Маленькая хозяйка Большого дома

— На четвереньки! Ложись! — крикнул Молодой Дик.

Но удобный миг был упущен. Под уклон паровоз быстро набирал ход. Стоя лицом к движущимся вагонам и спиной к пропасти, Тим попытался опуститься на четвереньки. Но стоило ему повернуть плечи, как он задел вагон и едва не потерял равновесие. Чудом удержался, но так и остался стоять. Поезд шёл всё быстрее. Опуститься было уже невозможно.

Молодой Дик смотрел, стоя на коленях и держась за эстакаду. Поезд набирал ход. Вагоны двигались всё быстрее. Тим сохранял хладнокровие. Спиной к обрыву, лицом к проносящимся вагонам, с опущенными вдоль тела руками, он стоял, не имея иной опоры, кроме той, что была под ногами. Его покачивало. Чем быстрее шёл поезд, тем сильнее он раскачивался, пока усилием воли не заставил себя замереть.

И всё обошлось бы, если бы не один вагон. Молодой Дик знал о нём и видел, как он приближается. Это был роскошный коневозный вагон, на шесть дюймов шире любого другого вагона в составе. Дик видел, как Тим заметил его. Видел, как Тим приготовился к тому, что пространство, в котором он едва удерживал равновесие, вдруг сузится на полфута. Видел, как Тим медленно, осторожно отклонился наружу, отклонился до самого предела — и всё же недостаточно. Избежать удара он уже не мог. Ещё дюйм — и Тим разминулся бы с вагоном. Ещё дюйм — и сорвался бы сам, без удара. Вагон задел его, и этого дюйма хватило, чтобы швырнуть Тима назад и закрутить в воздухе. Он дважды повернулся боком и два с половиной раза перевернулся через голову, прежде чем ударился головой и шеей о камни.

После удара он больше не шевельнулся. Падение с семидесяти футов сломало ему шею и раздробило череп. Здесь Молодой Дик узнал, что такое смерть: не размеренный, пристойный уход, привычный цивилизованному миру, где врачи, сиделки и уколы облегчают умирающему путь во тьму, а обряды, цветы и похоронные конторы устраивают ему красивые проводы. Он увидел смерть внезапную, первобытную, уродливую и неприкрашенную — как смерть бычка на бойне или жирной свиньи, которой перерезали горло.

И здесь Молодой Дик узнал ещё кое-что: как непредсказуемы жизнь и судьба, как враждебен человеку мир, как необходимо замечать и действовать, видеть и понимать, быть точным и быстрым, мгновенно отвечать на каждую перемену сил, от которых зависит жизнь. Здесь, возле странно скомканных и съёжившихся останков того, кто мгновение назад был его товарищем, Молодой Дик понял, что иллюзиям верить нельзя, а действительность никогда не лжёт.

В Нью-Мексико Молодого Дика занесло на ранчо «Джингл-Боб», к северу от Розуэлла, в долине Пекос. Ему не было ещё и четырнадцати. Ковбои приняли его как талисман ранчо и сделали из него «самого настоящего» ковбоя. Сами они даже на официальных бумагах подписывались такими именами, как Дикий Конь, Вилли Бак, Бумер Дикон и Высокие Карманы.

За полгода, проведённые здесь, Молодой Дик, гибкий и выносливый, узнал лошадей, научился ездить верхом и познакомился с людьми, которых суровая жизнь ещё не успела обтесать. Всё это пригодилось ему на всю жизнь. Узнал он и другое. Джон Чисум владел «Джингл-Бобом», «Боске-Гранде» и другими скотоводческими ранчо, доходившими до Чёрной реки и ещё дальше. Он был скотоводческим королём: предвидел приход фермеров и вовремя сменил вольный выпас на пастбища за колючей проволокой. Для этого Чисум скупил все сорокаакровые участки, на которых была вода, и бесплатно получил в пользование миллионы акров соседних пастбищ: без воды, которой распоряжался он, они ничего не стоили. Слушая у костра и походной кухни разговоры ковбоев, получавших сорок долларов в месяц и не сумевших предвидеть того, что предвидел Чисум, Молодой Дик понял, почему именно Чисум стал скотоводческим королём, а тысячи его современников работали на него за жалованье.

