Маленькая хозяйка Большого дома

В уголках рта и глаз таился смех, и складки возле рта, казалось, тоже появились от смеха. Но в каждой черте этого лица, при всей сложности его выражения, с той же силой читалась уверенность. Дик Форрест был уверен, что, протянув руку к любому предмету на столе, возьмёт его без заминки и не промахнётся даже на долю дюйма; уверен, что, быстро пробегая глазами трудные места брошюры о свиной чуме, не упускает ничего важного. Уверенность чувствовалась и в том, как он держался во вращающемся кресле, и в посадке головы. Он был уверен сердцем и умом — в своей жизни и работе, во всём, чем владел, и в самом себе.

У него были основания для такой уверенности. Тело, ум и дела давно его не подводили. Сын богача, он не пустил отцовские деньги по ветру. Родившись и выросши в городе, он обратился к земледелию и добился такого успеха, что его имя знали животноводы повсюду, где они встречались и говорили о своём деле. Он владел двумястами пятьюдесятью тысячами акров земли, свободной от долгов и залогов. Одни участки стоили тысячу долларов за акр, другие — сто; иные оценивались от ста долларов до десяти центов за акр, а некоторые не стоили и цента. На этой четверти миллиона акров он провёл столько улучшений — от осушенных дренажными трубами лугов до болот, осушенных землечерпалками, от хороших дорог до обустроенного водоснабжения, от хозяйственных построек до самого Большого дома, — что местные жители не могли ни представить себе их стоимость, ни назвать её без замирания сердца.

Всё здесь делалось с размахом и по последнему слову техники. Управляющие бесплатно жили в домах стоимостью от пяти до десяти тысяч долларов и получали жалованье по своим способностям. Зато это были лучшие специалисты, каких удалось найти по всему континенту, от Атлантики до Тихого океана. Заказывая бензиновые тракторы для обработки равнин, Форрест заказывал сразу два десятка. Перегораживая плотинами горные потоки, он запасал сотни миллионов галлонов воды. Для осушения болот он не нанимал подрядчиков, а покупал огромные землечерпалки. Когда работы на собственных болотах не хватало, он брал подряды у крупных фермеров, земельных компаний и корпораций на сто миль вверх и вниз по реке Сакраменто.

У него хватало ума понимать, что умных людей нужно привлекать, и платить самым способным заметно выше обычной ставки. И хватало ума направлять их труд так, чтобы он приносил прибыль.

И всё же ему только что исполнилось сорок. Взгляд у него был ясный, сердце спокойное, пульс здоровый, силы — в полном расцвете. А до тридцати лет его жизнь была на редкость беспорядочной и непредсказуемой. В тринадцать он сбежал из богатого дома. Ещё до двадцати одного года заслужил завидные отличия в колледже, а затем повидал все пурпурные гавани пурпурных морей и с холодной головой, горячим сердцем и смехом шёл на любой риск, какой сулил ему дикий мир приключений. Позднее он увидел, как этот мир подчинился трезвой власти закона.

В прежнем Сан-Франциско имя Форрест открывало многие двери. Особняк Форрестов был одним из первых дворцов на Ноб-Хилле, где жили Флады, Маккеи, Крокеры и О’Брайены. «Счастливчик» Ричард Форрест, отец Дика, прибыл через Панамский перешеек прямиком из Новой Англии. Коммерческая жилка проявилась у него рано: ещё до отъезда он занимался клиперами и их постройкой, а по прибытии — прибрежной недвижимостью, речными пароходами и, разумеется, рудниками; позднее — осушением шахт Комстока в Неваде и строительством Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Он играл по-крупному, выигрывал по-крупному и проигрывал по-крупному. Но выигрывал всегда больше, чем проигрывал: то, что одной рукой отдавал в одной игре, другой забирал в другой. Выигрыш от Комстока он вложил в многочисленные бездонные шахты группы «Нарцисс» в округе Эльдорадо. Остатки вложений в Бенишскую линию он пустил на ртутное предприятие «Напа Консолидейтед», и оно принесло ему пять тысяч процентов прибыли. Потери при крахе стоктонского бума с лихвой возместил рост цен на его ключевые земельные участки в Сакраменто и Окленде.

