. Он сделал вид, что удивлён, и обрадовался, хотя у меня почему-то возникло ощущение, что он всё время это знал. Впрочем, радость казалась искренней. Потом он объяснил, что жена рассказывала ему обо мне и считала, что я мог бы заняться составлением каталога. Тут уж ему пришлось представиться. Я сказал, что с удовольствием возьмусь за работу; он обещал сообщить о решении, поспешно пожал мне руку и ушёл.

— И он вам написал?

— Не сразу. Спустя несколько недель я сам написал ему: мне очень хотелось получить это место, ведь тогда я зарабатывал всего три фунта в неделю. К тому времени я, конечно, успел разузнать о нём, в том числе о его связях с газетами на Флит-стрит. Собственно, потому я и послал ему свой рассказ: надеялся, что он передаст его кому-нибудь из своих редакторов. — Уоберн улыбнулся. — Через несколько дней он вернул рукопись без всяких замечаний, зато написал, что я могу приступить к составлению каталога в любое удобное для меня время.

— Расскажите, о чём был ваш рассказ.

— Да ничего особенного. Довольно слабая история о русском солдате, который после революции вернулся с фронта.

— И что с ним произошло?

— Ничего захватывающего. Он просто бродил по стране, пытаясь отыскать свою деревню.

— Он… потерял память?

— Нет, он был простым неграмотным человеком. Он знал только название деревни и мог описать её так, что описание подошло бы ещё к десяти тысячам русских деревень. Чиновники не хотели с ним возиться: он не умел заполнить положенные бумаги. Вот и приходилось ему странствовать почти наугад, надеясь найти родное место.

— И в конце концов он его нашёл?

— Его сбил поезд. Его перенесли в соседнюю деревню, где он и умер, так и не узнав, что именно её всё это время и искал… Впрочем, вы, наверное, уже догадались.

— После Гоголя и Чехова, пожалуй, мог бы догадаться.

— Знаю, это всего лишь подражание. Подлинной оригинальности мне недостаёт — я владею лишь литературной техникой. Вероятно, Райнер тоже это понял. Так что мне лучше заниматься каталогами.

Мне показалось, что для молодого писателя это было смелое, но вместе с тем печальное признание.

— Почему бы вам не взяться за биографию, если представится возможность?

— Возможно, и возьмусь, но сомневаюсь, что из этого получится что-нибудь путное. Ведь неизвестно, нужен ли им на самом деле беспристрастный биограф. Даже привычка Райнера принижать заслуги своих предков — своего рода поза. Снобизм наизнанку: прямолинейный снобизм теперь вышел из моды, зато таким способом можно произвести впечатление. Но сам Райнер мне чрезвычайно нравится.

— А его жена?

— О, она просто чудо, правда? Как ей удаётся помнить десятки имён, представляя гостей друг другу! — Я вспомнил, что и Райнер однажды говорил об этом. Но Уоберн добавил: — Впрочем, в английском обществе никогда не ошибаться — тоже ошибка. Это всё равно что знать чересчур много: например, названия всех американских штатов. Сразу видно, что человек не совсем свой в этом кругу.

— Похоже, вы неплохо разобрались в здешних порядках.

— Возможно, потому, что я сам здесь чужой.

— И я тоже. Как и большинство людей, бывающих в этом доме. Да и едва ли не половина тех, кто упомянут в справочнике Дебретта. Если вдуматься, это одна из лучших черт так называемого английского высшего общества: среди его завсегдатаев полно чужаков.

— Полагаю, Райнеры в некотором смысле тоже чужаки.

— У них нет титула, но какая разница? Владеть Стуртоном — почти то же самое, что носить титул.

— Да, поместье великолепное. Только здесь какая-то странная атмосфера, вам не кажется?

— А вам кажется?

— «Вы не всё знаете, вы не всё знаете», — словно твердят стены этого дома.

— Может быть, виной тому призраки чернокожих рабов и маленьких детей?

— Детей у Райнеров ведь нет?

— Нет.

— А раньше были?

— Не знаю. О таких вещах почему-то ничего не удаётся узнать.

— Как вы думаете, они счастливы?