Сам Молодой Дик хладнокровием не отличался. Кровь у него была горячая. В нём были страсть, огонь и мужская гордость. После двадцати часов в седле ему хотелось плакать, но он научился не замечать, как ноет всё тело, и с молчаливым упрямством не ложился, пока первыми не укладывались видавшие виды ковбои. Он садился на любую доставшуюся ему лошадь, сам вызывался сторожить стадо ночью и без колебаний, размахивая плащом, заворачивал мчавшееся в панике стадо. Он умел рисковать и любил это. Но даже тогда не забывал, какова действительность. Он прекрасно знал, что человек хрупок и легко разобьётся о камни или под копытами. Если же он отказывался от лошади, которая при резком повороте путалась в ногах и спотыкалась, то не из страха разбиться. Просто, как он сказал самому Джону Чисуму, рискуя жизнью, он хотел «получить за свои деньги честный шанс».

Ещё живя на «Джингл-Бобе», Молодой Дик написал письмо опекунам; скотопромышленник отправил его из Чикаго. Дик и тут соблюдал осторожность: надписал конверт на имя Ах Синга. Хотя его двадцать миллионов не лежали на нём тяжким грузом, он никогда о них не забывал. Опасаясь, как бы состояние не поделили между дальними родственниками, которые, чего доброго, могли обитать в Новой Англии, он известил опекунов, что жив и через несколько лет вернётся домой. Заодно велел оставить миссис Саммерстоун на прежнем жалованье.

Но у Молодого Дика чесались пятки. Ему казалось, что полгода на «Джингл-Бобе» — уже слишком много. Мальчишкой-бродягой он двинулся дальше через Соединённые Штаты, знакомясь с блюстителями порядка, полицейскими судьями, законами о бродяжничестве и тюрьмами. Он своими глазами увидел и бродяг, и рабочих, кочевавших с места на место, и мелких преступников. Познакомился он также с фермами и фермерами, а в штате Нью-Йорк однажды целую неделю собирал ягоды у голландского фермера, который испытывал одну из первых силосных башен, построенных в Соединённых Штатах. Дик ничем не занимался ради исследования. Ему просто, как всякому мальчишке, было любопытно всё на свете. Так он накопил множество сведений о людях и об устройстве общества. Позже, когда книги помогли ему осмыслить и упорядочить эти сведения, они сослужили ему добрую службу.

Приключения не причинили ему вреда. Даже когда он сидел на бродяжьих стоянках с бывшими арестантами и слушал об их правилах и взглядах на жизнь, он не перенимал их привычек. Он был путешественником, они же оставались ему чужими. Зная, что у него есть двадцать миллионов, Дик не нуждался в краже или грабеже и не испытывал искушения ими заняться. Его интересовало всё и повсюду, но ни одно место и никакие обстоятельства не могли его удержать. Он хотел видеть мир, узнавать всё больше и продолжать путь.

Через три года, когда ему было почти шестнадцать, Дик, крепкий и весивший сто тридцать фунтов, решил, что пора возвращаться домой и браться за книги. Он отправился в своё первое долгое плавание: нанялся юнгой на парусник, шедший от Делавэрского волнолома до Сан-Франциско вокруг мыса Горн. Плавание было тяжёлым и длилось сто восемьдесят дней, но к его концу Дик прибавил в весе десять фунтов.

Миссис Саммерстоун вскрикнула, когда он вошёл, и пришлось позвать из кухни Ах Синга, чтобы тот подтвердил, что перед ними Дик. Миссис Саммерстоун вскрикнула во второй раз, когда пожала ему руку и оцарапала нежную кожу о его ладонь, покрытую жёсткими мозолями от канатов.

На спешно созванной встрече с опекунами Дик робел, почти смущался. Но это не помешало ему говорить прямо.

— Дело вот в чём, — сказал он. — Я не дурак. Я знаю, чего хочу, и хочу именно этого. Я один на свете, если не считать, конечно, таких добрых друзей, как вы. У меня свои представления о мире и о том, чем я хочу в нём заниматься. Я вернулся домой не из чувства долга перед кем-либо здесь. Я вернулся, потому что пришло время, потому что этого требовал мой долг перед самим собой. Три года скитаний пошли мне на пользу, а теперь пора продолжить образование — я имею в виду учёбу по книгам.

— Академия Белмонта, — предложил мистер Слокум. — Она подготовит тебя к университету…

Дик решительно покачал головой.

— И потратит на это три года. Как и средняя школа. Я намерен через год поступить в Калифорнийский университет. Значит, придётся работать. Но ум у меня как кислота: вгрызётся в книги. Я найму репетитора, а то и полдюжины, и возьмусь за дело. Нанимать и увольнять их буду сам. А для этого мне нужны деньги, которыми я смогу распоряжаться.

