Читать книгу Сломленная. Эхо прошлого (Donna Darsi) онлайн бесплатно на Bookz
Сломленная. Эхо прошлого
Сломленная. Эхо прошлого
Оценить:

5

Полная версия:

Сломленная. Эхо прошлого

Donna Darsi

Сломленная. Эхо прошлого

ПРОЛОГ

Ночь над Новым Вавилоном никогда не была по-настоящему тёмной.

Огни нижних уровней пробивались сквозь смог мутным оранжевым заревом, а выше, где купол встречался с естественным небом, звёзды всё ещё пытались соперничать с городскими огнями – но проигрывали. Женщина любила эту крышу именно за такое поражение, за то, что здесь, на высоте сорок седьмого этажа заброшенного исследовательского центра, можно было обмануть себя на минуту и поверить, что в мире ещё осталась тьма, которую не залили уличные светильники.

Она сидела на парапете, свесив ноги вниз, и ветер трепал её волосы цвета тёмного мёда. Платье – дешёвое, хлопковое, купленное у перекупщиков на чёрном рынке – липло к телу, и она не обращала на это внимания, потому что смотрела на звёзды, которых почти не было видно, и улыбалась той особенной улыбкой, которая появлялась у неё только здесь, только с ним, только когда они вдвоём.

Мужчина стоял на два шага позади, как всегда – на расстоянии, которое позволяло ему видеть всё: её профиль, линию шеи, расслабленные плечи. В его руке была пластиковая бутылка с красным вином, таким дешёвым, что на дне плавали крупинки сахара, и он уже давно не пил, просто держал её, как оружие, которое не решался применить.

– Если ты упадёшь, – сказал он наконец, и голос его звучал тихо, почти невесомо, – я прыгну за тобой. И тогда вся наша конспирация пойдёт прахом, потому что наша кровь перемешается где-то на уровне тринадцатого этажа, и синдикату не придётся даже вскрывать нас, чтобы понять, что мы были вместе.

Женщина не обернулась, но в её голосе зазвучала лёгкая насмешка, которую он научился распознавать с первых недель их знакомства.

– Ты такой романтичный, – произнесла она, и в её тоне слышалась тёплая ирония. – Обычные парни дарят цветы, а ты говоришь о совместном падении с сорок седьмого этажа. Я тронута до глубины души, правда.

Мужчина сделал шаг вперёд, и под его ботинком хрустнул мелкий гравий, оставшийся на крыше с тех пор, как здесь в последний раз была строительная бригада – лет десять назад, не меньше.

– Я серьёзно, – произнёс он, останавливаясь в полуметре от неё, но всё ещё не решаясь коснуться. – Ты слишком близко к краю.

Она наконец повернула голову, и её глаза – зелёные, с золотыми искорками, которые даже в темноте не теряли своей глубины – встретились с его глазами цвета старого льда, такими светлыми, что в сумерках они казались почти белыми.

– Я всегда близко к краю, – ответила женщина, и улыбка её стала мягче, потеряла насмешливость, превратившись в нечто более хрупкое и настоящее. – Из крайности в крайность - моё естественное состояние. Привыкай.

Он не ответил. Вместо этого он подошёл совсем близко, сел на парапет рядом с ней, оставив между их бёдрами расстояние в ладонь, и протянул бутылку. Она взяла, сделала глоток, поморщилась от кислоты и передала обратно.

– У тебя руки дрожат, – заметила женщина, глядя не на его лицо, а на его пальцы, сжимающие горлышко. – Это из-за того, что случилось сегодня утром? Или из-за того, что ты хочешь мне сказать?

Он замер на несколько долгих секунд. Ветер принёс запах озона от дальних генераторов и едва уловимый аромат мятного чая, который всегда был с ним – может быть, из-за таблеток, которые он принимал от бессонницы, а может быть, из-за мыла, купленного пару лет назад и давно ставшего частью его самого, как родимое пятно или старый шрам, который никогда не заживёт до конца.

– И то и другое, – признался мужчина, и его голос дрогнул на последнем слове, но он взял себя в руки, потому что не позволял себе слабости – никогда, кроме как здесь, с ней, на этой крыше, под этими почти невидимыми звёздами. – Сегодня утром я казнил человека. Молодого. Девятнадцать лет. Он воровал еду для своей младшей сестры, и его поймали в четвёртый раз. Четвёртый раз по законам синдиката – смерть. Ты знаешь этот закон не хуже меня.

