Договор с трикстером

Мы пили мохито и "Пина-коладу"; Гретхен даже спела что-то, не вставая с места и почти не открывая рта. Наконец, Мик глубоко вздохнул и, скрипнув креслом, поднялся из-за стола.

От моего внимания не укрылось, как Гретхен с Элвином быстро переглянулись, бросив косой взгляд на Мика, и, вопреки обыкновению, воздержались от подколок. Похоже, эти двое знали нечто, что мне было знать не положено. До поры до времени.

Петь Микаэль умел. Хотя он и консерваторий не оканчивал, и вообще не имел никакого музыкального образования. Врождённый талант, который способен раскрыться даже без особых усилий со стороны его владельца, – редкое благо, похвастаться которым способен далеко не каждый. Обычно талант требует терпения, усидчивости и долгих лет усердной работы – и лишь после этого расцветает. Но из каждого правила есть исключения: одно из них стояло сейчас перед нами на невысоком подиуме, служившем миниатюрной сценой. "Dancing in the Dark" в исполнении Микаэля звучал, на мой взгляд, даже лучше, чем в оригинале, – чувственно, проникновенно, романтично. Искренне.

На несколько минут я забыла обо всём, позволяя музыке окутать меня, спеленать и увлечь вдаль, в ту самую таинственную темноту, напоённую разноцветными сполохами света. Погрузившись с головой в простую, незамысловатую, но такую красивую мелодию, я плыла по ней, как по широкой медленной реке, не думая ни о чём и просто наслаждаясь моментом.

Последние аккорды мелодии стихли, раздались аплодисменты, одобрительные свистки. Даже официанты дружно рукоплескали, переглядываясь и улыбаясь. Когда шум утих, Мик смущённо кашлянул, и в наступившей тишине объявил в микрофон:

– Эта песня была для прекрасной Тильды Линдхольм.

Все, как по команде, повернулись в мою сторону. Должно быть, Мик думал, что мне будет приятно, но эффект получился прямо противоположный: непрошенное внимание посторонних обескуражило и разозлило. Я почувствовала, как в душе волной поднимается раздражение.

– Спасибо за уточнение, – рассерженно процедила я, не в силах скрыть недовольство.

Мик хотел что-то возразить, но Гретхен внезапно ойкнула и прижала салфетку ко рту.

– Эй, ты чего? – я повернулась к подруге.

– Ничего... всё в порядке, Тильда, – по её глазам было понятно, что это не так, но Гретхен выдавила улыбку и пропищала:

– Просто укачало... наверное. Надо подышать свежим воздухом.

– Я с тобой! – тут же откликнулась я.

– Нет-нет! – воскликнула подруга. Осеклась, глубоко вздохнула и уже спокойнее добавила: – Элвин проводит меня. Да, Эл?

Элвин послушно последовал за ней.

Когда Мик вернулся к столику, Гретхен и Элвин уже ушли. Мы с Миком остались вдвоём.

Он бросил на меня быстрый взгляд, но почти сразу отвёл глаза, словно боялся зрительного контакта. Я хотела сказать, что он хорошо спел, но слова почему-то застряли в горле.

Мик тоже молчал, будто набираясь храбрости. И я вдруг отчётливо осознала, что за этим последует.

"Ты мне нравишься, – сейчас скажет он, заикаясь и отчаянно стараясь скрыть смущение. – Очень нравишься, правда". А потом густо покраснеет, и затараторит торопливо, словно испугавшись, что я рассержусь и не захочу продолжать разговор: "Нет, ты пойми меня правильно... Я не хочу на тебя давить... ни в коем случае! Но, может быть, мы хотя бы попытаемся..."

Я так ясно увидела это, словно на мгновение обрела способности Алессы, которые она сама себе приписывала, и смогла заглянуть в будущее.

Ну вот что мне ответить на такое?!

"А ты мне – нет".

"Прости, но мы можем быть только друзьями".

"Я не хочу тебя обижать, но ты не в моём вкусе".

"Всё равно у нас ничего не получится".

Откровенно говоря, я ожидала чего-то подобного, но всё равно не знала, как мне лучше будет отреагировать.

Попытаться перевести разговор на другую тему? А толку? Проклятье! И ведь знала же, что нельзя было оставаться с ним наедине!..

Не сводя с меня затуманенного взгляда, Мик полез в карман, а мне ничего не оставалось, кроме как беспомощно наблюдать за ним. Он открыл было рот, чтобы заговорить – я почти дословно знала, что он скажет – и в этот момент грянула музыка.

