Маленькая хозяйка Большого дома

— Как только закончу сельскохозяйственный колледж, — ответил тот. — Куплю землю, заведу скот и устрою настоящее ранчо. А потом отправлюсь за приключениями.

— С какого размера ранчо ты собираешься начать? — спросил мистер Дэвидсон.

— Может, с пятидесяти тысяч акров, а может, с пятисот тысяч. Смотря как сложится. Я собираюсь сполна воспользоваться ростом цены на землю. Люди ещё только начнут переезжать в Калифорнию. Мне и пальцем шевелить не придётся: через пятнадцать лет земля, которую сейчас можно купить по десять долларов за акр, будет стоить пятьдесят, а та, что стоит пятьдесят, — все пятьсот.

— Полмиллиона акров по десять долларов — это пять миллионов, — серьёзно заметил мистер Крокет.

— А по пятьдесят — двадцать пять миллионов, — рассмеялся Дик.

Но опекуны так и не поверили, что он в самом деле отправится искать приключений. Он ещё мог растратить состояние на свои новомодные способы хозяйствовать, но пуститься во все тяжкие после стольких лет самообладания — это казалось немыслимым.

Дик получил диплом без особых отличий. По успеваемости он был двадцать восьмым на курсе и ничем не потряс университет. Самым заметным его достижением, пожалуй, стало то, что он устоял перед многими славными девушками и их матерями, немало их озадачив. Кроме того, на последнем курсе он, будучи капитаном сборной, привёл её к первой за пять лет победе над «Стэнфордом». Тогда ещё не было высокооплачиваемых футбольных тренеров и многое зависело от игры каждого. Но Дик приучил своих игроков действовать сообща и жертвовать личным успехом ради команды. В День благодарения сине-золотые одолели гораздо более сильного по составу соперника и победным шествием прошли по Маркет-стрит в Сан-Франциско.

В год учёбы после выпуска Дик в основном работал в лаборатории и не ходил на лекции. В сущности, он нанял себе преподавателей и потратил немалое состояние на одни только поездки с ними по Калифорнии. Жака Рибо, которого считали одним из крупнейших в мире специалистов по агрохимии, Калифорнийский университет когда-то переманил из Франции, предложив шесть тысяч в год вместо двух. Затем сахарные плантаторы увезли его на Гавайи за десять тысяч. А Дик Форрест заключил с ним пятилетний договор, предложив пятнадцать тысяч и вдобавок куда более приятный умеренный климат Калифорнии.

Господа Крокет, Слокум и Дэвидсон всплеснули руками от ужаса: вот, значит, какую безрассудную жизнь обещал себе Дик Форрест!

Но это была лишь одна из подобных его «причуд». Значительно повысив жалованье, он переманил у федерального правительства ведущего специалиста по разведению скота. Таким же способом лишил Небрасский университет лучшего знатока молочного животноводства, а декану Сельскохозяйственного колледжа Калифорнийского университета разбил сердце, забрав профессора Нирденхаммера, настоящего чародея в управлении фермой.

— Они мне ещё дёшево обходятся, дёшево, — объяснял Дик опекунам. — Неужели вам было бы приятнее, если бы я тратился на скаковых лошадей и актрис? Беда ваша, друзья мои, в том, что вы не умеете покупать умных людей. А я умею. Это моя специальность. Они принесут мне прибыль. И, что ещё лучше, благодаря им там, где вы так истощили почву, что и травинке негде пробиться, вырастет целая дюжина.

Вот почему опекуны не могли поверить его обещаниям о буйной жизни, поцелуях, риске и ударах в челюсть. «Ещё год», — предупреждал он, изучая агрохимию, анализ почв и управление фермой и разъезжая по Калифорнии со своими дорогостоящими специалистами. Опекуны же опасались только одного: достигнув совершеннолетия и получив в полное распоряжение своё состояние, Дик быстро растратит миллионы Форрестов на сельскохозяйственную затею.