А в довершение всего, когда «Счастливчик» Ричард Форрест после череды бедствий потерял всё и Сан-Франциско уже прикидывал, за сколько уйдёт с молотка его дворец на Ноб-Хилле, он снабдил деньгами и снаряжением некоего Дела Нельсона, отправившегося искать руду в Мексику. Итогом этих поисков, как бесстрастно зафиксировано в истории, стала группа месторождений «Харвест» с баснословно богатыми, казавшимися неисчерпаемыми участками «Таттлснейк», «Голос», «Город», «Дездемона», «Лягушка-бык» и «Жёлтый парень». Дел Нельсон, ошеломлённый своим успехом, за год утопил себя в дешёвом виски. Родных, которые могли бы оспорить его завещание, у него не было, и свою половину он оставил Счастливчику Ричарду Форресту.

Дик Форрест пошёл в отца. Счастливчик Ричард, человек неукротимой энергии и предприимчивости, дважды женился и дважды овдовел, но детей у него не было. В третий раз он женился в 1872 году, когда ему было пятьдесят восемь. В 1874 году он потерял жену, зато у него остался двенадцатифунтовый сын — крепкий, как бочонок, и горластый. Во дворце на Ноб-Хилле его растил целый полк нянек.

Молодой Дик был развит не по годам. Счастливчик Ричард был демократом. Поэтому за год с частным учителем Молодой Дик прошёл то, на что в школе ушло бы три года, а выигранное время провёл в играх на свежем воздухе. По той же причине — раннее развитие сына и демократические убеждения отца — на последний год обучения Дика отдали в обычную школу, чтобы он рос бок о бок с детьми рабочих, торговцев, владельцев кабаков и политиков.

На уроках и в состязаниях по правописанию отцовские миллионы ничуть не помогали ему тягаться с Пэтси Хэллораном, математическим вундеркиндом, чей отец подносил каменщикам кирпичи, или с Моной Сангвинетти, мастерицей правописания, чья овдовевшая мать держала овощную лавку. Не помогали ему миллионы и дворец на Ноб-Хилле и тогда, когда он скидывал куртку и голыми кулаками, без перерывов на раунды, бился до конца с Джимми Боттсом, Жаном Чойинским и другими ребятами — побеждая или терпя поражение. Несколько лет спустя те разъехались по свету за славой и деньгами. Такое поколение профессиональных боксёров мог породить только молодой, грубый, полный сил и кипучей жизни Сан-Франциско.

Самым мудрым, что сделал Счастливчик Ричард для сына, была эта демократическая выучка. В глубине души Молодой Дик никогда не забывал, что живёт во дворце, полном слуг, и что отец его — влиятельный и уважаемый человек. Но он узнал и другую сторону равенства — на собственных ногах и с помощью собственных кулаков. Узнал её, когда Мона Сангвинетти побеждала его в классе на состязаниях по правописанию. И когда Берни Миллер лучше него увёртывался и быстрее бегал в игре «Чёрный человек».

А когда Тим Хейген в сотый раз попадал прямым ударом левой в разбитый нос и истерзанный рот Дика, снова и снова бил правой под дых и Дик шатался, оглушённый, а воздух со свистом и всхлипом вырывался сквозь рассечённые губы, — ждать помощи от дворцов и банковских счетов было неоткуда. На своих двух ногах, со своими двумя кулаками — либо он, либо Тим. Там, в поту и крови, собрав всю волю, Молодой Дик научился не сдаваться даже в проигрышном бою. С первого же удара ему пришлось туго, но он держался, пока оба не признали, что ни один не может одолеть другого. Признали они это лишь после того, как рухнули на землю, измученные и едва сдерживая тошноту, и сквозь слёзы выкрикивали друг другу слова ярости и вызова. После этого они стали закадычными друзьями и вдвоём правили школьным двором.