Потусторонняя. Неземная. Оставляющая терпкое, пряное послевкусие. Пугающая своей необычностью – и при этом отдалённо напоминающая что-то до боли знакомое.

Постепенно в мелодию стали вплетаться слова на незнакомом языке. При этом – странное дело! – я абсолютно точно понимала смысл песни. Точнее, не смысл как таковой, а эмоциональный фон.

В ней пелось о свободе – свободе как состоянии души, когда ты независим от чужой воли и навязанных мнений. В ней пелось об истине – истине, которая существует вне времени и пространства, не зависит от контекста, неизменна и вечна. В ней пелось, что смысл жизни – в самой жизни, и пока ты жив, ты волен наполнять своё бытие всем, чем пожелаешь. В ней пелось, что счастье любит оптимистов, а победа – храбрецов.

Словом, в песне пелось обо всём – оставалось лишь гадать, как столько всего умудрилось в неё уместиться. Она была как волшебная избушка на курьих ножках, которая изнутри больше чем снаружи.

Я опомнилась только когда песня закончилась. Компанию за столиком мне составляли только пустые коктейльные бокалы – с первыми звуками музыки Мик вскочил и, пробормотав, что ему надо ненадолго отлучиться, почти бегом покинул караоке-бар.

– Ну наконец-то, – пропел вкрадчивый голос над самым ухом. – Пришлось попотеть, чтобы разыскать тебя. А ещё сложнее было застать тебя одну... Тильда Линдхольм.

Я вздрогнула и чуть было не вскочила со стула, но моё тело отчего-то отказалось мне подчиняться. Ноги стали ватными, руки тоже, а по позвоночнику прокатилась горячая волна – будто кто-то невидимой рукой погладил меня изнутри. Голос тоже пропал, и вместо громкого восклицания из горла вырвался придушенный хрип. Лишь одно сердце не поддалось этой внезапной "заморозке", и колотилось так неистово, что едва не выпрыгивало из грудной клетки.

Тем временем заговоривший со мной мужчина опустился в кресло напротив, и я, наконец, смогла его рассмотреть.

Незнакомец был высок, худощав, но при этом сложен удивительно гармонично. Что сразу бросалось в глаза, так это пластика: удивительная грация, присущая разве что эквилибристам и танцорам балета – это ощущалось в каждом его движении, каждом жесте. Возраст определению не поддавался: двадцать, тридцать, больше?.. Сказывалось тусклое освещение и резкий контраст между строгим деловым костюмом с галстуком и цветом его шевелюры. Густые ярко-красные волосы чуть ниже плеч были собраны в хвост, но половина прядей оказалась слишком коротка и падала на лоб, глаза и остро очерченные скулы. Тонкие брови хмурились сердито и недовольно, а глаза смотрели на меня со смесью неприязни и нескрываемого торжества.

К счастью, мне не пришлось томиться от неизвестности, теряясь в догадках, зачем я ему понадобилась: красноволосый заговорил первым, озвучив причину коротко и ёмко.

– У тебя находится моя вещь, – его голос был сухим и ровным, но я почувствовала невероятное напряжение, скрытое за будничным тоном. – Документ. Верни.

Сердце пропустило удар – но следом я почувствовала невероятное облегчение. Таинственный хозяин удостоверения, наконец, объявился, – а значит, сейчас я верну ему свой трофей, он оставит меня в покое, и я вздохну свободно.

– Вы имеете в виду это? – я вынула из кармана корочку, с которой в последнее время не расставалась ни на минуту.

– Именно! – незнакомец гневно сверкнул глазами.

Красные. Такой оттенок в природе не встречается – очевидно, контактные линзы. Цветные, карнавальные. Тьфу, шут гороховый какой-то.

– Пожалуйста, – пожав плечами, я хотела положить документ на стол, но мой собеседник выхватил его у меня из рук, больно ударив током. Я вздрогнула и отдёрнула руку. Надо же, какие мы электрические!

– Ой, – мужчина оскалился в кривоватой улыбке. – Прошу прощения. Я не нарочно.

Удостоверение, даже не развернув, он тут же сгрёб и по-хозяйски сунул за пазуху.

– Ничего страшного, – пробормотала я, с удивлением отмечая, что к суставам понемногу возвращается подвижность. Пошевелила ногами под столом, подняла и опустила руки – всё было в порядке. Ни следа странного оцепенения.