В день его двадцать первого рождения завершилась покупка владений, простиравшихся от реки Сакраменто на запад до горных вершин.

— Невероятная цена, — сказал мистер Крокет.

— Невероятно дёшево, — ответил Дик. — Видели бы вы мои отчёты о почве. И о воде. А ещё послушайте, как я пою. Слушайте, опекуны, песню, в которой сама правда. Я — и певец, и песня.

И тут Дик запел странным дрожащим фальцетом — таким пением североамериканские индейцы, эскимосы и монголы выражают чувство песни:

«Ху’-тим йо’-ким кой-о-ди’! Ви’-хи ян’-нинг кой-о-ди’! Ло’-ви ян’-нинг кой-о-ди’! Йо-хо’ Най-ни’, хал-у’-дом йо най, йо-хо’ най-ним’!»

— Мелодию я придумал сам, — виновато пробормотал он. — Представил, как она могла звучать. Никто из ныне живущих не слышал эту песню. Нишинамы переняли её у майду, майду — у конкау, а те её сочинили. Но ни нишинамов, ни майду, ни конкау больше нет. Не осталось и последнего их селения. Вы запахали его, мистер Крокет, когда вели своё огромное хозяйство: пахали десятками плугов и уплотняли землю под пахотным слоем. А песню я нашёл в третьем томе этнологического отчёта Географической и геологической экспедиции США на Тихоокеанском побережье. Красное Облако, рождённый небом, впервые спел её звёздам и горным цветам на заре мира. Теперь я спою её вам по-английски.

И снова Дик запел индейским фальцетом — звонко, ликующе, словно в нём пробуждалась весна. Он хлопал себя по бёдрам и топал в такт:

«Жёлуди падают с неба! Я сажаю короткие жёлуди в долине! Я сажаю длинные жёлуди в долине! Я прорастаю, я, жёлудь чёрного дуба, прорастаю, я прорастаю!»

Имя Дика Форреста стало с пугающей частотой появляться в газетах. Он мгновенно прославился как первый в Калифорнии человек, заплативший десять тысяч долларов за одного быка. А его специалист по разведению скота, переманенный у федерального правительства, в Англии перебил предложение конного завода Ротшильдов и купил шайрского жеребца Хиллкрестского Вождя за целых пять тысяч гиней. Вскоре жеребца прозвали «Безумством Форреста».

— Пусть смеются, — говорил Дик бывшим опекунам. — Я привожу сорок шайрских кобыл. За первый же год жеребец окупит половину своей цены. А потом станет отцом и дедом множества лошадей, которых калифорнийцы будут наперебой покупать у меня по три — пять тысяч долларов за голову.

В первые месяцы после совершеннолетия Дик Форрест совершил ещё немало подобных безумств. Но самым немыслимым оказалось следующее: вложив миллионы в свою затею, он поручил специалистам развивать хозяйство по намеченному им плану, установил меры контроля, чтобы уберечь их от больших ошибок, купил билет на пассажирский бриг до Таити и отправился искать приключений.

Время от времени опекуны получали от него вести. Какое-то время он владел четырёхмачтовым стальным парусником, ходившим под английским флагом и перевозившим уголь из Ньюкасла, и сам им командовал. Это они знали наверняка: им пришлось выплатить деньги за судно; затем они прочли в газетах, что капитан Дик Форрест спас пассажиров потерпевшего бедствие «Ориона»; наконец, они получили страховку, когда во время сильнейшего урагана у Фиджи его парусник погиб почти со всей командой. В 1896 году он был на Клондайке, в 1897-м — на Камчатке, где заболел цингой, а потом объявился с американским флагом на Филиппинах. Однажды он каким-то образом стал владельцем и капитаном дряхлого грузового парохода, давно исключённого из списков страхового общества Ллойда и ходившего под сиамским флагом. Как и почему это произошло, опекуны так и не узнали.

