Маленькая хозяйка Большого дома

Лёгким галопом двигаясь по одной из дорог, расходившихся от Большого дома словно спицы от ступицы, Форрест нагнал Креллина, своего управляющего свиноводством. За пять минут они обсудили, что предстоит Берджессу Премьеру в ближайшие месяцы; Форрест также узнал, что свиноматка Леди Айлтон, прославленная матка породы О. И. С., завоевавшая первые призы на всех выставках от Сиэтла до Сан-Диего, благополучно принесла одиннадцать поросят. Креллин рассказал, что просидел с ней полночи и теперь идёт домой принять ванну и позавтракать.

— Я слышал, ваша старшая дочь окончила среднюю школу и хочет поступить в Стэнфорд, — сказал Форрест, придерживая кобылу: он уже было собрался пустить её галопом.

Креллину было тридцать пять. В его лице зрелость человека, давно ставшего отцом, сочеталась с живостью того, кто привык к свежему воздуху и здоровой жизни; в нём угадывался и человек с высшим образованием. Он явно оценил внимание хозяина: под загаром проступил румянец, и Креллин кивнул.

— Подумайте хорошенько, — посоветовал Форрест. — Возьмите всех знакомых вам выпускниц колледжей, да и учительских училищ тоже, и подсчитайте: сколько из них делают карьеру, а сколько выходят замуж в первые два года после получения диплома и принимаются растить детей.

— Хелен настроена очень серьёзно, — возразил Креллин.

— Помните, как мне вырезали аппендикс? — спросил Форрест. — За мной тогда ухаживала лучшая сестра, какую я встречал, и славная девушка вдобавок. К тому времени она всего полгода как закончила учёбу. А ещё через четыре месяца мне пришлось посылать ей свадебный подарок. Она вышла замуж за продавца автомобилей. С тех пор живёт по гостиницам. Ей больше не довелось ухаживать за больными — и даже собственного ребёнка с коликами у неё не было, чтобы выходить. Но… она надеется, что ребёнок будет… И сбудется её надежда или нет, она чертовски счастлива. Так какой же прок был от её учёбы?

Тут мимо проехал порожний навозоразбрасыватель, и Креллину, который шёл пешком, и Форресту, сидевшему верхом, пришлось посторониться. Форрест с восхищением взглянул на крайнюю кобылу в упряжке — огромную, безупречно сложенную шайрскую красавицу. Чтобы сосчитать и рассортировать все первые призы, полученные ею и её потомством, понадобился бы опытный счетовод.

— Посмотрите на Принцессу Фотерингтон, — сказал Форрест, кивнув на кобылу. — Она самая обыкновенная самка. Лишь попутно, за тысячи лет отбора, человек вывел из неё тягловую породу, которая стойко передаёт свои качества потомству. Но тягловая лошадь она лишь во вторую очередь. Прежде всего она самка. Если брать в целом, женщины тоже прежде всего любят нас, мужчин, и по самой своей природе стремятся стать матерями. У всей нынешней борьбы женщин за избирательное право и карьеру нет биологических оснований.

— Зато есть экономические, — возразил Креллин.

— Верно, — согласился хозяин, но тут же добавил: — Нынешний промышленный уклад мешает вступать в брак и вынуждает женщин работать. Только помните: уклады приходят и уходят, а законы природы действуют вечно.

— Нынче молодых женщин трудновато удовлетворить одним замужеством, — заметил управляющий.

Дик Форрест недоверчиво рассмеялся.

— Не знаю, не знаю, — сказал он. — Возьмите хоть вашу жену. У неё диплом, да ещё и по классическим языкам. Ну и что она с ним сделала?.. Двое мальчиков и три девочки, если не ошибаюсь? Вы, помнится, рассказывали, что всю вторую половину последнего года учёбы она уже была вашей невестой.