Женщина не отвела взгляд. Она смотрела на его профиль, на сломанный нос – перелом случился давно, ещё в юности, когда он дрался за кусок хлеба в интернате, – на его сжатые челюсти и на то, как под тонкой кожей на виске пульсировала жилка, выдавая напряжение, которое он так старательно прятал.

– И ты убил его, – сказала она не вопросом, а утверждением, потому что знала, как работают приказы в синдикате, и знала, что он не может их нарушать – не может, если хочет остаться внутри системы и продолжать свою двойную игру.

– Я убил его, – эхом отозвался мужчина, и его голос стал глухим, почти безжизненным, как будто он говорил не с ней, а с пустотой, которая разверзлась перед ним после того, как он нажал на спуск. – Я приставил нейроотключатель к его затылку, посмотрел ему в глаза и нажал кнопку. Он не кричал. Он просто упал. И это было хуже, чем если бы он кричал, потому что тишина всегда тяжелее любого крика. Тишина остаётся с тобой навсегда.

Он замолчал на несколько ударов сердца, и в этой тишине было слышно, как далеко внизу, на нижних уровнях синдиката, гудит транспорт и кто-то смеётся – быть может, пьяный техник, быть может, солдат, вернувшийся с облавы, быть может, тот, кому повезло больше, чем девятнадцатилетнему мальчишке, который хотел всего лишь накормить свою сестру.

– У него еще была девушка, – добавил мужчина, не глядя на женщину, потому что если бы он посмотрел на неё сейчас, он бы не смог продолжать. – Она стояла в первом ряду. Плакала. Я запомнил её лицо, потому что… потому что она была похожа на тебя. Те же глаза, та же линия скул, то же выражение отчаяния, когда человек понимает, что ничего не может изменить.

Теперь женщина замолчала. Она медленно выдохнула, и этот выдох был тяжёлым, полным того, что она не могла сказать вслух – слов, которые застревали в горле, потому что они были слишком большими для этого маленького мира, где каждый день приходилось выбирать между жизнью и смертью, между правдой и ложью, между любовью и долгом. Она взяла его руку – ту, которая сжимала бутылку, – и разжала его пальцы один за другим, а потом переплела свои с его, чувствуя, как его ладонь шершавая от мозолей и старая кровь въелась в кожу так глубоко, что никакое мыло не могло её отмыть.

– Ты не чудовище, – сказала она тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько убеждённости, что он почти поверил. – Ты просто делаешь то, что должен, чтобы выжить. Чтобы мы когда-нибудь победили. Ты не чудовище, слышишь меня? Чудовища не плачут по тем, кого убивают.

Он горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на осколок стекла – острая, режущая, опасная, способная поранить того, кто коснётся её неосторожно.

– Я делаю это не ради победы, – возразил он, и в его голосе зазвучала та глубокая, давно похороненная боль, которую он никому не показывал – только ей, только здесь, в темноте, где никто не мог их увидеть. – Я делаю это, потому что боюсь умереть. И потому что боюсь потерять тебя. Это эгоизм, а не героизм. Запомни это.

Она придвинулась ближе, так что их плечи соприкоснулись, и её тепло проникло сквозь его чёрную форму, в которую он был одет, сквозь бронежилет и слои синтетической ткани, прямо к сердцу, которое он давно считал мёртвым.

– Ты меня не потеряешь, – сказала женщина, и в её голосе зазвучала та самая упрямая нотка, которая всегда появлялась, когда она спорила с законами физики или с приказами синдиката, когда отказывалась верить в невозможное и делала невозможное реальностью. – Я слишком живучая. И слишком злая, чтобы умереть по-настоящему. Я обещаю тебе: я выживу. Даже если ты меня потеряешь, я найду дорогу назад.

Он повернулся к ней, и его светлые глаза стали вдруг влажными, хотя ни одна слеза не скатилась по щеке – он разучился плакать много лет назад, ещё в военной школе, когда мальчиков учили, что слёзы – это слабость, а слабость – это смерть, и что хороший солдат не плачет даже над телом матери.