— Сто долларов в месяц, — предложил мистер Крокет.

Дик покачал головой.

— Три года я сам о себе заботился, не потратив ничего из своих денег. Думаю, смогу позаботиться о себе и здесь, в Сан-Франциско, даже если у меня будет доступ к части этих денег. Управлять своим состоянием я пока не хочу, но мне нужен счёт в банке, и немаленький. Я хочу сам решать, сколько и на что тратить.

Опекуны встревоженно переглянулись.

— Это нелепо, невозможно, — начал мистер Крокет. — Ты так же неразумен, как и до своего ухода.

— Уж такой я, видно, — вздохнул Дик. — Мы и тогда разошлись из-за моих денег. Только тогда я просил сто долларов.

— Подумай о нашем положении, Дик, — настаивал мистер Дэвидсон. — Что скажут о нас, твоих опекунах, если мы позволим шестнадцатилетнему мальчику свободно распоряжаться деньгами?

— Сколько сейчас стоит «Фреда»? — неожиданно спросил Дик.

— Её в любое время можно продать за двадцать тысяч, — ответил мистер Крокет.

— Так продайте. Она для меня слишком велика и с каждым годом дешевеет. Мне нужна тридцатифутовая лодка, которой я смогу управлять один, чтобы плавать по заливу. Она обойдётся меньше чем в тысячу. Продайте «Фреду» и положите деньги на мой счёт. Вы трое боитесь, что я спущу их — запью, пристращусь к скачкам или начну бегать за хористками. Вот как я предлагаю вас успокоить: пусть снимать деньги со счёта сможет каждый из нас четверых. Стоит кому-нибудь из вас решить, что я трачу их дурно, — снимайте весь остаток. И ещё скажу заодно: я собираюсь пригласить преподавателя коммерческого училища, чтобы он научил меня практической стороне ведения дел.

Дик не стал ждать их согласия и продолжил так, словно вопрос был уже решён:

— А как лошади в Менло? Впрочем, неважно, я сам их осмотрю и решу, каких оставить. Миссис Саммерстоун пусть остаётся здесь и ведёт дом: я и без того наметил себе много работы. Обещаю, вы не пожалеете, что позволили мне самому распоряжаться моими личными делами. А теперь, если хотите послушать о последних трёх годах, я вам всё расскажу.

Дик Форрест был прав, когда говорил опекунам, что ум у него как кислота и вгрызётся в книги. Он устроил себе необыкновенную учёбу и руководил ею сам, хотя и прислушивался к советам. Нанимать знающих людей он научился у отца и у Джона Чисума с «Джингл-Боба». На ранчо он привык молча сидеть и думать, пока скотоводы часами беседовали у костра и походной кухни. Теперь, благодаря своему имени и положению, он добивался встреч с профессорами, руководителями колледжей и опытными деловыми людьми. Часами слушал их, почти не вступая в разговор и редко задавая вопросы. Он старался взять у каждого лучшее и был доволен, если за несколько часов получал хотя бы одну мысль, один факт, помогавший решить, чему и как учиться.

Потом он принялся нанимать репетиторов. Никого прежде, пожалуй, не нанимали и не увольняли так часто. Дик не скупился. Одного преподавателя он оставлял на месяц или на три, зато дюжину других увольнял в первый же день или в первую неделю. И каждому уволенному неизменно платил за полный месяц, даже если тот не успевал позаниматься с ним и часа. Он поступал честно и щедро, потому что мог себе это позволить.

Тот, кто ел остатки еды из вёдер кочегаров в депо и уплетал бродяжью похлёбку у водонапорных башен, хорошо знал цену деньгам. Он покупал лучшее, твёрдо зная, что в итоге оно обходится дешевле. Для поступления в университет требовалось пройти годовой школьный курс физики и такой же курс химии. Закончив с алгеброй и геометрией, Дик разыскал заведующих кафедрами физики и химии Калифорнийского университета. Профессор Кэри поначалу только посмеялся над ним.

— Мой дорогой мальчик, — начал профессор Кэри.

Дик терпеливо дождался, пока тот договорит. Потом заговорил сам и высказал всё, что хотел.

— Я не дурак, профессор Кэри. Ученики средних школ и академий — дети. Они не знают жизни. Не знают, чего хотят и зачем им то, чем их кормят. Я знаю жизнь. Я знаю, чего хочу и зачем. Они занимаются физикой по часу дважды в неделю в течение двух семестров, а вместе с каникулами это занимает год. Вы — лучший преподаватель физики на Тихоокеанском побережье. Учебный год как раз кончается. Если в первую неделю каникул вы посвятите мне всё своё время, я пройду с вами годовой курс физики. Сколько стоит для вас эта неделя?