— Верно, но… — настаивал Креллин; в глазах у него мелькнуло веселье: довод хозяина попал в цель. — То было пятнадцать лет назад, и мы любили друг друга. Мы просто ничего не могли с собой поделать. Тут я согласен. Она мечтала о неслыханных свершениях, а я видел себя только деканом сельскохозяйственного факультета. Мы просто ничего не могли с собой поделать. Но с тех пор прошло пятнадцать лет, и представления молодых женщин о жизни и их честолюбивые замыслы совсем изменились.

— Не верьте этому ни минуты. Говорю вам, мистер Креллин, это подтверждается цифрами. Всё, что будто бы говорит об обратном, преходяще. Женщина остаётся женщиной — всегда, во все времена. Пока девочки играют в куклы и любуются собой в зеркале, женщина будет той же, что и прежде: сначала матерью, затем спутницей мужчины. Это подтверждается цифрами. Я наводил справки о выпускницах учительского училища штата. Заметьте, тех, кто выходит замуж ещё до выпуска, здесь не учитывают. И всё же выпускницы преподают в школе в среднем немногим больше двух лет. Если принять во внимание, что некоторым из них из-за внешности или невезения суждено остаться незамужними и учительствовать всю жизнь, вы поймёте, как недолго работают в школе те, кому удаётся выйти замуж.

— Женщина, даже совсем юная, всё равно добьётся своего, когда имеет дело с нами, мужчинами, — пробормотал Креллин. Он не мог оспорить цифры хозяина, но решил их проверить.

— И ваша юная женщина поступит в Стэнфорд, — рассмеялся Форрест, собираясь пустить кобылу галопом, — а мы с вами и все мужчины до скончания века будем помогать женщинам добиваться своего.

Креллин улыбнулся про себя, глядя, как хозяин удаляется по дороге. Он хорошо знал Киплинга, и на ум ему пришло: «А где же ваш собственный ребёнок, мистер Форрест?» Креллин решил поделиться этой мыслью с женой за утренним кофе.

Ещё раз Дик Форрест задержался, прежде чем добраться до Большого дома. Он остановил Менденхолла, управляющего конным хозяйством и знатока пастбищ. О нём говорили, что он знает на ранчо не только каждую травинку, но и её длину, и сколько дней прошло с тех пор, как она проросла.

По знаку Форреста Менденхолл остановил двух молодых лошадей, запряжённых в повозку для объездки. Форрест окликнул его, заметив за северным краем долины далёкие гряды плавных холмов: солнце освещало их, и там, где они выступали в бескрайнюю равнину долины Сакраменто, склоны были густо-зелёными.

Разговор вышел быстрым и скупым: оба понимали друг друга с полуслова. Говорили о траве, о зимних осадках и о том, будут ли ещё дожди поздней весной. Звучали названия ручьёв Литл-Койот и Лос-Куатос, холмов Йоло и Мирамар, Большой Котловины, Круглой Долины, хребтов Сан-Ансельмо и Лос-Баньос. Обсуждали, куда перегоняли стада и табуны раньше, где они находятся теперь и куда отправятся потом; сколько сена можно будет накосить на дальних нагорных пастбищах и сколько его осталось с зимы в отдалённых амбарах защищённых горами долин, где стада зимовали на подкормке.

Под дубами, у коновязей, Форресту не пришлось самому привязывать Людоедку. Конюх подбежал и принял кобылу, а Форрест, едва задержавшись, чтобы сказать несколько слов о лошади по кличке Дадди, уже входил в Большой дом, позвякивая шпорами.

Глава III

Форрест вошёл в одну из частей Большого дома через массивную дверь из тёсаных брёвен, усеянную железными гвоздями. Дверь вела к подножию сооружения, похожего на главную башню замка. Пол был цементный; отсюда в разные стороны расходились двери. Когда одну из них открыл китаец в белом поварском фартуке и накрахмаленном колпаке, из-за двери донеслось негромкое гудение динамо-машины. Оно и заставило Форреста свернуть с пути. Придерживая дверь, он заглянул в прохладное помещение с цементными стенами, освещённое электричеством. Там стоял длинный холодильник со стеклянными дверцами и полками, а по бокам от него — машина для производства льда и динамо-машина. На полу сидел на корточках замасленный человечек в замасленном комбинезоне; Форрест кивнул ему.

