Маленькая хозяйка Большого дома

Джек Лондон

Маленькая хозяйка Большого дома

Глава I

Он проснулся в темноте. Пробуждение далось ему легко: он не шевельнулся, только открыл глаза и увидел, что вокруг темно. Большинству людей после сна нужно ощупью и на слух заново осваиваться в мире; он же с первого мгновения понимал, кто он, где находится и какое сейчас время. После нескольких часов сна он без усилия подхватил прерванную нить своих дней. Он был Дик Форрест, владелец обширных угодий. Несколько часов назад он заснул, сонно заложив спичкой книгу «Город-дорога» и выключив лампу для чтения.

Где-то рядом журчал и булькал словно бы сонный фонтан. Издалека донёсся звук — такой слабый, что различить его могло лишь чуткое ухо. Дик довольно улыбнулся: он узнал гортанный рёв Короля Поло, своего быка шортгорнской породы, трижды завоёвывавшего звание главного чемпиона среди всех быков на ярмарках штата Калифорния в Сакраменто. Улыбка не сразу сошла с лица Дика Форреста: он думал о новых победах, которые прочил Королю Поло в этом году на выставках скота на востоке страны. Он покажет им, что бык, рождённый и откормленный в Калифорнии, может потягаться с лучшими быками Айовы, откормленными кукурузой, и с привезёнными из-за океана, с исконной родины шортгорнов.

Лишь когда улыбка погасла — а прошло всего несколько секунд, — он протянул руку в темноте и нажал первую кнопку в ряду. Таких рядов было три. Скрытые светильники в огромной чаше под потолком осветили спальную веранду, три стороны которой были затянуты мелкой медной сеткой. Четвёртой стороной служила сплошная бетонная стена дома с застеклёнными дверями.

Он нажал вторую кнопку, и яркий свет упал на участок бетонной стены, где в ряд висели часы, барометр и два термометра — со шкалами Цельсия и Фаренгейта. Одним взглядом он охватил показания: половина пятого; давление — двадцать девять и восемь десятых дюйма, обычное для этой высоты и времени года; температура — тридцать шесть градусов по Фаренгейту. Ещё одно нажатие — и приборы вновь скрылись в темноте.

Третья кнопка зажгла лампу для чтения. Свет от неё падал сверху, из-за спины, и не бил в глаза. Первой кнопкой он погасил верхний свет. Взял с подставки пачку корректурных листов, закурил и с карандашом в руке принялся их править.

Сразу было видно: здесь спит человек, привыкший работать. Всё было устроено с толком, хотя и об удобстве здесь не забыли. Кровать из серого эмалированного железа подходила по тону к бетонной стене. В ногах кровати, как дополнительное покрывало, лежала серая полость из волчьих шкур; с неё свисали хвосты. На полу, возле пары шлёпанцев, была расстелена густошёрстная шкура горного козла.

На большой подставке среди аккуратно сложенных книг, журналов и блокнотов нашлось место для спичек, сигарет, пепельницы и термоса. Фонограф для диктовки стоял на поворотном кронштейне. На стене, под барометром и термометрами, из круглой деревянной рамки смеялось девичье лицо. А между рядами кнопок и коммутатором из открытой кобуры торчала рукоять автоматического кольта сорок четвёртого калибра.

Ровно в шесть, когда сквозь проволочную сетку начал сочиться серый рассветный свет, Дик Форрест, не отрывая глаз от корректуры, протянул правую руку и нажал кнопку во втором ряду. Через пять минут на веранду вышел китаец в мягких туфлях. Он нёс небольшой поднос из начищенной меди, а на нём — чашку с блюдцем, крошечный серебряный кофейник и такой же крошечный сливочник.

— Доброе утро, О-Боже, — поздоровался Дик Форрест. Улыбались и его глаза, и губы.

— Доброе утро, хозяин, — ответил О-Боже, освобождая на подставке место для подноса и наливая кофе со сливками.