Порой необходимость обсудить дела заставляла их связываться с ним в самых разных гаванях далёких морей. Однажды им пришлось пустить в ход всё политическое влияние Тихоокеанского побережья, чтобы через Вашингтон вызволить Дика из передряги в России. Газеты не напечатали о ней ни строчки, зато в европейских министерствах иностранных дел она тайно вызвала немало нервного веселья.

Они узнали также, что он был ранен в Мафекинге, пережил жёлтую лихорадку в Гуаякиле и предстал в Нью-Йорке перед судом по обвинению в жестокости на борту судна в открытом море. Трижды газеты сообщали о его смерти: один раз он якобы погиб в бою в Мексике, дважды — был казнён в Венесуэле. После стольких ложных известий опекуны уже не волновались, прочитав, что он пересёк Жёлтое море на сампане, «по слухам» умер от бери-бери, попал под Мукденом к японцам в плен, когда находился у русских, и содержался в военной тюрьме в Японии.

И всё же он сумел по-настоящему их удивить. Как и обещал, в тридцать лет Дик, вдоволь нагулявшись, вернулся в Калифорнию с женой. Он сообщил, что женат на ней уже несколько лет, и оказалось, что все трое опекунов её знают. Мистер Слокум потерял восемьсот тысяч долларов, а её отец — всё своё состояние при окончательном крахе рудника Лос-Кокос в Чиуауа после того, как Соединённые Штаты прекратили чеканить серебряную монету. Мистер Дэвидсон добыл миллион на прииске «Последняя ставка» в округе Амадор; там же её отец добыл восемь миллионов, когда старатели вновь добрались до древнего, давно погребённого речного русла. Мистер Крокет ещё юношей вместе с её отцом промывал золото со дна реки Мерсед в конце пятидесятых годов. Потом он был шафером на его свадьбе в Стоктоне, когда тот женился на матери Паолы, а в Грантс-Пассе играл с ним и тогдашним лейтенантом У. С. Грантом в покер. В те дни на Западе о молодом лейтенанте знали лишь то, что с индейцами он сражается хорошо, а в покер играет плохо.

И Дик Форрест женился на дочери Филипа Дестена! Опекуны не столько желали Дику счастья, сколько наперебой уверяли его, что он и сам не понимает, как ему повезло. Они простили ему все былые безрассудства. Он оправдал их надежды. Наконец-то совершил совершенно разумный поступок. Даже больше — настоящий гениальный ход. Паола Дестен! Дочь Филипа Дестена! Кровь Дестенов! Дестены и Форресты! Одного этого было достаточно. Трое стариков, в дни золотой лихорадки друживших и с Форрестом, и с Дестеном, которых уже не было в живых, даже принялись строго наставлять Дика. Они твердили о бесценности доставшегося ему сокровища, о священном долге, который налагает на него этот брак, о славных традициях обоих родов. Наконец Дик рассмеялся и перебил их, заявив, что они говорят словно заводчики породистого скота или помешанные на евгенике. Именно так они и говорили, хотя слышать об этом в столь прямых выражениях им не хотелось.

Во всяком случае, одного того, что Дик женился на Дестен, хватило, чтобы опекуны безоговорочно одобрили планы и сметы Большого дома. Благодаря Паоле Дестен они впервые сошлись на том, что он тратит деньги с умом. Что до земледелия, группа рудников «Харвест» бесспорно и неизменно приносила доход, так что ему можно было позволить его увлечения. И всё же, как заметил мистер Слокум: «Двадцать пять тысяч долларов за обыкновенного рабочего жеребца — безумие. Рабочая лошадь есть рабочая лошадь; вот если бы он был скаковым…»

Глава VII

Пока Дик Форрест просматривал выпущенную штатом Айова брошюру о свиной чуме, через открытые окна, с другого конца широкого двора, до него стали доноситься звуки пробуждения девушки с фотографии в деревянной рамке у его постели. Она смеялась на снимке, а несколько часов назад оставила на полу его спальной веранды розовый, воздушный, кружевной дамский чепчик, который так осмотрительно подобрал О-Боже.