— Что-нибудь не так, Томпсон? — спросил он.

— Было, — последовал твёрдый, исчерпывающий ответ.

Форрест закрыл дверь и пошёл дальше по коридору, похожему на туннель. Узкие отверстия за железными решётками, словно бойницы для лучников в средневековых замках, едва освещали путь. Следующая дверь вела в длинную низкую комнату с потолочными балками и камином, в котором можно было зажарить быка. Огромный пень ярко пылал на груде углей. Два бильярдных стола, несколько карточных столиков, уголки с мягкими креслами и маленький бар составляли почти всю обстановку. Двое молодых людей натирали мелом кии и ответили на приветствие Форреста.

— Доброе утро, мистер Нейсмит, — поддел он одного из них. — Опять собираете материал для «Вестника скотоводов»?

Нейсмит, моложавый человек лет тридцати, в очках, смущённо улыбнулся и кивнул на товарища.

— Уэйнрайт вызвал меня на партию, — объяснил он.

— Значит, Льют и Эрнестина всё ещё спят ради красоты, — засмеялся Форрест.

Юный Уэйнрайт встрепенулся, готовый ответить на поддёвку, но не успел произнести ни слова: хозяин уже шёл дальше и говорил Нейсмиту через плечо:

— Хотите поехать с нами в половине двенадцатого? Мы с Тейером отправляемся на машине смотреть шропширских овец. Ему нужно около десяти вагонов племенных баранов. В этих поставках из Айдахо для вас найдётся хороший материал. Захватите фотоаппарат. Тейера сегодня утром видели?

— Он как раз пришёл завтракать, когда мы уходили, — вставил Берт Уэйнрайт.

— Если увидите его, скажите, чтобы был готов к половине двенадцатого. Вас, Берт, не приглашаю… из милосердия. Девушки к тому времени наверняка встанут.

— Ну возьмите хоть Риту с собой, — взмолился Берт.

— Ни за что, — ответил Форрест уже от двери. — Мы едем по делу. К тому же Риту от Эрнестины и талями не оторвёшь.

— Вот я и хотел посмотреть, удастся ли это вам, — ухмыльнулся Берт.

— Странно, что парни никогда не ценят собственных сестёр. — Форрест выдержал заметную паузу. — А мне всегда казалось, что Рита — чудесная сестра. Что с ней не так?

Прежде чем до него долетел ответ, Форрест закрыл дверь и, звеня шпорами, направился по коридору к винтовой лестнице с широкими бетонными ступенями. Сойдя с её верхней площадки, он услышал танцевальный мотив на рояле и взрыв смеха и заглянул в белую утреннюю гостиную, залитую солнцем. За инструментом сидела молоденькая девушка в розовом кимоно и домашнем чепчике, а две другие, одетые так же, обнявшись, пародировали танец, которому не учат в танцевальных школах и который сами они вовсе не собирались показывать мужчинам.

Девушка за роялем заметила его, подмигнула и продолжила играть. Танцующие увидели его лишь минуту спустя. Они испуганно вскрикнули, со смехом повалились друг другу в объятия, и музыка смолкла. Все три были великолепные, пышущие здоровьем молодые создания, и глаза Форреста загорелись при виде их — совсем как тогда, когда он разглядывал Принцессу Фотерингтон.

Начался обмен шутками, какой бывает между молодыми людьми.

— Я здесь уже пять минут, — заявил Дик Форрест.

Чтобы скрыть смущение, обе танцовщицы усомнились в его словах и припомнили множество всем известных случаев, когда он говорил неправду. Девушка за роялем, Эрнестина, его свояченица, возразила: из его уст, мол, сыплются жемчужины истины. Она видела его с той минуты, как он заглянул в комнату, и, по её подсчётам, смотрел он куда дольше пяти минут.