– Эта вещь принадлежит мне, – уже спокойнее добавил он, словно пытаясь как-то компенсировать свою первоначальную резкость. – Она очень ценна. Увы, некоторое время назад я имел неосторожность её... обронить. А тебе – так уж вышло – посчастливилось её найти.

Я ещё раз пожала плечами.

– Вы так говорите, будто бы я не собиралась вам возвращать вашу вещь, – произнесла я сухо. – Будто я была против. Зря. Мне чужого не надо. Я и сама её вернула бы владельцу – только не знала, чья она.

Красноволосый улыбнулся – торжествующе, победно, и когда заговорил, его голос разительно изменился, став приторно-сладким и предельно вежливым:

– Я рад, что мы с вами... поняли друг друга, – он выскользнул из-за стола и преувеличенно галантно откланялся: – В таком случае не смею вас задерживать. Счастливо оставаться!

– Постойте! – спохватилась я. – Что это вообще за штука такая? И как вы узнали, что она у меня? Кто вы?..

– О, поверьте, милая, вам всё это знать совершенно ни к чему, – оглянувшись, небрежно бросил незнакомец. – Прощайте.

Секунда, другая – и он исчез, оставив меня в полнейшем смятении.

Резко контрастируя с нехитрой клубной музыкой, бьющей по ушам, в душе волнами поднимались сложными противоречивые чувства: набегали друг на друга, схлёстывались в безмолвном поединке, смешивались и вновь разбегались в стороны – меня штормило, как море в грозу.

С одной стороны я испытывала невероятное, просто-таки нечеловеческое облегчение оттого, что избавилась от опасного трофея. С другой – чем дальше, тем острее я ощущала его отсутствие, и одновременно – жгучее желание вернуть документ, который я уже мысленно считала своим. Вдобавок к этому меня снедало совершенно невыносимое любопытство и в то же время – тревога и страх. Последнее подействовало на меня отрезвляюще, как ледяной душ. Каждой клеточкой я почувствовала притаившуюся опасность – хищным зверем она пряталась в густой тени, угрожающе посверкивая глазами, рыча и скаля клыки.

Как то чудовище, что мне привиделось на палубе в самом начале круиза.

Гремела музыка, по стенам кружили разноцветные пятна, но теперь эти атрибуты веселья и радости вызывали лишь раздражение. После короткого разговора с красноволосым незнакомцем мне было не до веселья. Вопросы, оставшиеся без ответа, роились вокруг назойливыми мухами, а в условиях нехватки данных моё богатое воображение услужливо сочиняло и подкидывало свои собственные версии: от происков коварных спецслужб до откровенной мистики.

Время шло, Мик не возвращался. Я терпеливо ждала, как положено хорошему другу и воспитанному человеку, но Мик так и не объявился.

Прошло полчаса, час. Кажется, за соседними столиками были какие-то люди, а кто-то даже пел – как и положено в караоке, неискренне и фальшиво, совсем не так, как Мик.

Была уже глубокая ночь, когда ко мне подошёл официант и вежливо проинформировал, что они закрываются. А Мик как сквозь землю провалился.

Значит, не стал возвращаться. Обиделся. Или решил продемонстрировать, что обиделся.

Что ж, это его дело.

Помедлив, я всё же решила пройтись по палубе – честно признаться, больше для очистки совести. Но ни в одном из круглосуточных ресторанов, ни в пустых магазинах, призывно сверкавших витринами, ни в лобби Мик не обнаружился. Гретхен и её кавалера тоже нигде не было – похоже, они уже отправились спать. Мне ничего не оставалось, как последовать их примеру.

Мне снилась всякая ерунда. События последнего вечера вкупе с частично переваренными памятью впечатлениями от поездки и обрывками недодуманных мыслей вылились в калейдоскоп пёстрых, сумбурных, разрозненных картинок.

Нелепые сюрреалистичные образы сменяли друг друга, как цирковые номера диковинной феерии, бередя и без того растревоженную душу. Вдобавок ко всему поднялся ветер, отчего паром ощутимо раскачивало. Периодически я выныривала из сонного забытья, всякий раз наблюдая однообразную картину: тьма каюты, тусклый огонёк дежурной лампы и сильная качка.

Разбудил меня нетерпеливый стук в дверь. Гретхен.

– Мик у тебя? – спросила она вместо приветствия.

– Что?! – зевнула я, спросонья плохо соображая, что происходит.