— Её не купить и за тысячу долларов, — ответил профессор Кэри, полагая, что на этом разговор окончен.

— Я знаю, сколько вы получаете… — начал Дик.

— Сколько же? — резко спросил профессор Кэри.

— Не тысячу в неделю, — столь же резко ответил Дик. — И не пятьсот, и даже не двести пятьдесят… — Он поднял руку, не давая себя перебить. — Вы сказали, что я не куплю неделю вашего времени за тысячу долларов. Я и не собираюсь. Я куплю её за две тысячи. Господи, у меня ведь не так много лет жизни…

— А годы вы можете купить? — лукаво спросил профессор Кэри.

— Конечно. Потому я и пришёл. Я прохожу три года учёбы за один, и неделя с вами — часть моего плана.

— Но я ещё не согласился, — рассмеялся профессор Кэри.

— Если этой суммы недостаточно, — сухо сказал Дик, — назовите ту, которую считаете справедливой.

И профессор Кэри сдался. Сдался и профессор Барсдейл, заведующий кафедрой химии.

Раньше Дик уже вывозил своих репетиторов по математике на несколько недель охотиться на уток в заболоченных протоках Сакраменто и Сан-Хоакина. После занятий физикой и химией он увёз двух репетиторов, по литературе и истории, в охотничьи угодья округа Карри на юго-западе Орегона. Этот приём Дик перенял у отца. Он учился, развлекался, жил на свежем воздухе и за год прошёл то, на что у других подростков уходило три, ничуть не надорвавшись. Рыбачил, охотился, плавал, занимался упражнениями и одновременно готовился к университету. Дик не обманывался насчёт причины своего успеха. Он знал: такую возможность дали ему отцовские двадцать миллионов. Деньги были инструментом. Он их не переоценивал и не недооценивал, а покупал с их помощью то, что ему было нужно.

— Самый диковинный вид мотовства, о каком я когда-либо слышал, — сказал мистер Крокет, держа в руках отчёт о расходах Дика за год. — Шестнадцать тысяч на образование! Всё расписано по статьям, включая железнодорожные билеты, чаевые носильщикам и ружейные патроны для его учителей.

— И всё же экзамены он сдал, — заметил мистер Слокум.

— Причём за год, — проворчал мистер Дэвидсон. — Сын моей дочери поступил в Белмонт тогда же. И если ему повезёт, лишь через два года он попадёт в университет.

— Что ж, скажу одно, — объявил мистер Крокет. — Отныне, когда речь идёт о том, как этому мальчику тратить свои деньги, решать ему.

— Ну, теперь можно и передохнуть, — сказал Дик опекунам. — Я снова иду вровень со сверстниками, а в знании жизни опережаю их на годы. Я знаю о людях и о жизни такое — хорошее и дурное, важное и пустяковое, — во что порой сам с трудом верю. Но я знаю, что это правда.

— Теперь я не буду спешить. Я наверстал упущенное и дальше пойду обычным порядком. Мне достаточно не отставать от занятий, и я окончу университет в двадцать один год. Отныне мне понадобится меньше денег на учёбу — репетиторов больше не будет, — зато больше денег на развлечения.

Мистер Дэвидсон насторожился.

— Что ты называешь развлечениями?

— О, я вступлю в студенческое братство, буду играть в футбол, не ударю в грязь лицом… И ещё меня занимают бензиновые двигатели. Я построю первую в мире моторную яхту, способную пересечь океан…

— Ты себя взорвёшь, — возразил мистер Крокет. — Дурацкая затея. Все эти чудаки помешались на бензине.

— Я позабочусь о безопасности, — ответил Дик. — Для этого понадобятся опыты, а для опытов — деньги. Так что держите на моём счёте приличную сумму. Всё по-прежнему: снять деньги может любой из нас четверых.

Глава VI

Никаким вундеркиндом Дик Форрест в университете себя не показал, разве что в первый год пропустил больше лекций, чем любой другой студент. Причина была проста: эти лекции ему не требовались, и он это знал. Репетиторы, готовившие его к вступительным экзаменам, прошли с ним почти всю программу первого курса. Заодно он попал в команду первокурсников — совсем слабую команду: её обыгрывали все школы и академии, с которыми она встречалась.