Закончив, он заметил, что хозяин уже пьёт кофе одной рукой, а другой правит корректуру. Не дожидаясь новых распоряжений, О-Боже подобрал с пола розовый, лёгкий, кружевной дамский чепчик и удалился. Ушёл он беззвучно: словно тень, скользнул через открытые двери.

Ровно в половине седьмого, минута в минуту, он вернулся с подносом побольше. Дик Форрест отложил корректуру, взял книгу «Коммерческое разведение лягушек» и приготовился завтракать. Завтрак был простой, но довольно сытный: ещё кофе, половинка грейпфрута, два яйца всмятку, поданные в стакане с кусочком масла, ещё очень горячие, и тонкий ломтик не пережаренного бекона. Дик знал, что бекон приготовлен из свиней, которых вырастили и засолили в его хозяйстве.

К этому времени солнечный свет уже лился сквозь сетку на кровать. Снаружи к сетке прицепилось несколько мух, рано вылупившихся в этом году и оцепеневших от ночного холода. За завтраком Форрест наблюдал, как на них охотятся хищные жёлтые осы. Выносливее пчёл, они уже летали, несмотря на холод, и хватали оцепеневших мух. Осы летели шумно, но почти не промахивались: налетали на беспомощную жертву и уносили её прочь. Последняя муха исчезла прежде, чем Форрест допил кофе, заложил спичкой «Коммерческое разведение лягушек» и снова взялся за корректуру.

Спустя некоторое время он услышал мягкий, переливчатый крик лугового трупиала — тот впервые подал голос за день, — и перестал работать. Взглянул на часы: семь. Отложив корректуру, Форрест принялся звонить по коммутатору, уверенно управляя переключателями.

— Алло, О-Радость, — начал он первый разговор. — Мистер Тейер уже встал?.. Хорошо. Не тревожь его. Не думаю, что он захочет завтракать в постели, но всё-таки спроси… Правильно. И покажи ему, как включить горячую воду. Может, он не знает… Да, верно. Как только сможешь, найди ещё одного слугу. С наступлением хорошей погоды у нас всегда полно гостей… Конечно. Решай сам. До свидания.

— Мистер Хэнли?.. Да, — начал он второй разговор, переключившись на другую линию. — Я тут думал о плотине на Бакай. Мне нужны расчёты по подвозу гравия и дроблению камня… Да, именно. Полагаю, подвоз гравия обойдётся центов на шесть-десять за кубический ярд дороже, чем дроблёный камень. Последний подъём здорово изматывает лошадей, которые его возят. Подсчитайте… Нет, начать раньше чем через две недели мы не сможем… Да-да, новые тракторы, если их вообще доставят, освободят лошадей от пахоты, но потом они понадобятся для нарезки поливных чеков… Нет, об этом вам надо поговорить с мистером Эвераном. До свидания.

И третий звонок:

— Мистер Доусон? Ха-ха! У меня на веранде сейчас тридцать шесть градусов. В низинах, наверное, всё бело от инея. Но, скорее всего, это последний заморозок в этом году… Да, они клялись, что доставят тракторы ещё позавчера… Позвоните начальнику станции… Кстати, разыщите Хэнли. Я забыл сказать ему, чтобы он отправил «крысоловов» со второй партией мухоловок… Да, побыстрее. Сегодня утром у меня на сетке сидело с две дюжины мух… Да… До свидания.

Тут Форрест в пижаме выскользнул из постели, сунул ноги в шлёпанцы и прошёл через застеклённые двери в ванную, которую О-Боже уже наполнил. Минут через двенадцать он вернулся в постель, успев и побриться. Он читал книгу о лягушках, а О-Боже, явившийся минута в минуту, массировал ему ноги.