Счастливчик Ричард умер в том же месяце, когда Молодой Дик окончил школу. Дику было тринадцать лет, у него было двадцать миллионов долларов и ни единого родственника на свете, который мог бы ему докучать. Он стал хозяином дворца, полного слуг, паровой яхты, конюшен и летнего особняка на полуострове, в посёлке богачей Менло. Обременён он был лишь одним: опекунами.

Летним днём, в большой библиотеке, он присутствовал на первом заседании своего опекунского совета. Опекунов было трое: все пожилые, преуспевающие юристы и деловые товарищи его отца. Пока они растолковывали ему положение дел, Дику стало ясно: намерения у них добрые, но общего языка с ними он не найдёт. Детство их осталось слишком далеко позади. К тому же они совершенно не понимали его — мальчика, о котором так заботились. И он с присущей ему уверенностью решил, что лучше всех на свете знает, что ему нужно.

Мистер Крокет произнёс длинную речь, которую Дик выслушал внимательно и учтиво, кивая всякий раз, когда оратор обращался к нему. Господа Дэвидсон и Слокум тоже высказались и получили столь же учтивый приём. Среди прочего Дик узнал, каким достойным и честным человеком был его отец, а также выслушал уже составленный тремя джентльменами план воспитания, который должен был сделать достойным и честным человеком его самого.

Когда они закончили, Дик счёл нужным сказать несколько слов.

— Я всё обдумал, — объявил он, — и прежде всего отправлюсь путешествовать.

— Это потом, мой мальчик, — успокаивающе объяснил мистер Слокум. — Когда… ну, скажем, когда придёт время поступать в университет. Тогда год за границей пойдёт тебе на пользу… безусловно, на пользу.

— Разумеется, — поспешно вставил мистер Дэвидсон, заметив досаду в глазах мальчика и то, как невольно сжались его губы, — разумеется, пока ты мог бы немного попутешествовать во время школьных каникул. Думаю, мои товарищи-опекуны согласятся, что короткие поездки между учебными четвертями — под должным руководством и присмотром, конечно, — были бы полезны.

— Сколько, вы сказали, у меня денег? — спросил Дик словно невпопад.

— Двадцать миллионов, по самой скромной оценке, — без промедления ответил мистер Крокет.

— А если я прямо сейчас скажу, что хочу сто долларов? — продолжал Дик.

— Ну… э-э… кхм. — Мистер Слокум огляделся, ища поддержки.

— Нам пришлось бы спросить, на что они тебе, — ответил мистер Крокет.

— А если, — очень медленно произнёс Дик, глядя мистеру Крокету прямо в глаза, — если я скажу, что мне очень жаль, но объяснять, на что они мне, я не хочу?

— Тогда ты их не получишь, — так быстро ответил мистер Крокет, что в его голосе прозвучало раздражение.

Дик медленно кивнул, словно давая сказанному улечься в голове.

— Но ведь ты понимаешь, мой мальчик, — торопливо подхватил мистер Слокум, — что ты ещё слишком мал, чтобы распоряжаться деньгами. Пока мы должны решать это за тебя.

— То есть я не могу потратить ни цента без вашего разрешения?

— Ни цента, — отрезал мистер Крокет.

— А, понятно, — задумчиво пробормотал Дик.

— Разумеется, справедливости ради тебе будут выдавать немного денег на личные расходы, — сказал мистер Дэвидсон. — Скажем, доллар, а может быть, и два в неделю. С возрастом эта сумма вырастет. А к двадцати одному году ты, несомненно, сможешь — прислушиваясь к советам, конечно, — вести собственные дела.

— Значит, до двадцати одного года из моих двадцати миллионов мне нельзя взять и ста долларов, чтобы распорядиться ими по своему усмотрению? — тихо спросил Дик.