— Ну, как бы там ни было, — перебил Форрест их гомон, — Берт, этот наивный младенец, полагает, что вы ещё не встали.

— Для него мы и не встали, — отрезала одна из танцовщиц, бойкая юная Венера. — И для вас тоже. Так что ступайте, мальчик. Ступайте.

— Послушай, Льют, — сурово начал Форрест. — Я, может, и дряхлый старик, а тебе восемнадцать, всего восемнадцать, и ты вдобавок сестра моей жены, но это ещё не повод смотреть на меня свысока. Не забывай — и ради Риты я вынужден напомнить об этом неприятном обстоятельстве, — за последние десять лет я отшлёпал тебя столько раз, что ты постесняешься предложить мне их сосчитать.

Правда, я уже не так молод, как когда-то, но… — Он пощупал бицепс правой руки и сделал вид, что засучивает рукав. — Но я ещё не совсем выдохся, и за пару центов…

— Что? — воинственно спросила девушка.

— За пару центов, — мрачно пробормотал он. — За пару центов… К тому же, как ни прискорбно мне сообщать тебе об этом, чепчик у тебя сидит криво. Да и сам по себе он не слишком хорош. Я бы смастерил чепчик куда красивее одними пальцами ног, во сне и… да, ещё и страдая морской болезнью.

Льют вызывающе тряхнула светлой головой, взглянула на подруг, ища поддержки, и сказала:

— Ну не знаю. Пожалуй, мы втроём справимся с одним мужчиной, каким бы грузным, старым и невыносимым он ни был. Что скажете, девочки? Налетим на него! Ему никак не меньше сорока, и у него аневризма. Да, и хоть мне не хочется выдавать семейные тайны, у него ещё и болезнь Меньера.

Эрнестина, маленькая, но крепкая блондинка восемнадцати лет, вскочила из-за рояля и вместе с подругами бросилась за подушками к глубоким сиденьям у окон. Взяв по подушке в каждую руку, они выстроились бок о бок, предусмотрительно оставив друг между другом место для замаха, и двинулись на врага.

Форрест приготовился к бою, затем поднял руку, требуя переговоров.

— Трусишка! — задразнили они его, сперва вразнобой, а потом хором.

Он решительно покачал головой.

— За одно это и за все прочие дерзости вы трое получите своё. Все обиды, накопившиеся за целую жизнь, встают передо мной в ослепительном сиянии. Ещё миг — и я взбешусь, как берсерк. Но сначала, как человек сельского хозяйства, я смиренно обращаюсь к тебе, Льют: ради всего святого, что такое болезнь Меньера? Овцы ею болеют?

— Болезнь Меньера — это… — начала Льют. — Это то, что у вас. Овцы — единственные живые существа, которые ею болеют.

И разразилась битва. Форрест ринулся вперёд, как игрок в американский футбол тех времён, когда в Калифорнии ещё не перешли на регби; девушки разомкнули строй, пропуская его, развернулись, зашли с двух сторон и принялись колотить подушками.

Он обернулся, широко раскинув руки и растопырив пальцы, точно крючья, и попытался схватить всех троих. Битва превратилась в вихрь, в центре которого был человек в шпорах, а вокруг мелькали лёгкие шёлковые одежды, слетевшие туфли, чепчики и шпильки. Слышались глухие удары подушек, кряхтение Форреста, визг и хихиканье девушек; над всем этим стоял неумолкающий смех и трещала рвущаяся тонкая ткань.

Дик Форрест обнаружил, что растянулся на полу. Меткие удары подушек едва не вышибли из него дух, в голове гудело от тумаков, а в руке остался длинный, разорванный в нескольких местах пояс из бледно-голубого шёлка с розовыми розами.