Я не успел ответить: мы оба резко обернулись. Шелдон внёс поднос с сифоном для содовой, стаканами и графином виски. — Я подумал, джентльмены, вы, возможно, захотите сами налить себе чего-нибудь — сейчас или позднее. — Даже не предложив нас обслужить, он поставил поднос на стол и вышел, задержавшись в дверях, чтобы пожелать нам спокойной ночи с загадочно-насмешливым видом.

Мы пожелали ему того же и, едва дверь закрылась, настороженно переглянулись.

— Я даже не слышал, как он вошёл, — сказал после паузы Уоберн. — И он не постучал.

— Хорошие слуги не стучат. Разве что в дверь спальни.

— Вот как? Я в таких вещах не разбираюсь. У моей матери никогда не было прислуги.

— А теперь кто из нас сноб навыворот? У моей матери была одна-единственная служанка, которую мы называли «девчонкой на побегушках». Так что по меркам Стуртона мы с вами почти равны.

— Зато вы, наверное, учились в хорошей школе.

Я назвал свою школу и согласился, что она считается вполне приличной. — Не хуже Нетертона, где учился Райнер. А в светском обществе главное — выговор; у нас с вами он, кажется, вполне подходящий. Никто и спрашивать не станет, где мы его приобрели.

— А я нисколько не против, если меня спросят. До двенадцати лет я учился в обычной начальной школе, затем получил стипендию и поступил в пригородную грамматическую школу. В прошлом году я получил степень Лондонского университета — занимался по вечерам. Мне и в голову не приходит скрывать своё прошлое.

— Скрывать? Я бы на вашем месте этим гордился.

— Пожалуй, я именно этим сейчас и занимаюсь. Выпьете?

— С удовольствием.

Он принялся готовить напитки и вскоре, словно преодолевая смущение, спросил:

— Как вам этот Шелдон?

— По-моему, он из тех людей, о которых проще не выносить определённого суждения, а просто назвать своеобразным человеком. Возможно, он хранит какой-нибудь семейный скелет в шкафу.

— Вряд ли. Будь у Райнера такой скелет, он с каким-то извращённым удовольствием вытащил бы его из шкафа на всеобщее обозрение.

Мы рассмеялись и согласились, что это вполне похоже на Райнера.

Было уже за одиннадцать, когда мы, зевая, отправились наверх. В моей комнате было прохладно, её заливал лунный свет. Из-за подвижных теней, которые отбрасывали колышущиеся занавески, я не сразу увидел Райнера: он сидел в кресле у окна. Заметив меня, он сказал: — Не пугайтесь. Я просто любуюсь видом из вашего окна. Из моего открывается в точности такой же, так что оправдание, прямо скажем, слабое… Ну как вы поладили с Уоберном?

— Очень хорошо. Он мне нравится. Умный молодой человек.

— Произнесено со всем превосходством тридцатилетнего над двадцатилетним?

— Нет, пожалуй. Во всяком случае, он мне действительно нравится.

— Он протеже моей жены. Она мечтает, чтобы он выбился в люди, и заставила меня разыскать его в муниципальной библиотеке и предложить ему эту работу с карточным каталогом… Да, он может далеко пойти, как принято говорить, если в наши дни ещё есть куда идти.

— Вот в этом и беда. Думаю, он понимает это не хуже нас.

— Ну, мы не можем переделать для него мир. И всё же хорошо, что он здесь: по крайней мере, Хелен есть с кем поговорить. Да и мне он нравится. Мне вообще нравятся молодые люди его возраста — и вашего тоже. Вот бы мне целую армию таких ребят!

— И что бы вы делали с этой армией?

— Надеюсь, нашёл бы ей занятие получше, чем составлять каталоги книг или писать биографии моих предков. — Он, видно, угадал мои мысли и продолжил: — Вас, вероятно, удивляет моё равнодушие к семейному древу. Должно быть, потому, что детство у меня было не особенно счастливое. Отец казался мне чем-то далёким, громогласным, олимпийски величественным — домашним тираном, этаким мистером Баллитайтьюдом, если помните «Наоборот». Поэтому для всей семьи было счастьем, что дома он бывал редко. Мать умерла, когда мне было десять.

— Но её-то вы любили?