Зато Дик много работал так, что никто этого не видел. Он читал широко и основательно, а когда отправился в первое летнее плавание на построенной им моторной яхте, способной выходить в океан, весёлой компании молодых людей на борту не было. Его гостями стали профессора литературы, истории, права и философии со своими семьями. В университете это плавание надолго запомнили как «путешествие учёных мужей». Вернувшись, профессора рассказывали, что прекрасно провели время. А Дик составил себе более широкое представление об областях их знаний, чем смог бы за годы посещения их лекций. Выигранное время позволяло ему и дальше пропускать лекции и больше заниматься в лаборатории.

При этом он не упускал и радостей студенческой жизни. Университетские вдовушки за ним ухаживали, студентки его любили, а танцевал он без устали. Он не пропускал ни вечеринок с сигарами, ни пивных пирушек, ни студенческих стычек и объездил Тихоокеанское побережье с клубом банджо и мандолин.

И всё-таки вундеркиндом он не был. Ни в чём он не блистал. Полдюжины товарищей играли на банджо и мандолине лучше него. С десяток студентов считались лучшими танцорами. В американском футболе — а в сборную университета он попал на втором курсе — его считали крепким, надёжным игроком, и только. Ему, кажется, ни разу не случилось подхватить мяч и промчаться через всё поле под такой рёв сине-золотых болельщиков, что, казалось, рухнут трибуны. Зато когда после изнурительной борьбы в грязи и под дождём счёт оставался равным, второй тайм подходил к концу, «Стэнфорд» стоял в пяти ярдах от зачётной зоны, мяч был у Беркли и за две попытки нужно было пройти три ярда, сине-золотые поднимались и хором требовали, чтобы Форрест шёл через центр — и шёл напролом.

Ни в чём он не достигал выдающихся высот. Большой Чарли Эверсон перепивал его на пивных пирушках. Гаррисон Джексон неизменно метал молот на двадцать футов дальше, чем Дик в своей лучшей попытке. Каррутерс побеждал его по очкам в боксе. Энсон Бёрдж брал над ним верх в борьбе дважды из трёх, но всякий раз с величайшим трудом. Сочинения лучше Дика писала пятая часть его курса. Эдлин, русский еврей, переспорил его на диспуте о том, что собственность — это кража. Шульц и Дебре далеко обошли его в высшей математике, а с японцем Оцуки ему было не сравниться в химии.

Но если Дик Форрест ни в чём не превосходил других, то и ни в чём не терпел неудач. Он не выказывал ни исключительных способностей, ни слабостей. Опекуны, глядя на его неизменно примерное поведение, уже прочили ему великое будущее. Когда они спросили, кем он хочет стать, Дик ответил:

— Никем в особенности. Хочу разбираться во всём понемногу. Видите ли, мне незачем становиться специалистом. Отец избавил меня от этой необходимости, оставив мне деньги. Да я и не смог бы, даже если бы захотел. Не такой уж я человек.

Он так хорошо знал себя, что сумел выразить самую свою суть. Ни к чему у него не было исключительного дарования. Он принадлежал к редким людям — нормальным, уравновешенным, способным ко многому.

Однажды мистер Дэвидсон в присутствии остальных опекунов сказал, как рад, что Дик, остепенившись, больше не пускается в безрассудства. Дик ответил:

— О, я умею держать себя в руках, когда захочу.

— Да, — степенно сказал мистер Слокум. — Прекрасно, что ты рано перебесился и научился владеть собой.

Дик с любопытством посмотрел на него.

— Да ведь то мальчишеское приключение не в счёт, — сказал он. — Это было вовсе не безрассудство. Я ещё и не начинал. Вот увидите, когда начну. Знаете «Песнь Диего Вальдеса» Киплинга? Позвольте прочесть вам отрывок. Диего Вальдесу, как и мне, улыбалась удача. Он так быстро поднялся до верховного адмирала Испании, что не успел насладиться радостями, которые только-только распробовал. Он был молод и полон сил, но ему всё было некогда: он делал карьеру. И всё тешил себя мыслью, будто силы останутся с ним навсегда и, став верховным адмиралом, он ещё успеет пожить в своё удовольствие. Он вспоминал:

«…товарищей, друзей моих былых, с кем встретился на новых морях. Мы краской торговали с дикарями за тысячу лиг к югу и за тридцать лет отсюда. Им знатный Вальдес был неведом, зато меня они знали и любили.

Кто находил хорошее питьё, тот пил его с друзьями; кто добывал богатую добычу, тот звал на долю всех — за островами, что мы облюбовали, иль средь укромных мелей, когда, вернувшись из далёких плаваний, мы сходились чинить суда.

