
Полная версия:
Сломленная. Эхо прошлого
– Тогда, возможно, стоит сообщить вашим замечательным специалистам, что женщина, которую собираются принудить к беременности, имеет некоторые основания нервничать, – ответила Эва, с трудом удерживая голос от дрожи. – Или это тоже считается недопустимым отклонением?
Кейден протянул руку к её запястью, но она резко отдёрнула ладонь, прежде чем он успел прикоснуться.
На мгновение он застыл, и Эва увидела, как его взгляд скользнул по её лицу, остановился на губах и почти сразу вернулся к глазам. Движение было настолько коротким, что в другой ситуации она едва ли придала бы ему значение, однако сейчас оно вызвало неожиданное ощущение опасности, отличавшееся от привычного страха перед его властью.
Ей показалось, что под неподвижной маской инквизитора на мгновение проявился мужчина, который смотрел на неё не как на объект медицинской программы.
Но это не принесло облегчения.
Напротив, мысль о том, что Кейден может испытывать к ней физическое влечение, показалась ещё более унизительной, поскольку превращала происходящее из безличного исполнения приказа в нечто, от чего она не сумеет защититься даже собственной ненавистью.
– Не прикасайся ко мне, – сказала Эва. Кейден медленно опустил руку.
– Тогда следи за дыханием самостоятельно.
Она закрыла глаза, пытаясь выполнить его требование, но чем сильнее старалась успокоиться, тем отчётливее чувствовала сердцебиение. Шейный имплант нагрелся, предупреждая о приближении болевого порога, и Эва вцепилась пальцами в край собственной одежды, потому что меньше всего хотела, чтобы Кейден увидел, насколько близка она к панике.
Он отошёл к терминалу и что-то изменил в настройках, после чего неприятное тепло у основания шеи постепенно ослабло.
– Что ты сделал? – спросила она, не скрывая подозрения.
– Изменил допустимый диапазон показателей на время процедуры. Твоё состояние не должно приводить к автоматическому наказанию, если нет прямого нарушения режима.
– Как удобно, что ты можешь решать, когда мне позволено бояться.
Кейден не ответил, и Эва не стала продолжать, поскольку неожиданно поняла, что больше не хочет тратить силы на попытки вызвать у него хоть какую-нибудь реакцию. Он мог обладать собственными страхами, сомнениями и желаниями, но ни одно из них не имело значения, пока он оставался человеком, которому достаточно было произнести несколько слов, чтобы её тело превратилось в собственность государства.
Она посмотрела на широкую кровать, застеленную тёмным бельём, и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. – Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, Кейден, – произнесла она, заставляя себя встретиться с ним взглядом. – Если после сегодняшнего дня у меня останется хоть что-нибудь, что принадлежит только мне, это будет память о том, что я не соглашалась. Неважно, сколько документов вы подпишете и какие показатели внесёте в свои отчёты. Ты можешь заставить меня подчиниться, но не сможешь заставить считать происходящее нормальным.
Он долго смотрел на неё, и Эве показалось, что сейчас последует очередное напоминание о правилах, однако Кейден лишь снял перчатки, аккуратно положил их на край стола и ответил: – Я не требую, чтобы ты считала это нормальным. Она не успела понять, почему именно эти слова вызвали у неё такую сильную боль. Возможно, потому, что впервые за весь вечер он не попытался убедить её в справедливости установленного порядка. А возможно, потому, что признание чудовищности происходящего из уст человека, который всё равно собирался выполнить приказ, оказалось страшнее любой лжи.
Кейден подошёл к ней и, не спрашивая разрешения, взял её за запястье – на этот раз Эва не отдёрнула руку, потому что поняла: сопротивление лишь затянет неизбежное. Его пальцы были тёплыми, почти горячими по сравнению с её собственной ледяной кожей, и от этого прикосновения по всему телу прошла дрожь, которую она не сумела скрыть.
– Ложись на кровать, – сказал он, и голос его звучал ровно, без приказа, но и без просьбы.