Мистер Дэвидсон начал было подтверждать это в успокаивающих выражениях, но Дик жестом остановил его и продолжал:

— Я правильно понимаю: какие бы деньги я ни получил, об этом должны договориться все четверо?

Опекуны кивнули.

— То есть на чём мы договоримся, то и будет?

Опекуны снова кивнули.

— Хорошо. Я хотел бы получить сто долларов прямо сейчас, — объявил Дик.

— Зачем? — потребовал ответа мистер Крокет.

— Скажу, — твёрдо ответил мальчик. — Чтобы отправиться путешествовать.

— Сегодня вечером в половине девятого ты отправишься в постель, — отрезал мистер Крокет. — И никакой сотни ты не получишь. Дама, о которой мы тебе говорили, будет здесь до шести. Как мы уже объяснили, она будет постоянно присматривать за тобой. В половине седьмого, как обычно, ты сядешь обедать; она пообедает с тобой и уложит тебя спать. Ей придётся заменить тебе мать: следить, чтобы уши у тебя были чистые, шея вымыта…

— И чтобы по субботам вечером я принимал ванну, — кротко добавил Дик.

— Именно.

— А сколько вы… сколько я плачу этой даме за её услуги? — спросил Дик, неожиданно повернув разговор в сторону. К такой его привычке школьные товарищи и учителя уже успели привыкнуть на собственном опыте.

Мистер Крокет впервые откашлялся, чтобы выиграть время.

— Ведь это я ей плачу? — напомнил Дик. — Из моих двадцати миллионов.

— Вылитый отец, — сказал мистер Слокум в сторону.

— Миссис Саммерстоун, или дама, как тебе угодно её называть, получает сто пятьдесят долларов в месяц, то есть тысячу восемьсот в год, — сказал мистер Крокет.

— Напрасная трата хороших денег, — вздохнул Дик. — Да ещё стол и жильё в придачу!

Он встал — не потомственный аристократ, а мальчик, выросший во дворце на Ноб-Хилле. Встал с таким достоинством, что вслед за ним поднялись из кожаных кресел и опекуны. Но он не был похож на маленького лорда Фаунтлероя: Дик умел сходиться с самыми разными людьми. Он знал, как по-разному живут люди. Не зря Мона Сангвинетти побеждала его в правописании. Не зря он бился с Тимом Хейгеном до ничьей и вместе с ним правил школьным двором.

Он был порождён бурной золотой лихорадкой сорок девятого года. Воспитанный аристократом, он прошёл школу равенства среди самых разных детей. Пусть ещё по-детски, но он уже понимал разницу между привилегированными и простыми людьми. К тому же у него была собственная воля и спокойная уверенность в себе — непостижимая для трёх пожилых джентльменов, которым вверили его судьбу и которые обязались приумножить его двадцать миллионов и воспитать его по своему общему образцу.

— Благодарю вас за доброту, — сказал Молодой Дик всем троим. — Думаю, мы поладим. Конечно, эти двадцать миллионов мои, и, конечно, вам придётся беречь их для меня, раз я ничего не смыслю в делах…

— И мы их приумножим, мой мальчик, приумножим надёжными, осторожными способами, — заверил его мистер Слокум.

— Никаких рискованных вложений, — предупредил Молодой Дик. — Папе просто везло. Я слышал, как он говорил, что времена переменились и теперь уже нельзя рисковать так, как рисковали прежде.

По этим словам, как и по многому сказанному ранее, можно было бы ошибочно заключить, что Молодой Дик мелочен и помешан на деньгах. Но именно в эту минуту он втайне строил планы, в которых двадцать миллионов значили для него не больше, чем трёхлетнее жалованье для пьяного матроса, разбрасывающего деньги на берегу.