Гретхен придирчиво оглядела каюту, словно думая, что я прячу её брата под кроватью или в шкафу. Или, боже упаси, под одеялом.

– Его нигде нет, – пожаловалась она недовольным тоном. – И телефон недоступен.

Просыпаться было тяжело: вязкое полузабытье отступало мучительно медленно, сознание будто не желало возвращаться в тело, хотя яркий солнечный свет, лившийся из окна, яснее всяких слов указывал на позднее утро. Качки уже не было: значит, паром стоит у причала.

Не помню, чтобы будильник звонил. Я его не услышала, что ли?

В каюте Мика тоже не оказалось.

– Может, он не стал нас дожидаться и ушёл? – предположил Элвин, озадаченно почесывая затылок. – Мы ведь уже целый час стоим.

– С чего бы это вдруг? – вскинулась Гретхен. Перевела взгляд на меня, с подозрением прищурилась. – Что вчера было? Вы поссорились?

– Нет, – я энергично замотала головой. – Мы сидели, общались... Потом Мик сказал, что ему нужно выйти. Ушёл – и с концами. Я его ждала, пока караоке-клуб не закрылся. Потом ещё по палубе ходила, искала.

О коротком разговоре с красноволосым я благоразумно упоминать не стала.

– Странно, – Гретхен задумалась. – Раньше за ним такого не водилось.

Теперь уже и я забеспокоилась: настроение подруги невольно передалось мне, поселив в душе смутную тревогу. Я набрала номер Мика, но услышала лишь холодный голос автоответчика.

– Так что будем делать? – вмешался Элвин.

– Идём, – Гретхен решительно закинула сумку на плечо. – Ничего, дома я ему устрою...

"Устроить", однако, ей ничего не удалось: когда мы сели в автобус, у меня в кармане коротко тренькнуло.

Я вытащила телефон и похолодела.

– Смотрите.

Сообщение состояло из одного слова: "Помогите".

Элвин с Гретхен быстро переглянулись. Элвин засмеялся было, но почти сразу же резко оборвал смех.

– Хочешь сказать, это не розыгрыш? – с сомнением протянул он.

– Подобные розыгрыши не в его стиле, – встревоженно пробормотала Гретхен.

И оба синхронно уставились на меня – так, словно именно я была виновна в произошедшем.

– Что? – я первой не выдержала игру в гляделки. – Ну?

– Мик собирался предложить тебе встречаться, – севшим голосом просипела Гретхен. – Хотел подарить кольцо.

Признаться, я подозревала нечто подобное.

– Он ничего мне не говорил... – пробормотала я чистую правду.

– Недоступен, – со злостью процедил Элвин, отшвыривая свой собственный телефон.

– Как же тогда прошло сообщение?..

В ответ на вопрос Гретхен Элвин лишь пожал плечами. Понимание очевидного повисло в воздухе незримым пыльным облаком: надо идти в полицию.

Нет, не идти – бежать.

– Родители меня убьют, – простонала Гретхен.

Элвин, не говоря ни слова, молча сжал её руку.

– Боже, во что он умудрился вляпаться? – Гретхен стиснула зубы, изо всех сил стараясь держать себя в руках – но я видела, что она на грани.

Мы вышли из автобуса под хмурое пасмурное небо. Кругом сновали прохожие, то и дело задевая нас локтями. Гретхен звонила родителям, Элвин – в полицию.

Общаться с доблестными служителями порядка не очень хотелось, но к их чести, мурыжили нас недолго: внимательно выслушали, тщательно зафиксировали все факты, заверили, что "в случае какой-либо свежей информации обязательно нас уведомят" и взяли обещание "незамедлительно сообщить", если Микаэль вдруг объявится сам.

Мы почти уже закончили, когда подъехали родители Гретхен и Мика – взъерошенные, растерянные, ничего не понимающие, – и пришлось рассказывать всё сначала.

Нас в очередной раз заверили, что "делается всё необходимое", а затем деликатно осведомились, не нужна ли кому-либо из нас психологическая помощь. Господин Ранстен выглядел так, будто всё происходящее – абсурдный сон, и он вот-вот проснётся, его жена держалась на удивление стойко, хотя было видно, что она шокирована не меньше. Впрочем, от предложенной помощи они дружно отказались, ограничившись валерьянкой и крепким чёрным кофе.