Ноги были стройные — под стать крепко сложенному мужчине ростом пять футов десять дюймов и весом сто восемьдесят фунтов. Шрамы на них кое-что рассказывали о его жизни. Левое бедро пересекал шрам в десять дюймов длиной. На левой лодыжке, от подъёма стопы до пятки, виднелось с полдюжины шрамов величиной с полудолларовую монету. Когда О-Боже чуть сильнее, чем следовало, надавил на левое колено и потянул его, Форрест невольно поморщился. На правой голени темнело несколько рубцов, а крупный шрам чуть ниже колена приходился на вмятину в кости. Посередине между коленом и пахом виднелся след давней раны длиной в три дюйма, усеянный крохотными отметинами от швов.

Вдруг снаружи раздалось радостное ржание. Форрест заложил спичкой книгу о лягушках, а О-Боже принялся одевать его прямо в постели, даже надел ему носки и башмаки. Повернувшись немного на бок, Форрест смотрел туда, откуда донеслось ржание. По дороге, сквозь колышущуюся лиловую дымку ранней сирени, шёл огромный конь под всадником в живописном ковбойском наряде. Рыжая шерсть сверкала в золотом утреннем свете, белоснежные космы над копытами взлетали при каждом шаге; конь вскидывал шею, обводил взглядом окрестные поля, а его трубный любовный зов разносился над весенней землёй.

Дика Форреста разом охватили радость и тревога: радость при виде великолепного жеребца между сиреневыми изгородями и тревога от мысли, что тот мог разбудить девушку с фотографии в круглой деревянной рамке. Дик быстро взглянул через двор шириной в двести футов на длинное, затенённое крыло дома, где она спала. Шторы на её спальной веранде были опущены и не шевелились. Жеребец заржал снова. В ответ с цветов и кустов во дворе вспорхнула лишь стайка диких канареек — зелёно-золотые брызги света, словно взметнувшиеся от восходящего солнца.

Он проводил жеребца взглядом, пока тот не скрылся за сиренью, представляя будущих жеребят шайрской породы — красивых, крупных, крепкокостных, без единого изъяна. Потом, как всегда, вернулся мыслями к ближайшему делу и заговорил со своим слугой:

— Ну как новый парень, О-Боже? Справляется?

— Он хороший парень, моя думает, — ответил тот. — Молодой. Всё ему внове. Медленно делает. Но скоро будет хорошо делать.

— Почему? С чего ты взял?

— Моя уже три, четыре утра его будит. Спит как дитя. Просыпается — улыбается, совсем как ты. Это очень хорошо.

— Разве я просыпаюсь с улыбкой? — спросил Форрест.

О-Боже энергично закивал.

— Много раз, много лет моя тебя будит. Глаза открываются — глаза улыбаются, рот улыбается, лицо улыбается, весь улыбаешься. Сразу, быстро. Это очень хорошо. Кто так просыпается, у того голова хорошая. Моя знает. Новый парень тоже так. Скоро, очень скоро станет отличный работник. Ты увидишь. Его зовут Чоу Гам. А как здесь его назовём?

Дик Форрест задумался.

— А какие имена у нас уже есть? — спросил он.

— О-Радость, А-Ладно, А-Увы и я — О-Боже, — отбарабанил китаец. — О-Радость говорит, нового парня назвать…

Он запнулся и посмотрел на хозяина с вызывающим огоньком в глазах. Форрест кивнул.

— О-Радость говорит, назвать его «О-Чёрт».

— Ого! — рассмеялся Форрест. — О-Радость у нас шутник. Имя хорошее, да не годится. У нас ведь есть хозяйка. Надо придумать другое.

— О-Го — очень хорошее имя.

Собственное восклицание ещё звучало у Форреста в ушах, и он сразу понял, откуда О-Боже взял это имя.

— Ладно. Пусть будет О-Го.

О-Боже склонил голову, стремительно скользнул за застеклённые двери и так же быстро вернулся с остальной одеждой Форреста. Помог ему надеть нижнюю рубашку и сорочку, набросил на шею галстук, чтобы тот сам его завязал, затем опустился на колени и надел ему краги и шпоры. Завершили наряд шляпа фасона Баден-Пауэлла и короткая плеть, сплетённая из сыромятной кожи на индейский манер. В её рукоять было вплетено десять унций свинца; кожаная петля держала плеть на запястье.