Там у берега бледно горели костры, там поднимались наши ветхие шатры — парус, наброшенный на вёсла. Едва якорь сверкал в тёплой огненной воде, как беспечные капитаны гребли каждый навстречу своему желанию.

Где мы сбрасывали доспехи? Куда ступали босые ноги? Чья таверна ждала нас среди пальм? Чем мы утоляли жажду? О родник в пустыне! О колодец среди песков! О хлеб, съеденный украдкой! О чаша, опрокинутая в спешке!

Юноша, впервые узнавший томление, бледная вдова, сдерживающая себя, верная жена, в свой час гордая собой, и девушка, уже приметившая мужчину, — все, кто томится неутолённым желанием, кому велено ждать, не так жаждут получить своё, как я — вернуть утраченные дни!»

— О, поймите его, вы, трое стариков! Поймите, как понял я! Послушайте, что он говорит дальше:

«Я думал: радости подождут, весна моя не минет. И, откладывая радости, отложил я и свою весну, пока, сперва обласканный Фортуной, а под конец презирающий её причуды, не сделал Диего Вальдеса верховным адмиралом Испании!»

— Слушайте меня, опекуны! — продолжал Дик, и лицо его пылало. — Не думайте ни на миг, будто во мне угасли желания. Я горю. Но держу себя в руках. Не принимайте меня за мертвеца только потому, что в университете я чертовски милый, примерный мальчик. Я молод. Я жив. Я полон сил. Но знаю, что делаю. Я держу себя в руках. Не стану выдыхаться на первом же круге. Пока я только готовлюсь. Моё время придёт. Я не опрокину свою чашу в спешке. И потом мне не придётся жаловаться, как Диего Вальдесу:

«Нет под небом ветра, нет волны, что вернула бы шумную стоянку, где мы чинили суда, и берег, полный криков и людей, — родник в пустыне, колодец среди песков, хлеб, съеденный украдкой, чашу, опрокинутую в спешке».

— Слушайте, опекуны! Знаете, каково это — ударить человека сгоряча, прямо в челюсть, и свалить с ног? Я хочу это испытать. Хочу любить, целовать, рисковать и безрассудствовать, пока во мне кипят силы. Хочу попытать счастья. Хочу своего разгула, пока я молод, — но не настолько молод, чтобы растратить себя раньше времени. И я получу своё. А пока учусь, держу себя в руках, набираюсь сил и знаний, чтобы, когда дам себе волю, взять от жизни всё, что смогу. Поверьте, я далеко не каждую ночь сплю спокойно.

— Ты хочешь сказать?.. — спросил мистер Крокет.

— Именно. Я ещё не пускался во все тяжкие, но вот увидите, когда начну.

— И начнёшь, как только окончишь университет?

Удивительный юноша покачал головой.

— После выпуска я ещё по меньшей мере год буду учиться в Сельскохозяйственном колледже. Видите ли, у меня появилось увлечение — земледелие. Я хочу сделать что-то… что-то полезное, создать что-то своим трудом. Мой отец почти ничего не создал. И вы тоже, друзья мои. Вы пришли в новый край во времена первопроходцев и подбирали деньги, словно матросы, вытряхивающие самородки из корней травы на нетронутом прииске…

— Мальчик мой, я кое-что знаю о калифорнийском земледелии, — обиженно перебил его мистер Крокет.

— Конечно, знаете. Только вы ничего не создавали. Вы, уж простите за прямоту, разоряли землю. У вас было огромное хозяйство, с которого вы снимали один богатый урожай за другим. Что вы делали? Взяли сорок тысяч акров лучшей земли в долине Сакраменто и год за годом сеяли там пшеницу. О севообороте и не думали. Солому сжигали. Перегной истощили. Пахали на глубину всего четырёх дюймов и прямо под ними уплотнили землю так, что образовалась твёрдая подошва, словно бетонная дорожка. Вы истощили весь этот четырёхдюймовый слой и теперь не можете собрать даже столько зерна, сколько посеяли.

Вы землю погубили. Мой отец делал то же самое. Все так делали. А я возьму его деньги и пущу их на дело. Куплю истощённые пшеничные поля за бесценок, разобью эту твёрдую подошву и добьюсь, чтобы со временем земля давала больше, чем давала вам, когда вы только принялись её обрабатывать.

В конце третьего курса мистер Крокет снова заговорил о том, что Дик собирается однажды пуститься во все тяжкие.