— Очень любил. Она была хрупкой женщиной с тихим голосом, добрым сердцем и светлым нравом, но почти беззащитной. Впрочем, против моего отца едва ли какая-нибудь женщина сумела бы постоять за себя. Он тоже любил её, не сомневаюсь, — по-своему, с чувством собственника. Возможно, муж, любивший её меньше, но больше заботившийся о ней, отправлял бы её зимой в тёплые края. Мой отец заботливостью не отличался. В лучшем случае его невнимательность принимала вид товарищеской заботы: например, он непременно тащил её на энергичные прогулки по холмам в январский холод. Он любил повторять, что свежий воздух прочищает лёгкие. Но этот воздух унёс из материнских лёгких саму жизнь. После одной из таких ужасных прогулок, когда она задыхалась, а отец громогласно подбадривал её в духе Уолта Уитмена, мать вызвала нашего врача Сандерстеда. Тот обнаружил туберкулёз. Отец пришёл в ужас и потратил целое состояние на всевозможные способы лечения, но было слишком поздно: не прошло и года, как она умерла. И с тех пор мне кажется, что отец немедленно произвёл у себя в голове нечто вроде закрытия счёта или списания убытка — одну из тех операций, какие случаются даже в самых респектабельных финансовых кругах.

Он внезапно встал и подошёл к открытому окну. Вглядывался вдаль так пристально, словно увидел там нечто, бросавшее ему вызов. — Вот те холмы, по которым он заставлял её ходить. Видите, как они вырисовываются на фоне неба? — Затем он резко повернулся и сказал, что я, должно быть, устал и хочу спать.

Я заверил его, что совсем не хочу спать.

— Но вы же вошли, зевая.

— Возможно, но теперь я совершенно бодр. И какой свежий ветерок… Вы, должно быть, ненавидели отца.

— Да, пожалуй, — медленно ответил он. — Во всяком случае, Фрейд сказал бы именно так. Но в моём детстве, да и когда я учился в университете, люди признавались лишь в более благопристойных чувствах.

— Война всё это изменила.

— Да. И очень многое другое тоже.

Он помолчал. Тогда я продолжил: — Однажды вы рассказали мне, как спустя некоторое время после окончания войны обнаружили себя сидящим на скамейке в ливерпульском парке.

— Когда это я вам рассказывал? — На мгновение он встревожился, но тут же овладел собой и улыбнулся. — Ах да, помню: у вас в комнатах колледжа Святого Свитина. После публичных выступлений я всегда бываю словоохотливым… Ну что ж, раз я рассказал, вы знаете, как всё было. Только не спрашивайте, что происходило ДО той скамейки: на это я ответить не могу.

— А что было после?

Казалось, он испытал облегчение. — После? О, тут можете допрашивать меня сколько угодно! Начиная примерно с полудня 27 декабря 1919 года мои воспоминания вполне ясны.

— Тогда мне хотелось бы, чтобы вы начали оттуда и рассказали всё до сегодняшнего дня.

— Да ведь рассказывать нечего — разве только историю моей жизни.

— Именно её я и хотел бы услышать.

— Историю о том, как я добился успеха? От парковой скамейки — до парламента?

— Если хотите назвать её так.

Он рассмеялся. — В ней главным образом скучные деловые подробности и семейные дрязги. К тому же вы никого из нашей семьи не знаете.

— И всё-таки расскажите. Возможно, сама попытка восстановить события по порядку поможет вам приблизиться и к утраченным воспоминаниям — если вы по-прежнему хотите их вернуть.

По выражению его глаз, когда он снова повернулся к свету, я понял, что мои слова его задели.

— Значит, вы всерьёз считаете, что память — как спортсмен: её нужно держать в форме и гонять по пересечённой местности? Хм, пожалуй, в этом что-то есть. Когда же начнём?

— Сейчас, если вы не слишком хотите спать. Я вот совсем не хочу… Вернитесь мысленно к той скамейке в ливерпульском парке.

— Но ведь я уже рассказывал вам об этом.

— Расскажите ещё раз. А потом продолжайте.