Эва посмотрела на него, потом на кровать, и на мгновение ей показалось, что она не сможет сделать ни шагу. Но ноги уже несли её вперёд, словно тело решило подчиниться раньше, чем разум успел осознать происходящее. Она села на край, чувствуя, как прохладная ткань покрывала касается кожи под тонкой одеждой, и медленно легла, уставившись в потолок.
Кейден подошёл к ней, и она услышала тихий звук расстёгиваемой молнии, шелест ткани, падающей на пол. Она не повернула головы. Не хотела видеть. Вместо этого принялась считать едва заметные соединения между панелями потолка – одно, два, три, – пытаясь сосредоточиться на ровных линиях, потому что, если позволить себе думать о происходящем, она не выдержит.
Кровать прогнулась под его весом.
Эва почувствовала, как его рука легла на её бедро, и всё тело непроизвольно напряглось. Кейден не торопился. Его ладонь медленно скользнула вверх, к краю одежды, и на мгновение задержалась там, словно он ждал чего-то – может быть, её согласия, которого она не собиралась давать, или её сопротивления, которого она не могла себе позволить.
– Расслабься, – произнёс он тихо. – Если ты будешь напряжена, это причинит боль. – Не говори со мной так, – ответила она, не отрывая взгляда от потолка. – Не притворяйся, что тебе не всё равно. Он ничего не сказал. Его пальцы скользнули под ткань, и Эва почувствовала, как одежда медленно сползает с её плеч, обнажая кожу. Прохладный воздух коснулся груди, живота, бёдер, и она закрыла глаза, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Она лежала перед ним совершенно обнажённая, беззащитная, и это ощущение было почти невыносимым.
Кейден наклонился над ней, и она почувствовала тепло его тела, запах – что-то древесное, с лёгкой горчинкой, – и это было неожиданно интимно, слишком по-человечески для того, что должно было произойти. Его рука легла ей на живот, потом скользнула ниже, и Эва вздрогнула, когда его пальцы коснулись чувствительной кожи между бёдер.
– Ты дрожишь, – заметил он.
– Это не имеет значения.
– Имеет.
Она не поняла, что он хотел этим сказать, и не стала спрашивать. Его пальцы двигались медленно, осторожно, словно он пытался подготовить её тело к тому, что должно было последовать, и от этой методичной настойчивости Эве хотелось одновременно оттолкнуть его и разрыдаться. Она чувствовала, как её собственное тело предаёт её – мышцы непроизвольно расслабляются под его прикосновениями, дыхание становится глубже, и от этого унижение становилось ещё острее.
Она снова принялась считать панели на потолке. Одно, два, три, четыре. Пятое соединение было неровным, с крошечной трещиной, и она уставилась на неё, цепляясь за эту трещину, как за спасительную соломинку.
Когда Кейден наконец придвинулся ближе, она почувствовала, как что-то твёрдое коснулось её бедра, и всё её существо сжалось в ожидании боли. Он вошёл медленно, почти осторожно, но Эва всё равно вскрикнула – коротко, приглушённо, – и вцепилась пальцами в покрывало.
– Тише, – прошептал он, и его голос звучал напряжённо, словно ему тоже стоило усилий сохранять контроль. – Дыши.
Она попыталась. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Но тело отказывалось слушаться, мышцы сжимались вокруг него, и от этого ощущение становилось ещё более острым, почти невыносимым. Кейден замер, давая ей время привыкнуть, и Эва ненавидела его за это ожидание, за то, что он заставлял её чувствовать каждое мгновение происходящего.
– Продолжай, – сказала она сквозь зубы. – Не надо делать вид, что тебе важно, насколько мне больно. Он не ответил. Его рука легла ей на бедро, придерживая, и он начал двигаться – медленно, размеренно, словно отмеряя каждое движение. Эва закрыла глаза и снова принялась считать, но сбилась уже на втором соединении, потому что каждое его движение отзывалось во всём теле, и от этого счёт терял смысл.