Дик услышал её голос: она просыпалась, как птица, с песней. Её трели раздавались то из одного, то из другого открытого окна вдоль всего крыла дома, отведённого ей. Потом он услышал, как она поёт в саду внутреннего дворика. Там она ненадолго умолкла, чтобы повздорить со своим эрдельтерьером и отчитать щенка колли, которого безбожно манили красно-оранжевые японские золотые рыбки с причудливыми плавниками и множеством хвостов в чаше фонтана.

Ему было приятно знать, что она проснулась. Это удовольствие никогда не приедалось. Сам он уже много часов был на ногах, но Большой дом по-настоящему просыпался для него лишь тогда, когда через двор доносилась утренняя песня Паолы.

Однако, порадовавшись её пробуждению, Дик, как обычно, забыл о ней за своими делами. Он снова погрузился в айовскую статистику свиной чумы, и мысли о Паоле отступили.

— Доброе утро, Весёлый Господин! — услышал он затем знакомый голос, всегда звучавший для него дивной музыкой. Паола вошла к нему — в мягком утреннем кимоно, свободная от корсета, — обвила рукой его шею и устроилась у него на коленях, наполовину в его объятиях. Он прижал её к себе, дав понять, что чувствует её близость, хотя ещё добрых полминуты не отрывал глаз от итоговых цифр: профессор Кенили прививал свиней на ферме Саймона Джонса в Вашингтоне, штат Айова.

— Ну и ну! — возмутилась она. — Тебе слишком хорошо живётся. Ты пресыщен своим богатством. Вот она, твоя девочка, твоя «маленькая надменная луна», а ты даже не сказал: «Доброе утро, моя девочка! Сладко ли, спокойно ли тебе спалось?»

Дик Форрест оторвался от столбцов с результатами прививок профессора Кенили, крепче прижал к себе жену и поцеловал её, но указательный палец правой руки упорно держал на нужном месте в брошюре.

И всё же из-за её упрёка он так и не задал вопрос, который следовало задать: как прошла её ночь после того, как она оставила чепчик на его спальной веранде? Дик закрыл брошюру, заложив страницу правым указательным пальцем, и обнял Паолу уже обеими руками.

— Ох! — воскликнула она. — Ох! Ох! Послушай!

Снаружи донеслись похожие на звуки флейты голоса перепелов. Паола затрепетала в его объятиях от радости при этих мягких, сладкозвучных нотах.

— Стаи разбиваются на пары, — сказал он.

— Значит, весна! — воскликнула Паола.

— И хорошая погода установилась.

— И любовь!

— И пора вить гнёзда и откладывать яйца, — засмеялся Дик. — Никогда мир не казался мне таким щедрым на потомство, как сегодня утром. У леди Айлтон родилось одиннадцать поросят. Ангорских коз сегодня пригнали вниз — скоро им козлиться. Видела бы ты их! А дикие канарейки уже который час обсуждают в патио супружество. Кажется, какой-то сторонник свободной любви пытается разрушить их моногамный рай новейшими теориями. Удивительно, как ты проспала весь этот спор. Слушай! Опять началось. Это аплодисменты или бунт?

Раздался тонкий щебет, похожий на музыку эльфийских дудочек: ноты взлетали всё выше, звучали всё пронзительнее. Дик и Паола с восторгом прислушивались, пока внезапно, словно грянула труба Страшного суда, весь едва слышный хор крошечных золотых влюблённых не потонул в могучем потоке звука. Он был не менее диким, музыкальным и полным любовной страсти, но таким громким и властным, что заглушил всё вокруг.