— Я всего лишь мальчик, — продолжал Молодой Дик. — Но вы меня ещё плохо знаете. Со временем познакомимся получше. А пока ещё раз благодарю вас…

Он умолк и коротко, величественно поклонился — так с детства учатся кланяться хозяева дворцов на Ноб-Хилле. Пауза ясно дала понять, что аудиенция окончена. Опекуны поняли намёк. Они, прежде стоявшие рядом с его отцом во главе крупных дел, удалились смущённые и озадаченные. Господа Дэвидсон и Слокум, спускаясь по большой каменной лестнице к ожидавшему экипажу, уже готовы были рассердиться, но мистер Крокет, обычно раздражительный и резкий, восторженно пробормотал: «Вот сорванец! Ах, какой сорванец!»

Экипаж отвёз их вниз, в старый клуб «Пасифик Юнион», где они ещё целый час серьёзно обсуждали будущее Молодого Дика Форреста и вновь обещали друг другу оправдать доверие Счастливчика Ричарда Форреста. А Молодой Дик пешком спешил вниз с холма по мощёным улицам — таким крутым, что лошади по ним не ходили и сквозь камни пробивалась трава. Едва вершина осталась позади, как дворцы и просторные владения богачей уступили место бедным улицам и тесным деревянным домишкам рабочих. В Сан-Франциско 1887 года трущобы соседствовали с особняками так же тесно, как в старых городах Европы. Ноб-Хилл вздымался, словно средневековый замок, над шумной и беспорядочной жизнью, теснившейся у его подножия.

Молодой Дик остановился у угловой бакалейной лавки. Второй этаж снимал Тимоти Хейген-старший: будучи полицейским с жалованьем в сто долларов в месяц, он мог позволить себе жить над соседями, которым приходилось кормить семьи на сорок или пятьдесят долларов.

Напрасно Молодой Дик свистел под открытыми окнами, на которых не было сеток. Тима Хейгена-младшего дома не оказалось. Впрочем, долго свистеть Дик не стал. Он прикидывал, где поблизости искать Тима, когда тот сам появился из-за угла с открытой жестянкой из-под сала, полной пенистого «парового» пива. Тим буркнул приветствие, и Молодой Дик ответил столь же грубо — словно совсем недавно не завершил с величайшим достоинством аудиенцию с тремя богатейшими торговцами города. Его двадцать миллионов, которым предстояло расти, никак не давали о себе знать в его голосе и ничуть не смягчали грубого приветствия.

— Не видал тебя с тех пор, как твой старик помер, — заметил Тим Хейген.

— Ну так сейчас видишь, верно? — отрезал Молодой Дик. — Слышь, Тим, я к тебе по делу.

— Погоди, отнесу пиво старику, — сказал Тим, опытным глазом оценивая пену в жестянке. — Он голову оторвёт, если пиво осядет.

— Взболтаешь, — успокоил его Молодой Дик. — Мне с тобой только на минуту поговорить. Я сегодня ночью ухожу из дома. Пойдёшь со мной?

Маленькие голубые ирландские глаза Тима загорелись.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю. Пойдёшь? Если да, обсудим по дороге. Ты ведь знаешь, как путешествовать без денег. Ну что скажешь?

— Старик из меня всю душу вытрясет, — заколебался Тим.

— Вытрясал уже, а ты вроде цел, — бессердечно возразил Молодой Дик. — Соглашайся — и встретимся у здания паромной переправы в девять вечера. Ну что скажешь? Я там буду.

— А если я не приду? — спросил Тим.

— Всё равно отправлюсь. — Молодой Дик повернулся, будто собираясь уходить, помедлил и бросил через плечо: — Лучше приходи.

— Ладно. Приду, — так же небрежно ответил Тим, взболтав пиво.

Расставшись с Тимом Хейгеном, Молодой Дик потратил около часа на поиски школьного товарища по фамилии Маркович, славянина. Его отец держал харчевню, где, по слухам, подавали лучший в городе обед за двадцать центов. Молодой Маркович задолжал Дику два доллара, и тот согласился принять доллар сорок в полное погашение долга.