– Если нас поймают, – произнёс он медленно, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из самой глубины грудной клетки, из того места, где боль живёт рядом с любовью и они неразличимы. – Если нас поймают, я сотру тебя. Полностью. Чисто. Без возможности восстановления. Это единственный способ спасти тебя от пыток. Если синдикат узнает, что ты создала эхо-чип, они будут выдирать из тебя информацию по кускам. Сначала ногти. Потом кожу. Потом нейроны, один за другим, пока от тебя не останется пустая оболочка. Ты не выдержишь. Никто не выдерживает. Я видел это своими глазами.

Женщина замерла. Её зелёные глаза расширились, и в них промелькнуло что-то – страх? Нет, не страх. Что-то более сложное, более горькое, более тяжёлое. Она знала, что он прав. Она знала это с того самого дня, как запаяла последний контакт на чипе, который мог переписать чужую личность и сделать человека оружием – с того дня, как поняла, что создала не просто устройство, а ключ к порабощению всего человечества.

– Ты не сможешь, – сказала она, и в её голосе зазвучала та самая насмешка, только теперь она была приправлена болью, такой острой, что у неё перехватило дыхание. – Ты слишком слаб, чтобы причинить мне боль. Ты не сможешь смотреть мне в глаза и стирать меня. Не сможешь. Я знаю тебя. Я знаю каждую трещину в твоей броне. Ты не сможешь.

Он молчал долго – так долго, что она уже решила, что он не ответит, что он просто уйдёт в темноту, оставив её одну с этой мыслью, с этой ложной надеждой, которую она сама же и создала. Ветер снова донёс запах мятного чая и озона, и где-то далеко завыла сирена – может быть, облава, может быть, учения, может быть, просто очередная ложная тревога, на которую никто не обращал внимания, потому что тревоги в этом городе звучали каждую ночь и никто уже не верил, что они когда-нибудь закончатся.

Мужчина медленно поднял руку и коснулся её щеки – кончиками пальцев, едва ощутимо, как будто боялся, что она исчезнет от его прикосновения, рассыплется в прах, как те звёзды, которые они не могли разглядеть в смоге, как те обещания, которые они давали друг другу и не могли сдержать.

– Я люблю тебя, – сказал он, и в этих словах не было ничего красивого или поэтичного – они были грубыми, как его руки, перепачканные чужой кровью, как его голос, срывающийся на хрип, как его сердце, которое билось слишком быстро и слишком громко. – Я люблю тебя. Поэтому я смогу. Именно потому, что люблю, я сделаю это. И буду ненавидеть себя за это до последнего вздоха.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было всё: и недоверие, и принятие, и тот странный, невозможный свет, который заставлял её каждую ночь возвращаться на эту крышу, несмотря на риск, несмотря на то, что каждое их свидание могло стать последним, несмотря на то, что однажды это действительно случится, и ни она, ни он не будут к этому готовы.

– Тогда запомни это, – сказала она, наклоняясь к нему так близко, что её губы почти касались его уха, и её дыхание было тёплым и солёным от слёз, которые она не проливала, но которые душили её изнутри. – Запомни моё лицо. Запомни мой голос. Запомни, как пахнут мои волосы – дымом и чем-то сладким, я сама не знаю чем. Потому что если ты сотрёшь меня, я найду способ вернуться. Я найду способ вспомнить. Я прорвусь сквозь любую блокировку, сквозь любую защиту, потому что моя память – это не просто нейроны. Это я. И я не сдаюсь так легко. Это не угроза. Это обещание.

Он улыбнулся – той редкой улыбкой, которую никто не видел, кроме неё, и в его глазах на мгновение зажглось что-то, похожее на надежду, такой хрупкой, что она могла разбиться от одного неосторожного слова.

– Договорились, – прошептал он, и в этом шёпоте было столько облегчения, как будто она сняла с него тяжёлый груз, который он нёс годами. – Я буду ждать тебя. Даже если придётся ждать вечность.

А потом они сидели молча, глядя на огни мёртвого города, и ветер трепал их волосы, и никто из них не знал, что ровно через год он сдержит своё слово – и это будет самый страшный поступок в его жизни, поступок, который сломает его окончательно, превратит в ту самую пустую оболочку, о которой он говорил.