Оба тотчас устремили взгляд сквозь открытые французские окна и сетку спальной веранды на дорогу среди сирени. Затаив дыхание, они ждали появления огромного жеребца, чей любовный зов раздавался ещё до того, как он показался. Невидимый, он протрубил снова, и Дик сказал:

— Я спою тебе песню, моя надменная луна. Не свою — Горного Парня. Вот что он напевает. Слушай, он поёт опять! «Услышьте меня! Я Эрос. Я ступаю по холмам. Мною полнятся широкие долины. Кобылы слышат меня и вздрагивают на тихих пастбищах, потому что знают меня. Трава становится гуще и сочнее, земля наливается силой, деревья полны сока. Настала весна. Весна принадлежит мне. Я владыка своего весеннего царства. Кобылы помнят мой голос. Они знают меня с давних времён — ещё от своих матерей. Услышьте меня! Я Эрос. Я ступаю по холмам, и широкие долины разносят весть о моём приближении».

Паола теснее прижалась к мужу, а он — к ней. Её губы коснулись его лба. И тут на дороге, ещё мгновение назад пустой, показался Горный Парень — величественный и могучий; человек на его спине казался нелепо крохотным, словно мошка. Глаза жеребца горели диким желанием и отливали синевой, какая бывает в глазах жеребцов. На морде у него белела пена. Он то в нетерпении опускал голову к лоснящимся коленям, то вскидывал её к небу и издавал могучий зов, от которого дрожал воздух.

Словно отдалённое эхо, донеслось тонкое, нежное ответное ржание.

— Это Принцесса Фотерингтон, — тихо выдохнула Паола.

Горный Парень снова протрубил, и Дик нараспев повторил:

— Услышьте меня! Я Эрос! Я ступаю по холмам!

На миг — всего на миг — Паоле, уютно устроившейся в его объятиях, стало обидно, что муж так восхищается великолепным животным. Но обида тут же прошла, и, словно отдавая ему должное, она весело воскликнула:

— А теперь, Красное Облако, «Песню жёлудя»! — Дик рассеянно поднял на неё глаза от брошюры, всё ещё заложенной пальцем, и с той же весёлостью запел:

— Жёлуди падают с неба! Я сажаю короткие жёлуди в долине! Я сажаю длинные жёлуди в долине! Я прорастаю — я, жёлудь чёрного дуба! Прорастаю, прорастаю!

Пока он пел, Паола прильнула к нему ещё теснее. Но едва песня закончилась, она почувствовала, как беспокойно шевельнулась его рука с заложенной пальцем брошюрой о свиной чуме, и заметила быстрый, невольный взгляд на стоявшие на столе часы. Они показывали 11:25. Она снова попыталась удержать его и тоже невольно заговорила с лёгкой обидой.

— Ты странное, удивительное Красное Облако, — медленно сказала она. — Порой я почти верю, что ты и впрямь Красное Облако: сажаешь свои жёлуди и поёшь от дикой радости. А порой ты кажешься мне самым современным из мужчин, последним словом среди двуногих существ мужского пола. Ты находишь приключения, достойные Трои, осаждая столбцы статистики, и, вооружившись пробирками и шприцами, вступаешь в гладиаторский бой с диковинными микробами. Иногда мне кажется, что тебе полагалось бы носить очки и быть лысым. Кажется даже…

— Что при моей-то силе я не вправе держать в объятиях такую девушку, — закончил он за неё и притянул ещё ближе. — Что я глупый учёный зверь и не заслуживаю своего «тщеславного дуновения сладкой розовой пыли». Ну, слушай: у меня есть план. Через несколько дней…

Но он не успел рассказать о плане. За их спинами раздалось сдержанное покашливание. Они одновременно обернулись и увидели Бонбрайта, помощника секретаря, с пачкой исписанных жёлтых листков в руке.

— Четыре телеграммы, — виновато произнёс он. — Мистер Блейк уверен, что две очень важны. Одна касается отправки быков в Чили…

Паола медленно отстранилась от мужа и встала. Она чувствовала, как он уже ускользает от неё к своим статистическим таблицам, накладным, секретарям, бригадирам и управляющим.