Потом Молодой Дик, робея и волнуясь, побрёл по Монтгомери-стрит, нерешительно останавливаясь перед ломбардами, которых там было множество. Наконец он набрался духу и зашёл в один из них. За золотые часы, стоившие, как он знал, не меньше пятидесяти долларов, ему дали восемь долларов и залоговый билет.

Обед во дворце на Ноб-Хилле подавали в половине седьмого. Дик явился без четверти семь и встретил миссис Саммерстоун. Это была полная пожилая дама из обедневшего знатного семейства Портер-Рикингтонов, чей финансовый крах в середине семидесятых потряс всё Тихоокеанское побережье. При всей своей полноте она страдала от того, что называла «расшатанными нервами».

— Так никуда, никуда не годится, Ричард, — попеняла она. — Обед ждёт уже пятнадцать минут, а ты ещё не умылся и не вымыл руки.

— Простите, миссис Саммерстоун, — сказал Молодой Дик. — Я больше никогда не заставлю вас ждать. И вообще не стану вам докучать.

За обедом, когда они сидели вдвоём в огромной парадной столовой, Молодой Дик старался, чтобы даме было легко и приятно. Хотя он знал, что платит ей жалованье, он обращался с ней как хозяин с гостьей.

— Вам здесь будет очень удобно, — пообещал он, — когда вы освоитесь. Дом у нас старый, хороший, и большинство слуг служат здесь много лет.

— Но, Ричард, — сказала она с серьёзной улыбкой, — моё счастье здесь зависит не от слуг. Оно зависит от тебя.

— Я постараюсь, — любезно ответил он. — Даже больше того. Простите, что опоздал к обеду. За долгие годы вы больше ни разу не увидите, чтобы я опаздывал. Я совсем не буду вам докучать. Вот увидите: будет так, словно меня и нет в доме.

Перед тем как лечь спать, он пожелал ей спокойной ночи и добавил напоследок:

— Об одном вас предупрежу: Ах Синг. Он наш повар. Служит у нас много-много лет — ох, не знаю, может, двадцать пять, а может, и тридцать. Он готовил для отца ещё до того, как построили этот дом и я появился на свет. Ему многое позволено. Он привык всё делать по-своему, так что с ним придётся обращаться осторожно. Зато, если вы ему понравитесь, он из кожи вон вылезет, чтобы вам угодить. Меня он любит. Подружитесь с ним — и прекрасно здесь заживёте. И честное слово, со мной у вас не будет никаких хлопот. Будет легко, словно меня здесь и вовсе нет.

Глава V

Ровно в девять вечера, секунда в секунду, Молодой Дик, одетый в самую старую свою одежду, встретился с Тимом Хейгеном у Паромного вокзала.

— На север идти нечего, — сказал Тим. — Там скоро зима, ночевать станет холодно. Хочешь на восток? Это Невада и пустыни.

— А другие пути есть? — спросил Молодой Дик. — Чем плох юг? Можно двинуть в Лос-Анджелес, потом в Аризону, Нью-Мексико… да и в Техас.

— Сколько у тебя денег? — спросил Тим.

— А зачем тебе знать? — ответил вопросом Молодой Дик.

— Надо смыться быстро, а быстрее всего на первых порах — ехать за деньги. Мне-то всё нипочём, а вот тебе нет. Те, кто за тобой присматривает, поднимут шум. Нашлют сыщиков столько, что палкой не отмахаешься. Надо от них увернуться, вот что.

— Значит, увернёмся, — сказал Молодой Дик. — Пару дней будем делать короткие перебежки то туда, то сюда, а большую часть времени прятаться. Заплатим за проезд, пока не доберёмся до Трейси. А там перестанем платить и двинем на юг зайцами.

Всё так и вышло. Через Трейси они проехали с билетами — через шесть часов после того, как местный помощник шерифа прекратил обыскивать поезда. На всякий случай Молодой Дик купил билеты дальше Трейси, до самого Модесто. После этого Тим научил его ездить бесплатно: на глухих площадках багажных вагонов, в товарных вагонах и на передних решётках паровозов. Молодой Дик покупал газеты и пугал Тима, читая ему сенсационные статьи о похищении юного наследника миллионов Форрестов.