Но это случится потом. А сейчас была только ночь, дешёвое вино на дне пластиковой бутылки, звёзды, которых не было видно за смогом, и две сломленные души, которые ещё не знали, что самое страшное впереди – и что они переживут это вместе, даже если будут разделены тысячами километров и стёртой памятью.

Глава 1. Пустая.

Сознание возвращалось не рывком, а каплями – тяжёлыми, холодными, с металлическим привкусом на языке.

Сначала была тьма. Не та мягкая, обволакивающая темнота, в которую проваливаешься, когда засыпаешь в уютной постели, а агрессивная, давящая, как будто кто-то накрыл голову мокрым одеялом и прижимает его всё сильнее, отрезая от мира все чувства, кроме одного – глухого, пульсирующего страха, который живёт где-то в основании черепа и не даёт сделать вдох.

Потом пришли звуки.

Они появились из ниоткуда – тихий, монотонный гул вентиляции, который пробирался сквозь стены и, казалось, вибрировал прямо в костях; далёкий, едва различимый писк, похожий на тот, что издаёт медицинское оборудование, когда пациент подключён к капельнице; и ещё что-то – ритмичный, железный стук, словно где-то очень близко, возможно, этажом выше или ниже, кто-то мерно бил металлом по металлу, и этот звук был настолько ровным и механическим, что не походил на работу живого человека, а скорее напоминал дыхание огромной машины, которая перемалывает человеческие тела и выплёвывает наружу только то, что остаётся после переработки.

Эва не знала, как её зовут.

Это осознание пришло не сразу – сначала оно просто висело где-то на периферии, как смутное беспокойство, которому не придаёшь значения, потому что в голове слишком много других, более насущных сигналов: боль, например, или страх, или тошнота, которая подкатывает к горлу волнами и никак не хочет уходить. Но потом, когда она попыталась вспомнить хотя бы одно своё имя, хотя бы один день из своей жизни, хотя бы цвет стен в той комнате, где она проснулась в последний раз перед тем, как оказаться здесь, – она наткнулась на пустоту.

Не на черноту, не на запертые двери, за которыми что-то спрятано, а именно на пустоту. Абсолютную, выжженную пустоту, как будто кто-то взял грубую металлическую щётку и прошёлся ею по её воспоминаниям, соскребая не только детали, но и саму возможность вспоминать, оставляя после себя только голые, воспалённые нейроны, которые всё ещё пытались передавать сигналы, но не находили никаких данных для передачи.

“Где я?”

Вопрос пришёл сам собой, и она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось – или слушалось, но слишком медленно, как будто каждый мускул был набит мокрым песком, и чтобы сдвинуть палец, требовалось усилие, сравнимое с подъёмом многотонной плиты. Она лежала на чём-то жёстком и холодном – скорее всего, на металлической койке, потому что под спиной не было ни матраса, ни простыни, только тонкий, вытертый до дыр слой пластика, который давно потерял способность смягчать и теперь лишь собирал влагу от её собственного тела, заставляя её чувствовать каждую каплю пота, стекающую по позвоночнику вниз, к пояснице, где кожа уже начала зудеть от раздражения.

Она открыла глаза – сначала левый, потом правый, потому что веки слиплись от какой-то липкой, маслянистой жидкости, которая, должно быть, защищала роговицу во время бессознательного состояния, но теперь только мешала, создавая на поверхности зрачков мутную, радужную плёнку.

Белый свет ударил по сетчатке с такой силой, что у неё перехватило дыхание, и она зажмурилась снова, чувствуя, как в глазах начинает пульсировать острая, режущая боль, которая разливается по глазницам и проникает в самый центр черепа, заставляя желудок сжиматься в тугой, болезненный узел. Она заставила себя считать до десяти, прежде чем попробовать снова – медленно, осторожно, приоткрывая веки на долю миллиметра, позволяя зрачкам привыкнуть к освещению, которое, как она теперь понимала, исходило не от одного источника, а от тысяч крошечных светодиодов, вмонтированных в потолок и стены, создавая эффект операционной – стерильной, безжалостной, не оставляющей ни тени, ни угла, где можно было бы спрятаться.

Потолок был белым.

Стены – белыми.