— Паола! — окликнул её Дик, когда она уже выходила. — Я дал имя последнему из слуг: будет О-Го. Как тебе?

В её ответе сначала послышалась грусть, но она улыбнулась и с этой улыбкой предостерегла его:

— Ты однажды доиграешься с именами слуг.

— С породистым скотом я так никогда не поступаю, — торжественно заверил он её, хотя задорные искорки в глазах выдавали шутку.

— Я не о том, — возразила она. — Ты скоро исчерпаешь все возможности языка. Придётся звать их О-Бел, О-Чёрт и О-Иди-к-чёрту. Начинать с «О» было ошибкой. Надо было выбрать «Красный». Тогда у тебя были бы Красный Бык, Красный Конь, Красный Пёс, Красная Лягушка, Красный Папоротник — и… и все остальные красные.

Она исчезла, смеясь вместе с ним. В следующее мгновение Дик уже читал телеграмму и вникал в подробности отправки на пастбища Чили трёхсот племенных годовалых быков по двести пятьдесят долларов за голову на условиях франко-борт. И всё же он смутно, со смутным удовольствием слышал, как Паола с песней возвращается через внутренний двор в своё длинное крыло дома. Он только не заметил, что голос её звучал чуть-чуть, самую малость тише обычного.

Глава VIII

Через пять минут после ухода Паолы, точно в назначенную секунду, покончив с четырьмя телеграммами, Дик садился в автомобиль ранчо вместе с Тейером, покупателем из Айдахо, и Нейсмитом, специальным корреспондентом «Бридерс газетт». Уордмен, управляющий овцеводством, присоединился к ним у загонов, где для осмотра собрали несколько тысяч молодых шропширских баранов.

Разговаривать было почти не о чем. Тейера это заметно разочаровало: он полагал, что покупка десяти вагонов таких дорогих животных заслуживает долгого обсуждения.

— Они говорят сами за себя, — заверил его Дик и отвернулся, чтобы сообщить Нейсмиту сведения для готовящейся статьи о шропширах в Калифорнии и на Северо-Западе.

— Не советую вам утруждаться отбором, — сказал Дик Тейеру десять минут спустя. — Тут все как на подбор. Можете неделю отбирать свои десять вагонов и получите баранов не лучше, чем если бы взяли первых попавшихся.

Дик говорил так, будто сделка уже заключена. Это настолько задело Тейера, что он, и без того убеждённый: баранов такого высокого качества ему ещё не доводилось видеть, в досаде удвоил заказ — до двадцати вагонов.

Вернувшись в Большой дом, они взялись за мел, чтобы доиграть прерванную партию. Тейер сказал Нейсмиту:

— Я у Форреста впервые. Он кудесник. Прежде я покупал баранов на Востоке и ввозил из-за границы. Но эти шропширы меня покорили. Вы заметили, я удвоил заказ. Покупатели в Айдахо с ума по ним сойдут. У меня было твёрдых заказов только на шесть вагонов да ещё на два — на моё усмотрение. Но если каждый покупатель, увидев этих баранов, не удвоит оба своих заказа и если за теми, что останутся, не начнётся настоящая гонка, значит, я ничего не смыслю в овцах. Это товар что надо. Если они не поднимут овцеводство в Айдахо… ну, тогда Форрест не заводчик, а я не покупатель, только и всего.

Когда раздался предупредительный гонг к ленчу — огромный бронзовый гонг из Кореи, в который никогда не ударяли, пока не убеждались, что Паола проснулась, — Дик присоединился к молодёжи у фонтана с золотыми рыбками в большом патио. Берт Уэйнрайт, выслушивая противоречивые советы и распоряжения своей сестры Риты, Паолы и её сестёр, Льют и Эрнестины, пытался поймать сачком особенно пышную рыбку, похожую на цветок. Из-за её размеров, яркой окраски и множества плавников и хвостов Паола решила пересадить её в отдельный бассейн для разведения, устроенный в фонтане её собственного укромного патио. Под возбуждённые возгласы, визг и смех рыбку наконец поймали, посадили в бидон и отдали поджидавшему садовнику-итальянцу.