Но Форрест ещё не мог уйти. О-Боже подал ему несколько писем, объяснив, что их привезли со станции вчера вечером, когда хозяин уже лёг. Форрест надорвал конверты с правого края и быстро просмотрел все письма, кроме одного. На нём он задержался, раздражённо нахмурившись. Затем повернул к себе фонограф на кронштейне, нажал кнопку, запустившую валик, и быстро, ни разу не задумавшись над словом или мыслью, продиктовал:

«В ответ на Ваше письмо от 14 марта 1914 года сообщаю: мне искренне жаль, что Ваше стадо поразила свиная чума. Столь же жаль, что Вы сочли меня виновным в этом. И так же жаль, что посланный нами хряк пал.

Могу заверить Вас, что у нас чумы нет. За восемь лет она обнаружилась лишь у двух животных, привезённых с востока страны, причём последний случай был два года назад. Оба раза мы, как всегда, изолировали животных по прибытии и уничтожили их прежде, чем зараза могла перейти на наши стада.

Должен сообщить Вам, что ни в одном из этих случаев я не обвинял продавцов в отправке больного скота. Напротив, зная, что инкубационный период свиной чумы составляет девять дней, я сверился с датами отправки и убедился, что на тот момент животные были здоровы.

Приходило ли Вам в голову, что в распространении чумы во многом виноваты железные дороги? Слышали ли Вы хоть раз, чтобы железнодорожная компания окурила или продезинфицировала вагон после перевозки больного чумой животного? Сверьте даты: когда я отправил хряка, когда Вы его получили и когда у него появились первые признаки болезни. Как Вы сами пишете, из-за размывов пути хряк провёл в дороге пять дней. Первые признаки появились лишь на седьмой день после того, как Вы расписались в его получении. Значит, прошло двенадцать дней с тех пор, как я его отправил.

Нет, я вынужден с Вами не согласиться. Я не отвечаю за беду, постигшую Ваше стадо. Чтобы окончательно убедиться в этом, можете написать ветеринару штата и спросить, свободно ли моё хозяйство от чумы.

Искренне Ваш…»

Глава II

Выйдя через застеклённые двери со своей спальной веранды, Форрест миновал сначала удобную гардеробную — с диванами у окон, множеством шкафчиков и просторным камином, — из которой вела дверь в ванную; а затем длинный кабинет, где было всё необходимое для работы: столы, диктофоны, картотечные и книжные шкафы, подшивки журналов и ящички для бумаг, ярусами уходившие под низкий потолок с балками.

Посреди кабинета он нажал кнопку, и ряд нагруженных книгами полок повернулся на оси, открыв крохотную стальную винтовую лестницу. Форрест осторожно спустился по ней, чтобы не зацепиться шпорами, а полки за его спиной встали на место.

У подножия лестницы он нажал ещё одну кнопку — повернулись другие книжные полки и впустили его в длинную низкую комнату, заставленную книгами от пола до потолка. Он прошёл прямо к нужному шкафу, отыскал нужную полку и безошибочно взял книгу, за которой пришёл. С минуту полистал её, нашёл искомое место, кивнул самому себе: он оказался прав, — и поставил книгу обратно.

Дверь вывела его в перголу из квадратных бетонных колонн. Сверху их соединяли брёвна секвойи, переплетённые более тонкими стволами; красновато-лиловая кора была шершавой, морщинистой и бархатистой на вид.