Пол – серым, но не потому, что таким был задуман, а потому что на белом кафеле засохли тёмные, бурые пятна, которые она не хотела опознавать, но её мозг, даже лишённый памяти, всё равно выдал диагноз: кровь. Здесь было много крови. Не свежей, не вчерашней – старой, въевшейся, которую оттирали сотни раз, но так и не смогли оттереть до конца, потому что она пропитала микротрещины в покрытии и теперь ждала, скрытая под слоем стерильности, как напоминание о том, что здесь вообще-то никто не собирался делать эту комнату уютной.

Комната была маленькой – три шага в длину, два в ширину, если идти от стены до стены, и когда Эви наконец смогла приподнять голову (шея затекла так сильно, что каждый градус наклона давался с хрустом, похожим на треск сухих веток под ногами), она увидела всё своё новое жилище целиком: металлическая койка, привинченная к полу, унитаз без сидения, раковина с одной-единственной кнопкой, которая выдавала воду только холодную и только тонкой, неумолимой струйкой, и дверь – сплошная, без ручки с внутренней стороны, покрытая тем же белым пластиком, что и стены, так что её можно было принять за часть стены, если не присматриваться специально.

Она была одна.

Или не одна, потому что в углу, где потолок встречался со стеной, висела маленькая чёрная камера, и её красный индикатор мигал в такт с писком, который она слышала раньше, – мерно, неумолимо, как отсчёт секунд до казни. Камера смотрела на неё немигающим стеклянным глазом, и Эви вдруг поняла с кристальной ясностью, что за ней наблюдают – не просто фиксируют её движения, а именно наблюдают, изучают, считывают каждое её дрожание век, каждое сокращение лицевых мышц, каждую попытку осмотреться и понять, где она оказалась.

Кто я?

Вопрос вернулся, но ответа по-прежнему не было, и это отсутствие ответа было хуже, чем если бы ей сказали, что она – преступница, или что она – жертва, или что она – просто расходный материал, который забыли в камере после окончания смены. Потому что когда нет ничего – ни имени, ни возраста, ни лица матери перед глазами, ни голоса отца, который зовёт тебя ужинать, – ты перестаёшь быть человеком. Ты становишься просто телом, которое дышит, и сердце которого бьётся, но зачем оно бьётся – непонятно никому, включая тебя саму.

Она попыталась сесть, и это удалось ей только со второго раза: сначала пришлось подтянуть колени к груди, используя ноги, которые дрожали, как будто их не нагружали годами, потом опереться на локти, которые тут же заныли от ссадин – она только сейчас заметила, что кожа на локтях содрана до крови, как будто её волокли по бетонному полу, – а потом, собрав всю волю в кулак, резко толкнуть себя вверх, переворачиваясь на бок и рискуя упасть с койки, потому что равновесие, казалось, покинуло её тело вместе с памятью.

Она удержалась.

Койка стояла низко, всего в тридцати сантиметрах от пола, так что падение в любом случае не было бы опасным, но сам факт того, что она смогла контролировать своё тело в достаточной степени, чтобы не рухнуть лицом вниз, вызвал в ней слабую, почти забытую вспышку чего-то, что можно было бы назвать гордостью, если бы она помнила, как это чувство выглядит со стороны.

Она села, свесив ноги с края койки, и посмотрела на свои руки.

Это были красивые руки, она поняла это сразу, даже в этом кошмарном свете, даже с перепачканными ногтями (под ногтями тоже была кровь – чужая? своя? она не могла определить), даже со сбитыми костяшками и тонкими, едва заметными шрамами на пальцах, похожими на те, что оставляет работа с мелкими деталями, с проводами и чипами, с чем-то таким, что требует терпения и точности, которые не даются просто так, без долгих лет практики. Руки были миниатюрными, с длинными, изящными пальцами и аккуратными, овальными ногтями (не накрашенными, но ухоженными – как будто кто-то заботился о них совсем недавно), и на левом запястье, чуть выше костяного выступа, она заметила тонкую, серебристую линию – рубец от старого пореза, почти незаметный, если не знать, куда смотреть.

Она не знала, откуда у неё этот шрам, но почему-то ей показалось, что он связан с работой – с тем, что она делала руками, с тем, чем она занималась до того, как очнулась в этой белой комнате, в этом металлическом гробу, где единственным звуком был гул вентиляции и единственным цветом – отсутствие цвета.

Дверь открылась без предупреждения.