— А тебе что сказать в своё оправдание? — с вызовом спросила Эрнестина, когда Дик подошёл к ним.

— Нечего, — печально ответил он. — Ранчо пустеет. Триста прекрасных молодых быков завтра отправляются в Южную Америку, а Тейер — вы познакомились с ним вчера вечером — забирает двадцать вагонов баранов. Остаётся только поздравить Айдахо и Чили.

— Сажай побольше желудей, — засмеялась Паола, обнимая сестёр; все три с улыбкой ждали неизбежной выходки.

— Ой, Дик, спой свою песню про жёлуди, — попросила Льют.

Он торжественно покачал головой.

— У меня есть получше. Самая что ни на есть благочестивая песенка. Красное Облако со своей песней про жёлуди ей и в подмётки не годится. Слушайте! Это песенка маленькой жительницы Ист-Сайда, которую воскресная школа впервые вывезла за город. Она совсем малышка. Обратите особое внимание на её шепелявость.

И Дик, шепелявя, пропел:

«Жолотая рыбка плавает в чаше, малиновка шидит на дереве. Отчего им так легко шидитшя? Кто прилепил им мех на грудки? Бог! Бог! Это он шделал!»

— Списано, — вынесла приговор Эрнестина, когда смех утих.

— Конечно, — согласился Дик. — Я взял это из «Ранчера и скотовода», а тот — из «Журнала свиноводов», а тот — из «Западного вестника», а тот — из «Общественного мнения», а тот, несомненно, от самой девочки или, скорее, от её учительницы воскресной школы. Впрочем, я убеждён, что впервые это напечатали в «Наших бессловесных друзьях».

Бронзовый гонг прозвучал во второй раз, и Паола, обняв одной рукой Дика, другой Риту, повела всех в дом, а замыкал шествие Берт Уэйнрайт, показывая Льют и Эрнестине новое па танго.

— Вот что, Тейер, — негромко сказал Дик, высвободившись из объятий девушек, когда у верхней площадки лестницы в столовую они столкнулись с Тейером и Нейсмитом. — Прежде чем уедете, взгляните на моих мериносов. Ими я и впрямь могу похвастаться, а американским овцеводам рано или поздно придётся обратить на них внимание. Начинал я, конечно, с привозного стада, но вывел калифорнийскую линию, которая заставит французских заводчиков удивиться. Повидайтесь с Уордменом и выбирайте. Пусть Нейсмит посмотрит их вместе с вами. Добавьте полдюжины к своему поезду — это мой подарок. Пусть ваши овцеводы в Айдахо узнают, что это за порода.

Они сели за стол, который можно было раздвигать сколько угодно, в длинной низкой столовой — точном подобии столовых в асьендах мексиканских землевладельцев старой Калифорнии. Пол был выложен крупными коричневыми плитками, потолочные балки и стены побелены, а огромный цементный камин без украшений поражал своей массивной простотой. За окнами в глубоких проёмах покачивались зелень и цветы; в комнате чувствовались чистота, строгая простота и прохлада.

На стенах свободно висело несколько полотен. Самое значительное, на почётном месте, было написано в печальных серых тонах: сумеречная мексиканская сцена Ксавьера Мартинеса, где пеон с плугом из кривой палки и парой волов прокладывает борозду на переднем плане унылой, беспредельной равнины. Были и картины поярче — сцены из жизни мексиканской Калифорнии прежних времён, пастель Реймерса с эвкалиптами в сумерках и горой, озарённой последними лучами заката, лунный пейзаж Питерса и жнивьё Гриффина, за которым мерцали и тлели рыжевато-бурые калифорнийские холмы и лесистые каньоны в лиловой дымке.