В одной двери, с пылающими после схватки щеками, стояла Рита, настороженная, как оленёнок, и готовая в любую секунду убежать. В другой, тоже раскрасневшаяся, стояла Эрнестина в величественной позе матери Гракхов: она строго запахнула остатки кимоно и придерживала их рукой у талии. Льют, загнанная в угол за роялем, попыталась ускользнуть, но Форрест преградил ей путь. Стоя на четвереньках, он громко хлопал ладонями по паркету, свирепо мотал головой и ревел, как бык.

— И они всё ещё верят этому древнему мифу, — возвестила из безопасного места Эрнестина, — будто он, это жалкое подобие мужчины, распростёртое в пыли, когда-то привёл команду Беркли к победе над Стэнфордом!

Её грудь вздымалась после схватки; Форрест с удовольствием смотрел, как трепещет переливчатый вишнёвый шёлк, а потом перевёл взгляд на двух других девушек, тоже тяжело дышавших.

Рояль был небольшим — изящная вещица с богатой белой и золотой отделкой под стать утренней гостиной. Он стоял не вплотную к стене, так что Льют могла обежать его с любой стороны. Форрест поднялся на ноги и встал против неё по другую сторону широкой плоской крышки. Когда он сделал вид, что собирается перемахнуть через неё, Льют в ужасе вскрикнула:

— Но шпоры, Дик! Твои шпоры!

— Дай мне время их снять, — предложил он.

Стоило ему нагнуться к застёжкам, как Льют бросилась к выходу, но Форрест загнал её обратно за рояль.

— Ладно, — прорычал он. — Сама напросилась. Если поцарапаю рояль, скажу Паоле.

— У меня есть свидетельницы, — задыхаясь, сказала она и весёлым взглядом голубых глаз указала на подруг в дверях.

— Что ж, моя милая. — Форрест откинулся назад и расставил ладони на крышке рояля. — Иду к тебе.

Он произнёс эти слова уже в движении. Опираясь на руки, Форрест боком перемахнул через рояль; опасные шпоры пронеслись добрым футом над блестящей белой поверхностью. В то же мгновение Льют пригнулась и на четвереньках полезла под рояль. На беду, она ударилась головой и, прежде чем успела прийти в себя, Форрест обежал инструмент и загнал её в угол под ним.

— Вылезай! — приказал он. — Вылезай и принимай, что тебе причитается!

— Перемирие, — взмолилась она. — Перемирие, сэр рыцарь, во имя любви и всех девиц, попавших в беду!

— Никакой я не рыцарь, — объявил Форрест самым низким своим басом. — Я людоед, мерзкий, падший и неисправимый людоед. Родился я в болотах, заросших камышом. Отец мой был людоедом, а мать — ещё похлеще. Убаюкивали меня воплями младенцев, мёртвых, обречённых и заранее проклятых. Питался я исключительно кровью девиц, учившихся в семинарии Миллс. Моей любимой харчевней всегда служило место между паркетным полом и плоской крышей рояля, где меня ждала сдобная девица из семинарии Миллс. Отец мой, помимо того что был людоедом, промышлял в Калифорнии кражей лошадей. Я ещё хуже отца: у меня больше зубов. Мать моя, помимо того что была людоедкой, торговала книгами по домам в Неваде. Открою весь её позор: она даже собирала подписку на дамские журналы. Я страшнее матери: я продавал безопасные бритвы.

— Неужели ничто не может смягчить ваше свирепое сердце? — проникновенно взмолилась Льют, одновременно высматривая путь к отступлению.

— Только одно, жалкая женщина. Только одно на земле, над землёй и под её губительными водами…

Эрнестина возмущённо вскрикнула, узнав чужие строки.

— См. Эрнест Доусон, страница семьдесят девять: тоненькая книжка тощих стихов, которые вместе с овсянкой скармливают девицам, томящимся в семинарии Миллс, — продолжал Форрест. — Как я уже изрёк, прежде чем меня столь грубо перебили, единственное, что может успокоить и увековечить моё свирепое сердце, — это «Молитва девы». Слушай во все уши, пока я их у тебя не отгрыз, все до единого! Слушай, глупая, некрасивая, приземистая, коротконогая и уродливая женщина под роялем! Можешь ты прочесть «Молитву девы»?