Не скрипнула, не щёлкнула – просто белая панель бесшумно сдвинулась в сторону, открывая проход, и на пороге появилась женщина в медицинском халате. Она была высокой, почти под два метра, с пепельными, коротко стрижеными волосами и лицом, которое казалось вылепленным из воска – ни одной морщины, ни одной эмоции, только бледная, гладкая кожа и глаза такого бледно-голубого цвета, что они почти сливались с белками, делая её взгляд пугающе пустым, похожим на глаз рыбы, которая уже умерла, но всё ещё плавает в воде, подчиняясь рефлексам мёртвого тела.

Женщина держала в руках планшет – тонкую пластиковую пластину, на экране которой что-то мерцало, – и, когда она вошла в камеру, за ней в проходе Эва успела разглядеть ещё кого-то: силуэт в чёрной форме, с оружием на поясе, но дверь закрылась слишком быстро, и она не смогла рассмотреть детали – только мелькнувшее пятно тёмной ткани и блеск металла, отражённый в белых стенах.

– Доброе утро, единица-семь-четыре-девять, – произнесла женщина, и её голос оказался таким же безжизненным, как и её глаза – ровным, монотонным, лишённым всякого намёка на человеческое тепло или хотя бы на обычную медицинскую вежливость, которой врачи пользуются, чтобы успокоить пациентов. – Я вижу, вы пришли в себя. Это хорошо. Нам нужно провести несколько тестов, прежде чем вас переведут в основное крыло.

– Кто я? – спросила Эва, и её собственный голос прозвучал хрипло, как будто она не пила несколько дней (впрочем, это могло быть правдой – горло саднило, язык распух и казался чужим, не помещающимся во рту). – Где я? Что со мной случилось?

Женщина в халате не обратила внимания на её вопросы – или обратила, но сочла их не заслуживающими ответа, потому что её лицо не дрогнуло ни одним мускулом, когда она шагнула вперёд, приближаясь к койке, и протянула руку к шее Эвы, чтобы нащупать пульс. Пальцы у неё были холодными и сухими, и когда они коснулись кожи чуть ниже челюсти, Эва вздрогнула от этого прикосновения – не от боли, а от того, что оно было таким механическим, таким безличным, как будто она нащупывала не пульс живого человека, а температуру двигателя в машине, которую нужно проверить перед выездом из гаража.

– Память не восстановится, – сказала женщина, убирая руку и делая пометку на планшете – быстрым, отработанным движением, без единой заминки. – Стирание было качественным. Это не первый раз, когда мы имеем дело с дефектными образцами, но ваш случай особенный: имплант разрушен на девяносто семь процентов, остаточные связи есть, но они не образуют связанных паттернов. Вы никогда не вспомните, кем вы были. Смиритесь с этим сейчас – это сэкономит вам много слёз в будущем.

– Дефектный образец? – переспросила Эва, и в её голосе вдруг прорезалась какая-то острота, которой она не ожидала от себя – может быть, потому что даже без памяти её тело помнило, как злиться, как сопротивляться, как не принимать чужой вердикт без боя. – Я не образец. Я человек. У меня должно быть имя.

– У вас есть номер, – поправила её женщина с видом учительницы, которая объясняет прописную истину непонятливому ребёнку. – Семь-четыре-девять. Единица означает, что вы признаны пригодной для программы «Эхо». Семёрка – ваш генетический класс, четвёрка – уровень стабильности нейронной сети, девятка – порядковый номер в текущей партии. Этого достаточно для идентификации. Имена – это роскошь, которую синдикат предоставляет только полноценным гражданам. А вы, – она сделала паузу, и в её пустых глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на удовлетворение, – вы теперь не гражданин. Вы инкубатор.

Эва почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось – не физически, не ментально, а где-то на той границе, где тело встречается с душой, если, конечно, душа существует и её нельзя стереть вместе с памятью. Она не знала, что означает слово «инкубатор» в контексте этого места, в этом мире, который она не помнила, но её мозг, лишённый биографических данных, всё равно выдал набор ассоциаций: тепло, влажность, искусственная среда, выращивание чего-то ценного внутри чужого тела, и это было настолько отвратительно, что её затошнило по-настоящему, и она едва успела отвернуться, чтобы не вырвать на колени себе.

bannerbanner