Ему пришлось обогнуть несколько сотен футов бетонных стен прихотливо раскинувшегося дома: видно было, что он выбрал не самый короткий путь. Под старыми раскидистыми дубами, где длинные коновязи с обгрызенной корой и утоптанный копытами гравий выдавали место стоянки множества лошадей, он нашёл светло-золотистую, почти песочную рыжую кобылу. Её ухоженная весенняя шерсть горела в лучах утреннего солнца, проникавших под край древесного свода. Казалось, и сама кобыла вся горела. Сложена она была как жеребец, а вдоль хребта у неё шла узкая тёмная полоска шерсти — наследство многих поколений вольных мустангов.

— Ну, как сегодня Людоедка? — спросил он, отстёгивая привязь от её шеи.

Она прижала самые крошечные уши, какие только бывают у лошади, — уши, выдававшие страстные встречи какого-то чистокровного жеребца с дикими кобылами среди холмов, — и попыталась цапнуть Форреста, злобно сверкнув глазами.

Она шарахнулась вбок и попыталась встать на дыбы, когда он вскочил в седло, и так, пятясь боком и норовя подняться на дыбы, двинулась по гравийной дороге. Она непременно встала бы на дыбы, если бы мартингал не удерживал её голову и заодно не спасал нос всадника от ударов её сердито вскидываемой головы.

Он так привык к кобыле, что почти не замечал её выходок. Машинально, едва касаясь поводом выгнутой шеи, щекоча её шпорой или нажимая коленом, он направлял её куда хотел. Когда она в очередной раз закружилась и заплясала, он мельком увидел Большой дом. Выглядел он огромным, хотя из-за своего прихотливого, раскидистого устройства был не так велик, как казалось. Фасад его тянулся на восемьсот футов. Но значительную часть этих восьмисот футов занимали всего лишь коридоры с бетонными стенами и черепичными крышами, соединявшие разные части здания. Патио и пергол тоже было немало; стены со множеством прямоугольных выступов и углублений поднимались среди зелени и цветов.

По характеру архитектура Большого дома была испанской, но не принадлежала к калифорнийско-испанскому типу, который пришёл сто лет назад через Мексику и который современные архитекторы переработали в нынешний калифорнийско-испанский стиль. Точнее было бы назвать Большой дом испано-мавританским, несмотря на смешение стилей, хотя некоторые знатоки горячо оспаривали и этот термин.

Простор без суровости и красота без показной пышности — таково было главное впечатление от Большого дома. Его длинные горизонтальные линии, прерываемые лишь вертикалями да прямоугольными выступами и углублениями, были строги, как линии монастыря. Впрочем, неровный силуэт крыш не давал этой строгости стать однообразной.

Низкий и раскидистый, но не приземистый, дом поднимал квадратные башни — одни над другими. Они придавали ему высоту, не устремляя его в небо. Большой дом казался незыблемым. Ему были не страшны землетрясения. Его словно построили на тысячу лет. Прочный бетон покрывала кремовая штукатурка из столь же прочного цемента. И всё же одинаковый цвет стен мог бы утомлять глаз, если бы его не оживляли многочисленные плоские кровли из тёплой красной испанской черепицы.

За тот миг, пока кобыла кружилась на месте, Дик Форрест успел охватить взглядом весь Большой дом и на мгновение с заботой посмотрел на большое крыло по ту сторону двора шириной в двести футов. Там, под уходившими вверх башнями, чьи крыши краснели в утреннем солнце, были опущены шторы спальной веранды: его жена ещё спала.

Вокруг него на три четверти горизонта поднимались невысокие пологие холмы — гладкие, огороженные, с подстриженной скотом травой. Они переходили в более высокие холмы и крутые лесистые склоны, а те, становясь всё круче, сливались с могучими горами. В оставшейся четверти ни горы, ни холмы не заслоняли даль. Земля плавно спускалась к бескрайней равнине, которую даже в чистом, звонком морозном воздухе нельзя было окинуть взглядом.