Восторженный визг девушек в дверях помешал Льют ответить. Из-под рояля она крикнула появившемуся Берту Уэйнрайту:

— На помощь, сэр рыцарь! На помощь!

— Отпусти деву! — потребовал Берт.

— Кто ты такой? — спросил Форрест.

— Король Георг, сударь!.. То есть, э-э, святой Георгий.

— Тогда я твой дракон, — с подобающим смирением объявил Форрест. — Пощади эту древнюю, почтенную и единственную мою шею.

— Голову ему долой! — подбадривали девушки.

— Погодите, девы, молю вас, — попросил Берт. — Я всего лишь мелкая картошка. Но я не ведаю страха. Я брошусь дракону прямо в глотку и там сражусь с ним. А пока он будет медленно давиться мной, невкусным и колючим, вы, прекрасные девы, бегите в горы, чтобы долины не обрушились на вас. Йоло, Петалуму и Западный Сакраменто вот-вот накроет приливной волной, а с нею и множеством больших рыб.

— Голову ему долой! — скандировали девушки. — Срази его, пролей его кровь и зажарь на вертеле!

— Опустите большие пальцы, — простонал Форрест. — Мне конец. Уповаю на безграничное милосердие христианских девушек 1914 года, которые когда-нибудь получат право голоса, если вырастут и не выйдут замуж за иностранцев. Считай, что голова моя отсечена, святой Георгий. Я испустил дух. Более заявителю сказать нечего.

И Форрест, всхлипывая и хлюпая, с правдоподобными судорогами, брыканием и громким звоном шпор, лёг на пол и испустил дух.

Льют выползла из-под рояля, и к ней присоединились Рита и Эрнестина. Втроём они пустились в импровизированную пляску гарпий вокруг поверженного врага.

В разгар пляски Форрест сел и запротестовал. При этом он незаметно и многозначительно подмигнул Льют.

— А герой! — воскликнул он. — Не забывайте о нём. Увенчайте его цветами.

И Берта увенчали цветами из ваз, стоявшими там со вчерашнего дня. Когда пучок мокрых стеблей ранних тюльпанов, брошенный меткой рукой Льют, шлёпнулся ему по шее под самым ухом, он пустился наутёк. Шум погони пронёсся по коридору и затих где-то внизу лестницы, ведущей к мужской гостиной. Форрест поднялся и, ухмыляясь, со звоном шпор двинулся дальше по Большому дому.

По крытым испанской черепицей кирпичным дорожкам он пересёк два внутренних дворика, утопавших в ранней листве и цветах. Всё ещё отдуваясь после возни, Форрест добрался до своего крыла дома и застал в кабинете секретаря.

— Доброе утро, мистер Блейк, — поздоровался он. — Простите, что задержался. — Он взглянул на наручные часы. — Всего на четыре минуты, впрочем. Никак не мог вырваться раньше.

Глава IV

С девяти до десяти Форрест занимался с секретарём и успевал управиться с перепиской, в которую входили письма учёных обществ и всевозможных животноводческих и сельскохозяйственных организаций. Мелкому дельцу средней руки, вздумай он справиться с ней без помощника, пришлось бы сидеть до полуночи.

Дик Форрест стоял в центре системы, которую сам выстроил и которой втайне очень гордился. Важные письма и документы он подписывал своей корявой рукой. На всех прочих письмах мистер Блейк ставил штамп; за тот же час он успевал записать стенографией продиктованные ответы на множество писем и получить указания, какой ответ дать на другие. Про себя мистер Блейк полагал, что работает дольше хозяина. Впрочем, столь же твёрдо он полагал, что хозяин его — сущий кудесник по части изобретения работы для других.

Ровно в десять, когда в кабинет вошёл Питтман, ведавший у Форреста выставками, Блейк, нагруженный лотками с письмами, пачками документов и фонографическими валиками, незаметно удалился к себе.