Она слышала его дыхание – тяжёлое, сбивающееся, – и от этого звука ей хотелось одновременно оттолкнуть его и притянуть ближе. Это было неправильно, чудовищно неправильно, но её тело, казалось, жило собственной жизнью, отзываясь на него вопреки всем протестам разума. Когда его движения стали быстрее, глубже, она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, тяжёлое, и с ужасом поняла, что это не боль. – Нет, – прошептала она, не открывая глаз. – Нет, пожалуйста, нет.
Кейден не остановился. Его пальцы впились в её бедро, дыхание стало прерывистым, и Эва почувствовала, как его тело напряглось, как последний толчок прижал её к кровати. Она почувствовала, как что-то горячее разливается внутри, и от этого ощущения к горлу подступила тошнота.
Она отвернулась, уставившись в стену, и только тогда поняла, что по её щекам текут слёзы. Она не плакала навзрыд, не пыталась привлечь внимание и не ждала утешения. Слёзы просто стекали по вискам, впитывались в волосы и исчезали на подушке, а Эва продолжала смотреть в сторону, потому что боялась пошевелиться и обнаружить, что всё случившееся действительно произошло.
Кейден медленно вышел из неё и отстранился. Несколько секунд он сидел неподвижно, и Эва слышала, как выравнивается его дыхание. Потом он поднялся, и она услышала шорох одежды, тихий звук застёгиваемой молнии. Она осталась лежать, не двигаясь, чувствуя, как что-то тёплое и липкое стекает по внутренней стороне бедра.
Кейден подошёл к терминалу, где несколько секунд изучал поступающие данные. Эва слышала негромкие звуковые сигналы, однако не могла заставить себя повернуть голову, чтобы посмотреть, что именно он делает.
– Медицинский контроль, завершение первичного этапа, – произнёс он обычным деловым голосом. – Зафиксируйте время и перенесите последующее обследование на утренний цикл.
– Принято, главный инквизитор. Необходимо провести немедленную оценку состояния объекта. – Я сказал, утром. В динамике возникла короткая пауза.
– Согласно протоколу, после первого контакта требуется осмотр в течение тридцати минут.
– Протокол допускает отсрочку по распоряжению ответственного инквизитора. Осмотр проведут утром, а до этого момента доступ персонала в помещение будет закрыт.
Эва услышала подтверждение, затем тихий сигнал завершения связи.
Ей хотелось спросить, почему он решил оставить её в покое, но она боялась, что ответ снова окажется связан с эффективностью программы, и потому предпочла промолчать.
Кейден подошёл к кровати.
– Эва, тебе нужно выпить воды. После такого уровня стресса обезвоживание только усилит головную боль.
Она не пошевелилась.
– Я знаю, что ты меня слышишь, – продолжил он спустя некоторое время. – Если тебе трудно подняться, я могу поставить стакан ближе, но пить всё равно придётся.
Эва медленно повернула голову и посмотрела на него.
– Уходи.
Он замер.
– Тебе понадобится помощь, если начнётся реакция на имплант.
– Я не хочу, чтобы ты находился рядом, – сказала она, и собственный голос показался ей настолько тихим, что пришлось повторить громче. – Не хочу слышать, как ты разговариваешь, не хочу смотреть на тебя и не хочу, чтобы ты объяснял мне, что нужно моему организму. Ты уже сделал всё, что считал необходимым, поэтому оставь меня хотя бы сейчас. Кейден несколько секунд смотрел на неё, после чего поставил стакан на прикроватный столик.
– Медицинский канал останется активным. Если показатели выйдут за пределы нормы, персонал вмешается независимо от твоего желания.
Эва отвернулась к стене.
Она услышала, как он направился к двери, и уже решила, что разговор закончен, когда Кейден остановился.
– Я не стану требовать, чтобы ты забыла сегодняшний вечер.
Она медленно закрыла глаза.
– У меня и без того почти ничего не осталось в памяти, Кейден. Не беспокойся, это я запомню.