Кобыла под ним фыркнула. Он крепче сжал её коленями, выровнял на дороге и отвёл в сторону. Навстречу ему, цокая копытцами по гравию, текла река белого переливчатого шёлка. Он с первого взгляда узнал своё призовое стадо ангорских коз — каждую с родословной и собственной историей. Их было без малого двести. По установленным им строгим правилам отбора коз не стригли осенью, и он знал: мохер, ниспадавший с боков даже наименее ценной из них, был длиннее двенадцати дюймов, тоньше волос новорождённого и белее волос альбиноса. А из мохера лучших коз можно было сделать двадцатидюймовые накладные пряди для дамских причёсок, окрасить их в любой цвет и продать за баснословные деньги.

Его заворожила и сама красота зрелища. Дорога превратилась в текучую шёлковую ленту, усеянную жёлтыми кошачьими глазами: проплывая мимо, козы настороженно и с любопытством поглядывали на него и его беспокойную лошадь. Позади шли два пастуха-баска — невысокие, широкоплечие, смуглые, черноглазые, с живыми лицами и задумчивым выражением. Они сняли шляпы и поклонились ему. Форрест поднял правую руку, с запястья которой свисала плеть, и вытянутым указательным пальцем коснулся края своей шляпы Баден-Пауэлла, приветствуя их почти по-военному.

Кобыла снова заплясала и закружилась; он сдержал её лёгким движением повода и угрозой шпоры и смотрел вслед четвероногому шёлку, заполнившему дорогу переливчатой белизной. Он знал, что значит появление стада. Приближалось время окота, и коз сгоняли с поросших кустарником пастбищ к маточным загонам и навесам, где на время приплода им обеспечат заботливый уход и обильный корм. Глядя им вслед, он вспоминал лучший турецкий и южноафриканский мохер, какой ему доводилось видеть, и его стадо выдерживало сравнение. Выглядело оно хорошо. Очень хорошо.

Он поехал дальше. Отовсюду доносился стрёкот навозоразбрасывателей. Вдали, на невысоких пологих холмах, он видел множество троек: его шайрские кобылы тянули плуги вдоль склонов, следуя изгибам земли. Плуги переворачивали зелёный дёрн, открывая тёмно-бурую, богатую перегноем почву — такую рыхлую, что она словно сама рассыпалась бы под собственной тяжестью в мелкозернистую землю для посева. Здесь предстояло посадить кукурузу и сорго для его силосных башен. На других склонах, согласно севообороту, ячмень стоял уже по колено; третьи зеленели колючей люцерной и канадским горохом.

Всюду вокруг большие и малые поля располагались так удобно для проезда и работы, что порадовали бы самого придирчивого знатока организации труда. Сквозь изгороди не могла пролезть свинья, их не мог сломать бык, а вдоль них не росло сорняков. Многие ровные поля были засеяны люцерной. На других, согласно севообороту, росли культуры, посеянные прошлой осенью, или шла подготовка к весеннему севу. На третьих, поближе к маточным хлевам и загонам, паслись упитанные шропширские и французские мериносовые овцы; ещё где-то кормилось прямо в поле племенное поголовье громадных белых свиноматок. Глядя на них, Форрест радовался.

Он проехал через нечто вроде деревни — только без лавок и гостиниц. Дома здесь были добротные, приятные глазу бунгало; каждый стоял посреди сада, где выносливые цветы, в том числе розы, уже распустились, словно смеясь над угрозой поздних заморозков. Дети тоже не спали: смеялись и играли среди цветов, пока матери не звали их завтракать.

Дальше, в полумиле от Большого дома, где начиналось кольцо хозяйственных построек, он миновал ряд мастерских. У первой остановился и заглянул внутрь. Один кузнец работал у горна. Другой только что прибил подкову к переднему копыту пожилой шайрской кобылы весом около тысячи восьмисот фунтов и теперь рашпилем стачивал стенку копыта вровень с носком подковы. Форрест заметил это, поздоровался, поехал дальше, а футов через сто остановился и набросал заметку в книжке, достав её из заднего кармана.