Тем временем в Сан-Франциско опекунский совет назначил за возвращение своего подопечного награды на общую сумму в тридцать тысяч долларов. Тим Хейген прочёл об этом, когда они лежали в траве у водонапорной башни. Тогда он навсегда запечатлел в памяти Молодого Дика простую истину: бесценное чувство чести не зависит ни от положения, ни от происхождения. Оно может встретиться и во дворце на холме, и в комнатушке над бакалейной лавкой внизу, на равнине.

— Вот это да! — сказал Тим, обращаясь к пейзажу. — Старик и слова бы не сказал, выдай я тебя за тридцать тысяч. Страшно даже подумать.

Поскольку Тим заговорил об этом так открыто, Молодой Дик понял, что сын полицейского его не предаст.

Лишь шесть недель спустя, уже в Аризоне, Молодой Дик вернулся к этому разговору.

— Понимаешь, Тим, — сказал он, — денег у меня уйма. Их всё больше, а я не трачу из них ни цента. Во всяком случае, по ним этого не заметно… Хотя эта миссис Саммерстоун получает за мой счёт целых тысячу восемьсот в год, да ещё со столом и экипажами, а мы с тобой рады остаткам еды из вёдер кочегаров в паровозных депо. И всё-таки денег у меня становится больше. Сколько будет десять процентов от двадцати долларов?

Тим Хейген уставился на дрожащее над пустыней марево и попытался решить задачу.

— Сколько будет одна десятая от двадцати миллионов? — раздражённо спросил Молодой Дик.

— Хм… два миллиона, ясное дело.

— Ну вот, пять процентов — это половина от десяти. Сколько приносят за год двадцать миллионов под пять процентов?

Тим замялся.

— Половину, половину от двух миллионов! — воскликнул Молодой Дик. — Выходит, я каждый год богатею на миллион. Пойми это, запомни крепко и слушай. Когда я захочу вернуться — а это будет только через много-много лет, — мы с тобой всё устроим. Я скажу, когда пора, и ты напишешь отцу. Он примчится туда, где мы будем ждать, заберёт меня и отвезёт домой. Потом получит у моих опекунов тридцать тысяч награды, уйдёт из полиции и, скорее всего, откроет салун.

— Тридцать тысяч — чертовски много денег, — небрежно заметил Тим, выражая так свою благодарность.

— Не для меня, — умалил свою щедрость Молодой Дик. — Тридцать тысяч умещаются в миллионе тридцать три раза, а миллион — это всего лишь годовой доход с моих денег.

Но Тиму Хейгену не довелось увидеть своего отца хозяином салуна. Два дня спустя, на железнодорожной эстакаде, тормозной кондуктор, которому следовало бы лучше понимать опасность, выгнал мальчиков из пустого товарного вагона. Эстакада проходила над сухим оврагом. Молодой Дик глянул вниз, на камни в семидесяти футах под ними, и заупрямился.

— На эстакаде пройти можно, — сказал он, — а если поезд тронется?

— Не тронется. Идите, пока есть время, — настаивал кондуктор. — Паровоз на той стороне воду набирает. Он всегда здесь останавливается.

Но на этот раз паровоз воды не набрал. На дознании выяснилось, что машинист обнаружил бак пустым и поехал дальше. Мальчики едва успели спрыгнуть из боковой двери вагона и сделать шагов двадцать по узкой полосе между поездом и пропастью, когда поезд тронулся. Молодой Дик, умевший мгновенно оценить положение и приспособиться к нему, тут же опустился на четвереньки. Так ему было легче удержаться и оставалось больше места: он пригнулся под нависающим краем вагонов. Тим сообразил не так быстро, а вдобавок разозлился на кондуктора. Вместо того чтобы опуститься на четвереньки, он остался стоять и принялся в красках высказывать тому своё мнение о нём и его предках.