С десяти до одиннадцати управляющие и бригадиры непрерывно входили в кабинет и выходили из него. Все они были приучены говорить коротко и беречь время. Дик Форрест внушил им: время встречи с ним не предназначено для раздумий. Всё следовало обдумать заранее, прежде чем докладывать или предлагать. Бонбрайт, помощник секретаря, неизменно являлся в десять сменить Блейка. Стоя у самого плеча Форреста, он едва успевал записывать карандашом стремительную перестрелку вопросов и ответов, сообщений, предложений и планов. Эти стенограммы, расшифрованные и отпечатанные в двух экземплярах, были кошмаром, а порой и Немезидой для управляющих и бригадиров. Во-первых, у Форреста была замечательная память; во-вторых, он любил проверять её по записям Бонбрайта.

Управляющий, проведя у него пять или десять минут, нередко выходил взмокший, обмякший и измочаленный. А Форрест целый час в предельном напряжении принимал одного за другим, уверенно разбираясь и с людьми, и с бесчисленными подробностями работы их отделов. За четыре стремительные минуты он объяснил механику Томпсону, где скрывается неисправность в динамо-машине холодильника Большого дома, указал, что виноват в ней сам Томпсон, продиктовал Бонбрайту записку с точной ссылкой на главу и страницу книги, которую Томпсону надлежало взять в библиотеке, сообщил, что Паркман, заведующий молочной фермой, недоволен последней прокладкой проводов к доильным машинам и что холодильная установка на бойне не справляется с обычной нагрузкой.

Каждый из них был специалистом, и всё же Форрест разбирался в их работе лучше их самих. Как втихомолку жаловался старший пахарь Полсон заведующему посевами Доусону: «Двенадцать лет я тут работаю и ни разу не видал, чтоб он за плуг взялся, а ведь, чёрт его дери, всё как-то знает. Гений он, вот кто. Видал я, как он проносится мимо вспаханного поля, еле удерживая свою Людоедку, от которой того и гляди жди беды, — а наутро мимоходом скажет с точностью до полдюйма, на какую глубину вспахано и какими плугами пахали! Взять хоть Маковый луг, повыше Малого луга, в Лос-Куатос. Ну никак у меня не выходило провести поперечную глубокую вспашку, пришлось от неё отказаться. Думал, он не заметит. Когда всё закончили, он будто ненароком проехал там — я-то смотрел, а он вроде и не глядел. И что ж? На другое утро получил я своё в конторе. Нет, провести его не удалось. С тех пор и не пробую».

Ровно в одиннадцать ушёл Уордмен, управляющий овцеводством: на половину двенадцатого у него была назначена поездка на автомобиле с Тейером, покупателем из Айдахо, — осматривать шропширских баранов. Бонбрайт ушёл вместе с Уордменом обрабатывать свои записи, и Форрест остался в кабинете один. Из сетчатого лотка с незавершёнными делами — одного из многих лотков, сложенных стопками по пять, — он достал брошюру о свиной чуме, выпущенную штатом Айова, и принялся её просматривать.

При росте пять футов десять дюймов и весе сто восемьдесят фунтов крепких мускулов Дика Форреста никак нельзя было назвать невзрачным сорокалетним мужчиной. Глаза у него были большие, серые, под выступающими надбровными дугами; ресницы и брови — тёмные. Волосы над ничем не примечательным лбом были светло-каштановые. Скулы выступали высоко, а под ними виднелись лёгкие впадины. Челюсти были сильные, но не массивные; нос с широкими ноздрями — прямой и заметный, но не чрезмерно; подбородок — квадратный, без резкости и ямки. Рот был почти девически нежным, хотя при случае губы умели твёрдо сжиматься. Кожа была гладкой и загорелой, но посреди лба, между бровями и волосами, загар бледнел: здесь лицо прикрывали от солнца поля шляпы «Баден-Пауэлл».