Дверь открылась и бесшумно закрылась.
Только после этого Эва позволила себе согнуться, подтянув колени к груди, и прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить звук, который вырвался из горла вопреки всем попыткам сдержаться.
Что же до Кейдена...
Кейден остановился за закрывшейся дверью, но почему-то не спешил уходить, продолжая смотреть на неподвижную панель так, словно ожидал, что она снова откроется и позволит ему исправить нечто, чему он даже не решался дать название. За годы службы ему приходилось принимать решения, после которых люди умоляли о пощаде, проклинали его и умирали, однако ни один из этих голосов не преследовал его так настойчиво, как тихое обещание Эвы никогда не забывать сегодняшний вечер.
Он медленно сжал пальцы, подавляя совершенно бессмысленное желание вернуться к ней, и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что готов был бы вынести любую её ненависть, лишь бы однажды она посмотрела на него иначе.
Глава 8.
Утром её разбудили не световые панели, а чужие голоса.
Эва лежала на боку, укрывшись одеялом почти до подбородка, когда дверь открылась и в комнату вошли две женщины в медицинской форме. Одна была высокой, с гладко зачёсанными тёмными волосами и узким лицом, на котором не отражалось ничего, кроме профессиональной сосредоточенности; другая выглядела значительно старше, носила очки с тонкой металлической оправой и двигалась с осторожностью человека, привыкшего работать среди хрупкого оборудования.
– Объект семь-четыре-девять, просыпайся, – произнесла первая, останавливаясь возле кровати. – Нам необходимо провести контрольный осмотр и взять образцы для лабораторного исследования. После этого тебе предоставят питание и разрешат вернуться к обычному режиму содержания.
Эва открыла глаза, но не ответила.
Слова «обычный режим» прозвучали настолько нелепо, что на мгновение ей захотелось рассмеяться. Ещё вчера она была женщиной, которой пытались объяснить назначение программы, а теперь её тело уже стало частью этой программы, и окружающие вели себя так, словно ничего существенного не произошло.
Старшая медработница подошла ближе, взглянула на показания браслета и негромко обратилась к коллеге:
– Давление ниже вчерашнего, пульс нестабилен. Ты уверена, что приказ предусматривает полный осмотр без предварительной психологической оценки?
– Приказ предусматривает сбор материала и проверку физиологических последствий, – ответила молодая женщина. – Всё остальное находится в компетенции отдела адаптации.
– Отдел адаптации не работает с такими состояниями, Лиан. Они фиксируют поведенческие реакции и назначают коррекцию, а не оказывают помощь.
Эва впервые внимательно посмотрела на старшую женщину.
Та заметила её взгляд и, помедлив, слегка наклонилась.
– Меня зовут Марен. Я проведу обследование, но сначала хочу убедиться, что ты понимаешь, где находишься и что сейчас происходит. Можешь не отвечать на вопросы, касающиеся вчерашнего вечера, если тебе тяжело об этом говорить.
Лиан недовольно поджала губы.
– Марен, нам не поручали проводить беседы с объектом.
– Мне поручили оценить её состояние, а для этого необходимо установить контакт, – спокойно возразила Марен. – Если ты считаешь, что человек способен пройти медицинское обследование, находясь в состоянии выраженного психологического шока, можешь оформить соответствующее заключение на своё имя. Я, со своей стороны, не собираюсь подделывать показатели ради соблюдения графика.
Молодая женщина промолчала, хотя выражение её лица ясно показывало, что подобное поведение коллеги ей не нравится.
Эва наблюдала за ними, пытаясь понять, действительно ли между сотрудниками Синдиката возможны разногласия или всё происходящее представляет собой очередной способ заставить её довериться одному из представителей системы.
Марен села на край стула, стоявшего возле кровати, и некоторое время ничего не говорила, позволяя Эве привыкнуть к её присутствию.