Он проехал мимо других мастерских — малярной, экипажной, слесарной и столярной. Пока он оглядывал последнюю, мимо на большой скорости пронеслась машина, нечто среднее между легковым автомобилем и грузовиком, и свернула на главную дорогу к железнодорожной станции в восьми милях отсюда. Форрест узнал машину, которая каждое утро увозила с молочной фермы произведённое за день масло.

Большой дом был средоточием всего хозяйства ранчо. В полумиле от него располагались разные хозяйственные центры. Дик Форрест, то и дело приветствуя своих работников, галопом миновал молочный центр — целое море построек с рядами силосных башен. Из зданий по подвесным путям выходили вагонетки с навозом и сами опрокидывались в подставленные навозоразбрасыватели. Несколько раз его останавливали деловитые люди, в которых угадывались выпускники колледжей: одни были верхом, другие ехали в повозках. Они коротко совещались с Форрестом. Это были управляющие, начальники отделов, и говорили они так же кратко и по существу, как он сам. Последний из них, верхом на трёхлетней кобыле масти паломино, изящной и норовистой, словно едва объезженная арабская лошадь, собирался проехать мимо, только поприветствовав хозяина, но тот его остановил.

— Доброе утро, мистер Хеннесси. Скоро ли она будет готова для миссис Форрест? — спросил Дик Форрест.

— Мне бы ещё неделю, — ответил Хеннесси. — Она уже хорошо объезжена, как и хотела миссис Форрест, но слишком нервная и чувствительная. За неделю она привыкнет слушаться.

Форрест согласно кивнул, и Хеннесси, служивший ветеринаром, продолжал:

— В люцерновой бригаде есть два возчика, которых я хотел бы уволить.

— Что с ними?

— Один, новенький Хопкинс, бывший солдат. Может, в армейских мулах он и разбирается, но в шайрах — нет.

Форрест кивнул.

— Другой работает у нас два года, но теперь пьёт и срывает зло на лошадях, когда мучается с похмелья…

— Это Смит, американец старого склада, гладко выбритый, с косинкой в левом глазу? — перебил Форрест.

Ветеринар кивнул.

— Я за ним наблюдаю, — продолжил Форрест. — Сначала он был хорошим работником, но в последнее время у него словно винтик соскочил. Увольте его. И второго, Хопкинса, вы сказали? — тоже. Кстати, мистер Хеннесси… — Форрест достал записную книжку, вырвал листок с последней заметкой и скомкал его. — У вас в кузнице новый коваль. Что вы о нём думаете?

— Он недавно у нас. Я ещё не составил о нём мнения.

— Что ж, увольте его вместе с теми двумя. Он не выполняет ваших распоряжений. Я только что видел, как он подгонял подкову старой Олден Бесси, сточив с носка её копыта полдюйма.

— Он знал, что так нельзя.

— Увольте его, — повторил Форрест, едва тронул шпорой кобылу, жующую удила, и пустил её по дороге. Она шла боком, вскидывала голову и норовила подняться на дыбы.

Многое из увиденного его радовало. В какой-то миг он пробормотал вслух: «Тучная земля, тучная земля». Кое-что ему не понравилось и попало в записную книжку. Завершив круг вокруг Большого дома и проехав ещё полмили за пределы этого круга, к отдельно стоявшим сараям и загонам, он достиг цели поездки — ветеринарного лазарета. Здесь оказались только две молодые тёлки, которых проверяли на туберкулёз, да великолепный хряк породы дюрок-джерси в превосходном состоянии. Он весил добрых шестьсот фунтов, а блестящие глаза, быстрые движения и лоснящаяся щетина говорили о том, что он совершенно здоров. Тем не менее, по заведённому на ранчо порядку, хряк, недавно доставленный из Айовы, проходил положенный карантин. В племенных книгах ассоциации он значился как Берджесс Премьер, двух лет от роду, и обошёлся Форресту вместе с доставкой на ранчо в пятьсот долларов.