Он начал свой рассказ. Поскольку история оказалась довольно длинной, удобнее изложить её от третьего лица.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Он обнаружил себя лежащим на той самой парковой скамейке. Открыв глаза, он увидел облака и промокшие деревья; капли дождя падали ему на лицо. Постепенно положение, в котором он находился, стало казаться всё более странным. Он приподнялся и сразу почувствовал, что одежда насквозь промокла, руки и ноги затекли, голова страшно болит, а над ним склонился какой-то человек. Первой мыслью было, что накануне он напился. Но эту догадку он скоро отбросил: вчерашнего вечера он совсем не помнил, да и почему-то был уверен, что не из тех молодых людей, с кем случаются подобные вечера. Главным же было то, что он всё внимательнее прислушивался к бормотанию склонившегося над ним человека: — Вот так, сэр, потихоньку. Я вас едва задел — дорога мокрая, вы вроде как поскользнулись. Не унывайте, сэр, кости целы, всё обойдётся. Да разве я оставил бы вас здесь, если б не знал, что вы в порядке…

Бормотание незнакомца навело его на новую догадку, тем более что одежда была не только мокрой, но и испачканной грязью и местами порванной: должно быть, его сбил автомобиль, а водитель перенёс его в парк и теперь собирался уйти.

Но где именно он находился? Память не давала ответа. Стоило попытаться вспомнить, как возникала беспорядочная череда военных образов: артиллерийский обстрел объяснял головную боль, раздробленная нога — скованность движений, ничейная земля — всю эту грязь и дождь.

Он встал, почувствовал головокружение, покачнулся и едва не упал. Незнакомец уже исчез. Тогда он заметил на скамейке разложенные газетные листы, на которых только что лежал. Он осторожно отделил один из листов, надеясь найти какую-нибудь подсказку, но верх страницы с названием и датой превратился в размокшую кашицу, а остальная бумага быстро расползалась под дождём. Всё же он всмотрелся в строки, стараясь отыскать хоть слово, которое могло бы ему помочь. Большинство заметок сообщало о наводнениях и причинённом ими ущербе: о спасении людей из разлившихся рек, о жителях, отрезанных водой на верхних этажах домов, о лодках, плывущих по улицам.

И вдруг взгляд его остановился на заметке под заголовком «Rainier Still in Germany» — по-английски это можно было прочесть и как «В Германии всё ещё дождливее», и как «Райнер всё ещё в Германии». Это была одна из тех нарочито бодрых заметок, которыми усталые редакторы заполняют свободный уголок газетной полосы: промокшим от дождя праздничным толпам предлагали утешиться тем, что кому-то где-то приходится ещё хуже.

Удивительно, как собственное имя, название родного дома или какое-нибудь слово вроде «рак» порой бросается в глаза с газетной страницы, словно напечатанное красными чернилами. Так было и с молодым человеком, который, пошатываясь, брёл через пустынный парк к видневшимся вдали воротам. «Rainier Still in Germany… Rainier Still in Germany». Он прочёл заголовок как «Райнер всё ещё в Германии». Казалось, это вызов, на который он обязан ответить. И ответ нашёлся: «НЕВОЗМОЖНО! Я ЗДЕСЬ, читаю газету, и газета английская. Следовательно, я не могу быть в Германии».

Вскоре он вышел через ворота парка на оживлённую улицу. Мимо прошёл трамвай, забрызганный грязью до верхних окон; колёса гнали потоки воды с рельсов в водостоки. Сквозь дождь и брызги он с трудом разобрал надпись на его борту: «Liverpool City Corporation» — «Ливерпульская городская корпорация».

Он шёл вдоль высокой ограды, пока парк не кончился и не потянулись магазины. По дороге он ощупывал карманы и обнаружил деньги: монеты и несколько казначейских билетов на общую сумму свыше четырёх фунтов. Дойдя до газетной лавки, он вошёл и попросил газету.

— «Пост» или «Курьер», сэр?

— Всё равно.

Продавец подал газету. — Похоже, вы упали, сэр? После такого дождя ужасно скользко… Хотите, я немного почищу вам одежду щёткой?

— Э-э… спасибо.

— Да вы насквозь промокли! На вашем месте я бы поскорее добрался домой и лёг в постель. Вызвать вам такси?