– Я понимаю, что сейчас ты не склонна доверять никому из нас, – наконец произнесла она. – И не собираюсь убеждать тебя в обратном, потому что для доверия нужны основания, которых у тебя пока нет. Но я могу объяснять каждое действие до того, как его выполню, и не стану скрывать результаты обследования, если у меня будет право их сообщить.
– А если права не будет? – спросила Эва.
Марен встретилась с ней взглядом.
– Тогда я скажу тебе, что не имею права отвечать, вместо того чтобы придумывать удобную ложь.
Эва почувствовала, как в груди болезненно сжалось что-то, отдалённо напоминавшее благодарность, и тут же разозлилась на себя за эту реакцию. Ей не хотелось радоваться элементарной человеческой порядочности так, словно она получила редкую привилегию, однако после нескольких дней, проведённых среди людей, разговаривавших с ней исключительно приказами, даже подобное обещание казалось почти невероятным.
– Почему вы здесь работаете? – неожиданно спросила она.
Марен не отвела взгляда.
– Потому что у меня есть квалификация, которая позволяет уменьшать последствия чужих решений. Это не тот ответ, который оправдывает моё присутствие здесь, но другого у меня нет.
– Вы ведь понимаете, что происходит с женщинами, которых называют инкубаторами?
– Понимаю достаточно, чтобы не пытаться убедить тебя, будто происходящее можно считать добровольным участием в медицинской программе.
Лиан резко повернулась к ней.
– Ты переходишь границы допустимого обсуждения.
– Тогда можешь указать в отчёте, что я назвала вещи своими именами, – ответила Марен, даже не повысив голоса. – А теперь принеси воду и проверь, готова ли лаборатория принять образцы.
Когда Лиан вышла, Эва продолжала смотреть на старшую женщину, чувствуя, что впервые с момента пробуждения столкнулась с человеком, который не пытается убедить её в естественности происходящего.
– Вы не боитесь, что она на вас донесёт? – спросила она.
Марен устало улыбнулась, и эта улыбка была настолько человеческой, что Эве внезапно захотелось расплакаться.
– Боюсь. Но страх не всегда является достаточной причиной, чтобы молчать.
Осмотр оказался коротким, хотя Эве он показался бесконечным. Марен действительно предупреждала о каждом действии, не задавала ненужных вопросов и несколько раз останавливала процедуру, когда замечала, что Эва начинает дрожать. Лиан вернулась с оборудованием и в дальнейшем почти не разговаривала, ограничиваясь регистрацией показателей и передачей инструментов.
После обследования Марен помогла Эве сесть и протянула стакан воды.
– Сегодня тебе необходимо отдыхать, – сказала она. – Физических осложнений, требующих немедленного вмешательства, я не обнаружила, но это не означает, что твоё состояние можно считать удовлетворительным. Я внесу рекомендацию о временном ограничении нагрузок и повторной психологической оценке.
– А если Кейден решит иначе?
Марен медленно сняла перчатки.
– Тогда решение будет принято вопреки моей рекомендации, и я зафиксирую это в медицинской карте.
– И что это изменит?
– Возможно, ничего. Но иногда единственное, что мы можем сделать, – оставить документальное подтверждение того, что последствия были предсказуемы.
Эва опустила взгляд на собственные руки.
– Значит, вы тоже ничего не можете изменить.
Марен долго молчала, прежде чем ответить:
– Я могу изменить то, как с тобой обращаются в течение ближайших десяти минут. И пока это всё, что у меня есть.
Эва не знала, что сказать, поскольку впервые услышала признание бессилия от человека, который не пытался превратить его в оправдание собственной жестокости.
Когда женщины ушли, она осталась сидеть на кровати, держа стакан обеими руками, хотя вода давно перестала быть холодной. Ей хотелось верить, что Марен действительно отличается от остальных сотрудников, но опыт последних дней научил её опасаться любой надежды, поскольку именно надежда делала последующее разочарование особенно болезненным.
На стенном экране появилась новая строка.