Разумеется, у Ранстенов и в мыслях не было обвинять меня в таинственном исчезновении их сына – но я всё равно испытывала сильную неловкость, словно в случившемся действительно присутствовала толика моей вины. Поэтому, когда меня пригласили заглянуть в гости, я не нашла в себе сил отказаться.

Ссутулившись в слишком мягком кресле, я пила обжигающе горячий чай с брусничным вареньем и сбивчиво бормотала слова утешения, остро чувствуя себя лишней. Рядом с Гретхен сидел Элвин, не выпуская из своих ладоней её руки. Обычно шумный и жизнерадостный, сейчас он был непривычно тихим, будто контуженным, и это вносило дополнительный диссонанс в общую атмосферу, и без того напряжённую до предела. Я то и дело подумывала сбежать – но всякий раз ловила на себе потерянный взгляд подруги и не находила в себе сил уйти. Мы почти не разговаривали, но каждый думал об одном и том же: это не розыгрыш и не шутка. Не мог Мик вот так просто взять и исчезнуть. Случается, конечно, что люди, особенно в юности, сходят с ума и решают покончить с собой от безответной любви, – но Микаэль определённо был не из их числа. Он, скорее, с упорством Сизифа вновь и вновь стал бы добиваться моего расположения, даже понимая, что у него почти нет шансов.

Значит, что-то произошло. И это "что-то" явно выходило за рамки банального "поехал к друзьям, а телефон потерял" или "сбила машина, загремел в больницу, лежу без сознания".

Что-то произошло... Что?

Некстати вспомнился и чудовищный зверь, померещившийся мне на пароме, и короткая встреча с эпатажным красноволосым незнакомцем. Может ли он иметь отношение к исчезновению Микаэля? Весьма сомнительно. Насколько я поняла, его единственной целью было забрать назад свой документ – и цели этой он успешно достиг.

Я кивала невпопад, жевала что-то вроде имбирного печенья, почти не чувствуя вкуса, и, как и Гретхен, сверлила взглядом телефон в отчаянной надежде, что Мик выйдет на связь. Кто-то кому-то звонил, что-то рассказывал, доказывал, объяснял, спорил. Всё вокруг будто застопорилось, забуксовало, застыло в каком-то почти мистическом стазисе. Понимание, что от нас мало что зависит, незримыми силовыми полями пролегло между нами, сближая и отталкивая одновременно. А неизвестность только усиливала напряжение.

В конце концов, воспользовавшись моментом, я промямлила что-то про кота, злоупотребление гостеприимством и ушла – точнее, попросту сбежала.

Настроение было хуже некуда. М-да, не так, совсем не так я представляла себе возвращение из круиза...

Почему-то очень не хотелось идти домой. И я намеренно оттягивала этот момент. Не стала лезть в трамвай, а прошлась пешком, причём кружной дорогой. Заглянула в продуктовый магазинчик. Словом, к дому я подходила после заката.

И здесь меня подкарауливала ещё одна неожиданность.

Дверь квартиры была приоткрыта, а из прихожей на лестничную площадку падал красноватый свет.

Глава четвёртая. Контракт и сущности

Наверное, чересчур комфортная жизнь – не всегда безусловное благо. Ощущение полной безопасности снижает критичность, расслабляет, усыпляет бдительность, а самое главное – неотвратимо вызывает привыкание. А потом, стоит только грянуть "грому среди ясного неба", ты не можешь мгновенно мобилизовать внутренние ресурсы и встретить грозу, что называется, во всеоружии.

Каюсь, я привыкла чувствовать себя в безопасности. И приоткрытая дверь в собственную квартиру вызвала у меня не панический страх, а недоумение, досаду, максимум – лёгкое беспокойство. Возможно, забегал отец, и второпях не захлопнул дверь как следует, а потом её распахнуло сквозняком. Возможно, то был нерадивый сотрудник службы клининга. Мама сейчас далеко. А больше ключей ни у кого и нет.

Версия про взломщиков, бандитов и прочих злоумышленников мне даже не пришла в голову – ну какие бандиты осмелятся сунуться в строго охраняемый, напичканный камерами дом в одном из самых безопасных районов города? Чушь собачья.

И всё-таки я замедлила шаг и затаила дыхание, чтобы, предварительно аккуратно заглянув в дверь, зайти внутрь, на цыпочках пересечь прихожую и внимательно оглядеться.

Ингиферон появился так внезапно, что я невольно вздрогнула. Кинулся мне под ноги, остервенело размахивая хвостом, и, выпустив когти, прыгнул прямо на меня, словно... словно пытался удержать меня, не дать пройти.