— Нет, это не поможет. Я здесь не живу. Но если поблизости есть портной…

— Через два дома, сэр. Он вам поможет. Скажите, что я вас направил.

— Спасибо.

Выходя, он взглянул на газету. На ней стояла дата: 27 декабря 1919 года.

Теперь ему были известны три важнейшие вещи: кто он, где находится и какое сегодня число.

Через два часа Чарльз Райнер уже ехал поездом в Лондон. Он успел принять горячую ванну и поесть; купленная одежда сидела не слишком хорошо, зато была сухой. В аптеке ему быстро дали средство от головной боли, и теперь он испытывал сонное облегчение.

Рядом лежали купленные газеты и журналы. Поскольку год подходил к концу, в некоторых печатались обзоры событий 1919 года, которые поначалу его чрезвычайно удивили. Самым поразительным открытием стало то, что война завершилась более года назад полной победой союзников. Последнее, что он помнил, заставляло предполагать, что союзники с тем же успехом могли и проиграть. Но воспоминание относилось к одной ночи 1917 года: он лежал в воронке от снаряда под Аррасом, полубезумный от боли в раздробленной ноге, и смотрел, как снаряды один за другим выбивают вокруг новые воронки. Наконец один из них разорвался так близко, что между тем взрывом и нынешней головной болью словно протянулся длинный тёмный коридор, наполненный пульсирующей болью.

В Лондон Чарльз приехал под вечер и успел на последний поезд, который мог доставить его в Стуртон в тот же день. На станцию Файвоукс поезд прибыл с опозданием. Файвоукс — станция для тех, кто едет в Стуртон, — находился в трёх милях от поместья, как известно всякому, кому доводилось получать письма на стуртонской почтовой бумаге. От станции Чарльз пошёл пешком: к тому времени, когда он вышел на привокзальную площадь, все экипажи уже разобрали; к тому же он надеялся, что холодный воздух развеет всё ещё не проходившую головную боль. Сдавая билет у выхода, он обрадовался, что фонари уже гасили: благодаря этому контролёр его не узнал.

Он понимал, каким потрясением станет его возвращение. Как объяснить столь долгое и странное отсутствие другим, если он и сам себе пока не мог ничего объяснить? Его удивляло и то, что мысль о доме, о знакомых лицах не вызывала радости. Вместо волнения он чувствовал глубокое, невыразимое оцепенение. Оцепенение пока не причиняло боли, но в нём чувствовалась боль, которая лишь отступила и затаилась.

Вскоре он свернул с большой дороги. Он помнил этот поворот и изгиб узкой дороги, поднимавшейся на холм, откуда днём приезжему впервые открывался вид на дом. В детстве Чарльз часто встречал гостей на станции Файвоукс и, когда они подъезжали к этому месту, надеялся, что разговор не помешает им заметить открывавшуюся панораму.

Теперь же, достигнув знакомой точки, он ничего не увидел. Слышно было лишь уханье совы; чувствовался только резкий ветер, тянувший с возвышенности.

Он обрадовался, что не предупредил о приезде телеграммой. Ему казалось, что телеграмма лишь усилит потрясение; лучше сначала поговорить с Шелдоном. Да и что, собственно, написать? Теперь он понял ещё одно преимущество своего молчания: оно ещё на несколько минут сохраняло странное, зыбкое спокойствие: он пока существовал только в первом лице единственного числа.

Около полуночи он добрался до кованых ворот главного въезда. Ворота, разумеется, были закрыты, но в одном из окон сторожки горел свет. Подойдя к небольшому квадратному домику, Чарльз заметил в щели между занавесками освещённую рождественскую ёлку. Странно: он помнил Парслоу скупым холостяком, который едва ли потратился бы на такое украшение. Разве что за прошедшее время тот успел жениться — но это было ещё удивительнее.

Но на настойчивый звонок вышел вовсе не Парслоу, а незнакомый мужчина средних лет — полуодетый, подозрительный и явно настроенный недружелюбно.

— Ну, молодой человек?

— Я хотел бы пройти к дому, если вы меня пропустите.

— Никого не пропускаем, пока не назовут себя и не объяснят, зачем пришли.