ПРОГРАММА «ЭХО». ПЕРВИЧНЫЙ ЭТАП ЗАВЕРШЁН. ОЖИДАНИЕ РЕЗУЛЬТАТОВ.
Эва прочитала сообщение несколько раз.
Система уже превратила случившееся в отчёт.
Её страх, унижение, сопротивление и слёзы исчезли за тремя словами, которые можно было внести в любую таблицу.
Она подняла стакан, сделала небольшой глоток и внезапно поняла, что больше не хочет видеть собственное отражение. Не потому, что считала себя виноватой, а потому, что боялась встретиться взглядом с женщиной, которой не сумела помочь.
В это же время в административном крыле комплекса начиналось закрытое заседание комиссии по генетической стабильности.
Эва ничего не знала о нём, хотя именно от решений людей, собравшихся за длинным овальным столом, зависело, как скоро её снова вызовут на обследование и какие требования предъявят к её организму. На стенах зала располагались экраны с генетическими схемами, статистикой рождаемости и диаграммами выживаемости детей, появившихся в результате предыдущих этапов программы.
Кейден стоял возле дальнего окна, за которым виднелись серые здания административного сектора, и просматривал отчёт на персональном терминале.
– Результаты первичного этапа по линии семь-четыре-девять поступили с задержкой, – сообщил мужчина в светло-сером костюме, сидевший во главе стола. – Насколько мне известно, медицинский персонал был готов провести обследование ещё ночью, однако соответствующее распоряжение отменили.
Кейден поднял глаза.
– Осмотр перенесли по моему решению. Уровень стресса объекта превышал рекомендуемые показатели, и немедленное вмешательство могло ухудшить состояние репродуктивной системы.
– Нас интересует не комфорт участницы программы, а достоверность результатов, – заметил другой член комиссии, пожилой мужчина с искусственным левым глазом. – Любые отклонения от протокола должны быть согласованы заранее, особенно когда речь идёт о столь редком генетическом материале.
– Если комиссия желает получить достоверные результаты, ей следует учитывать медицинские ограничения, а не требовать выполнения процедур исключительно ради соблюдения расписания, – ответил Кейден. – Я не намерен ставить под угрозу пригодность объекта из-за административной нетерпеливости.
Председатель комиссии медленно откинулся на спинку кресла.
– Твоя позиция понятна, главный инквизитор. Однако мы хотели бы напомнить, что семь-четыре-девять представляет собой не просто очередную репродуктивную единицу. Её нейронная сеть сохранила признаки активности, которые ранее наблюдались только у носителей экспериментальных имплантов первого поколения.
Кейден не изменился в лице.
– Это отражено в первоначальном заключении.
– Да, но новые данные позволяют предположить, что разрушение импланта не привело к полной утрате соответствующих функций. Некоторые реакции её нервной системы демонстрируют необычную устойчивость к внешнему воздействию, и это представляет для программы значительно больший интерес, чем мы предполагали.
Мужчина с искусственным глазом вывел на центральный экран изображение нейронной активности.
– Посмотри на этот участок. Во время вчерашнего эмоционального пика мы зафиксировали кратковременную синхронизацию нескольких областей, которые у обычного человека не должны демонстрировать подобную согласованность. Система классифицировала её как техническую погрешность, однако повторная проверка показала, что оборудование работало исправно.
Кейден подошёл ближе.
– И что вы предлагаете?
– Дополнительное исследование, – ответил председатель. – Нам необходимо установить, является ли эта реакция следствием повреждения импланта или свидетельствует о сохранении неизвестного механизма, который может передаваться по наследству.
– Для этого потребуется нейронная стимуляция, – заметил Кейден.
– Разумеется. Причём значительно более интенсивная, чем при стандартной диагностике.
В зале воцарилась короткая тишина.
Кейден посмотрел на изображение, затем медленно закрыл отчёт.
– Объект находится в стадии восстановления после первичного этапа. Проведение агрессивной стимуляции сейчас создаст неоправданный риск для программы.
Председатель комиссии внимательно изучал его лицо.