– Инги... – я отпрянула. – Что с тобой?..

И одновременно с этим я услышала голос, идущий из глубины дальней комнаты.

– Ну наконец-то. Я уж, признаться, заждался.

Ингиферон распушился, увеличившись в размерах, и заворчал – угрожающе, гневно, с бессильной яростью глядя в полумрак коридора.

– Что же ты застыла? – смутно знакомый голос будто насмехался. – Входи, раз уж пришла.

Признаюсь честно, первым (и, видимо, правильным) желанием было убежать из квартиры, сверкая пятками, а потом вызвать охрану – но Ингиферон не оставил мне выбора: выгнул хвост дугой и, не переставая рычать, решительно ринулся в комнату. Мне пришлось последовать за ним – ретироваться, бросив питомца на произвол судьбы, мне не позволяла совесть.

За секунду до того, как распахнуть дверь, я уже знала, кого увижу. Не понимала только, на кой я ему сдалась.

Он сидел на диване: нога на ногу, руки – раскинуты в стороны. Да, тот самый красноволосый незнакомец с парома. И, судя по сурово сдвинутым бровям, ледяному, острому как бритва взгляду и сжатым кулакам он с трудом сдерживал гнев.

– Вздумала обвести меня вокруг пальца, девчонка? – выплюнул он с презрительной гримасой. – Меня?!

Я вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой. А если этот тип вооружён? Впрочем, даже если и нет, вряд ли я смогу справиться с ним в одиночку.

Ингиферон воинственно рыкнул.

Ну, не совсем в одиночку. Но всё-таки.

– Не понимаю, о чём вы, – пробормотала я растерянно, покосившись на Инги. Кот встал аккурат между мной и незваным гостем, не переставая утробно рычать и скалить зубы.

– Надеешься на помощь своего фамильяра? – красноволосый скривился. – Зря. Я в своём праве.

"Фамильяра?" О чём это он?

– Что вам от меня нужно? – против воли голос предательски дрогнул. Я невольно отступила на шаг назад. Мало ли что у него на уме.

– Ты обманула меня, – красноволосый изобличительно тыкнул в меня длинным указательным пальцем, а затем вынул из-за пазухи пресловутое удостоверение и для наглядности помахал им у меня перед носом. На его лице было написано злое торжество. – Ты сделала вид, что возвращаешь мне артефакт, а на самом деле присвоила его себе. Кто тебя надоумил? Он?! – кивок на кота, который не преминул оскалиться и грозно зашипеть.

Я ожидала чего угодно, но не этого. Кроме того, у меня возникло нехорошее подозрение, что у моего нежданного визитёра не всё в порядке с головой.

А значит, с ним нужно быть вдвойне осторожнее.

– Я же вернула вам вашу вещь, – стараясь говорить как можно спокойнее, ответила я. – Что-то не так?

– Издеваешься? – красноволосый задохнулся от возмущения. – "Вернула", говоришь? – он развернул корочку и продемонстрировал мне её содержимое. – Твоё имя. Твоя физиономия. И когда только ты успела?.. – его голос сорвался.

На всякий случай я сделала виноватое выражение лица. Похоже, не стоило всё-таки рисовать в чужом документе... Но ведь тогда я считала его своим! И уж точно не ожидала, что какой-то весьма подозрительный красноволосый тип в один прекрасный день заявится за моей находкой.

И тем не менее, я всё ещё не понимала, что он от меня хочет. Очевидно, что документ безнадёжно испорчен в результате моего чрезмерно инициативного "творчества" – однако красноволосый явно чего-то добивается... Чего? Компенсации? Извинений?

Должно быть, вся гамма чувств, включая полнейшее непонимание ситуации, отразилась на моем лице, потому что красноволосый шумно вздохнул, страдальчески закатил глаза и, наконец, сжалился.

– Ты просто отдала мне артефакт, но не отказалась от права на него, – он, наконец, снизошёл до объяснений. – Идент по-прежнему считает тебя своей хозяйкой. Для меня он бесполезен.

Вот оно как, оказывается. Да, сама я не додумалась бы до такого.

– И что теперь делать? – я понимала, что это прозвучит глупо, но ничего иного мне не пришло в голову.

– Ты должна сказать: "Я отказываюсь от права на это", – красноволосый сунул мне документ. – Без запинки, уверенно, искренне. Тогда – и только тогда права на идент вернутся ко мне.