— Понимаю, но видите ли… — Чарльз замялся. Он вдруг осознал, как неправдоподобно прозвучит его история, рассказанная без всяких доказательств. Наконец он неуверенно произнёс: — Будь здесь Парслоу, он бы меня узнал.

— Может, и узнал бы, да только его здесь нет: пятнадцать месяцев как помер. Так что ступайте-ка, сэр. Нечего среди ночи людей с постели поднимать.

И всё-таки обращение «сэр» означало некоторый успех: сторож признал в незнакомце человека с речью джентльмена — будь тот пьян или трезв, честен или мошенник.

— Тогда, быть может, я мог бы увидеть Шелдона…

— И мистера Шелдона тревожить нельзя. Особенно теперь.

— Вы хотите сказать, что в доме гости?

Разумеется, подумал Чарльз: в Стуртоне всегда собиралось большое общество на Рождество и Новый год.

Неожиданно сторож спросил:

— Вы случайно не доктор Эстли?

Чарльз уже собирался спросить, кто такой доктор Эстли, но передумал и поспешно — пожалуй, слишком поспешно — ответил:

— Да, это я.

Но сторож всё ещё сомневался. Он подошёл к телефону у двери, покрутил ручку, послушал и заговорил вполголоса, так что слов было не разобрать. Затем подозвал Чарльза:

— Мистер Шелдон желает прежде поговорить с вами, сэр.

— Конечно. Я и сам буду рад с ним поговорить.

Старина Шелдон! И теперь ничего не пускает на самотёк. Голос в трубке прозвучал сдержанно и настороженно:

— Доктор Эстли? Вы один?

— Шелдон, я не доктор Эстли — кто бы это ни был. Я Чарльз. Понимаете, Чарльз.

— Чарльз?

— Чарльз, который… Господи, не заставляйте меня всё объяснять. Вы помните Комнату для левшей? Вот тот самый Чарльз.

— Мистер Чарльз?

— Да, да!

Последовала долгая пауза. Затем Шелдон произнёс:

— Я… я сейчас приду. Немедленно… если… если вы подождёте меня там.

— Хорошо. Но прежде скажите что-нибудь этому человеку. Он принимает меня за самозванца. Только не объясняйте ничего — просто скажите, что всё в порядке.

Чарльз передал трубку сторожу. Тот выслушал Шелдона и повесил трубку, скорее озадаченный, чем успокоенный.

— Что ж, сэр, раз мистер Шелдон велел, подождите здесь.

— Благодарю вас. И поймите, я ничуть вас не виню. Осторожность не помешает.

Сторож немного смягчился, пододвинул Чарльзу стул и принял предложенную сигарету. — Моя фамилия Марш, сэр. Если вы друг семьи, то, конечно, знаете, что в этом году никаких празднеств не будет: старый мистер Райнер болен.

— Болен? Нет, я… э-э… не знал.

— Потому я и решил, что вы доктор Эстли. Его ждут из Лондона.

— А как же доктор Сандерстед?

— Доктор Сандерстед пожелал посоветоваться с доктором Эстли, сэр.

— Значит, дело серьёзное.

— Боюсь, что да, сэр. Старый хозяин уже в годах. Сердце у него сдаёт.

— А где остальные члены семьи?

— Все здесь, сэр, кроме миссис Джилл и мистера Джулиана.

— А они где?

— Кажется, возвращаются из-за границы, сэр.

Странно было вот так, постепенно, узнавать новости. Больным оказался его собственный отец, но чувства словно иссякли: известие лишь усилило оцепенение. Чарльз задумчиво курил. По правде говоря, Шелдон был единственным человеком, с которым ему по-настоящему хотелось встретиться. Помолчав, Марш предложил: — Может, принести вам чего-нибудь выпить, сэр? Шелдон доберётся не раньше чем через двадцать минут. Машины уже убраны, а пешком отсюда добрая миля.

«Словно я сам не знаю, сколько отсюда идти!» — подумал Чарльз и ответил:

— Пожалуй, не откажусь.

Марш вышел в соседнюю комнату и вернулся с двумя большими порциями крепкого напитка.

— Вы показались мне немного бледным, сэр. Вот я и предложил.

— Неужели я так бледен?