Читать книгу Сломленная. Эхо прошлого (Donna Darsi) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Сломленная. Эхо прошлого
Сломленная. Эхо прошлого
Оценить:

5

Полная версия:

Сломленная. Эхо прошлого

Женщина в халате наблюдала за её рвотными позывами с тем же бесстрастным интересом, с каким лаборант наблюдает за реакцией в пробирке – отмечает цвет, консистенцию, скорость протекания, делает пометки в блокноте, ни на секунду не забывая, что он здесь – учёный, а пробирка – просто объект исследования, и ни о какой эмпатии не может быть и речи.

– Это пройдёт, – сказала она, когда спазм отпустил, и Эва снова смогла дышать, глубоко и часто, чувствуя, как холодный воздух царапает горло. – Тошнота – побочный эффект стирания. Нейроны в височной доле восстанавливаются неравномерно, отсюда вестибулярные нарушения и дисфункция желудочно-кишечного тракта. Вам дадут лекарства после первичного осмотра.

– Как меня звали? – спросила Эва, вытирая рот тыльной стороной ладони и чувствуя кислый привкус на губах. – Ты знаешь. Ты должна знать. В твоём планшете есть мои данные. Как меня звали до того, как вы меня стёрли?

Женщина посмотрела на экран, потом снова на Эва, и на её бесстрастном лице вдруг появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку – только это была не человеческая улыбка, а скорее гримаса, которую практикуют перед зеркалом актёры, когда репетируют роль злодея, но переигрывают, потому что настоящий злодей никогда не улыбается так широко и так открыто.

– Это имя больше не существует, – ответила она, убирая планшет под мышку и делая шаг назад, к выходу. – Как и человек, который его носил. Вы – пустое место, единица-семь-четыре-девять. Забудьте о прошлом. У вас его нет. Есть только настоящее, и в этом настоящем вы принадлежите синдикату, а синдикату от вас нужно только одно: ваше тело, ваша матка и ребёнок, которого вы выносите.

– Ребёнок? – Эва почувствовала, как холод поднимается от копчика к затылку, заставляя каждый волосок на её теле встать дыбом. – Я беременна?

– Пока нет, – женщина остановилась у двери, и белая панель снова бесшумно сдвинулась, открывая проход в коридор, где Эва теперь чётко увидела двух охранников в чёрной броне с нейро-дубинками на поясе. – Но станете. Это вопрос времени и расписания. Вас оплодотворят в ближайший цикл. Донор уже выбран – элитная генетическая линия, высокая устойчивость к радиации и нейроинтерфейсам. Ребёнок будет ценным активом. А вы, – она обернулась на пороге, и её пустые глаза на секунду задержались на лице Эвы, изучая его так, как энтомолог изучает бабочку, которую только что приколол булавкой к пробковой доске, – вы будете просто контейнером. На девять месяцев. И если вы будете вести себя хорошо, возможно, вам позволят увидеть ребёнка перед тем, как его заберут. Если нет – ну что ж… Контейнеры заменяемы.

Дверь закрылась, отрезая свет из коридора, и Эва снова осталась одна в белой комнате, с гудящей вентиляцией и красным глазом камеры, которая продолжала мигать, и мигать, и мигать.

Она опустила голову и посмотрела на свои руки – красивые, ухоженные руки, которые держали что-то важное, что-то, что она потеряла навсегда, что-то, что синдикат забрал у неё вместе с памятью, вместе с именем, вместе с правом называться человеком.

“Я найду способ вспомнить”, – подумала она, и эта мысль пришла не из пустоты, где должны были быть воспоминания, а откуда-то глубже – из той части её существа, которую даже самое качественное стирание не могло затронуть, потому что эта часть не была памятью. Это была воля. Упрямая, злая, отчаянная воля, которая отказывалась сдаваться даже тогда, когда сдаваться было единственным разумным решением.

Она лежала на холодной койке, глядя в белый потолок, и ждала.

Ждать было единственным, что она умела сейчас – кроме дышать, кроме моргать, кроме чувствовать, как в груди растёт твёрдый, колючий ком ненависти к тем, кто забрал у неё её же собственную жизнь.

Красный глаз камеры продолжал мигать.

Где-то на другом этаже этого здания, в комнате без окон, освещённой только холодным сиянием десятков мониторов, человек в чёрной маске сидел неподвижно, как статуя, встроенная в кресло. Его пальцы лежали на клавиатуре, но не нажимали ни одной клавиши – застыли в миллиметре от пластика, как будто время для него остановилось.

На центральном экране – самом большом, с самым чётким разрешением – была она.

Её лицо, бледное в безжалостном белом свете, её глаза, которые смотрели в потолок с выражением, которое он не мог прочитать, но которое заставляло что-то сжиматься у него в груди. Или не в груди – он давно перестал различать, где кончается тело и начинается пустота.

Он не знал её.

В том смысле, в каком нормальные люди знают друг друга – по именам, по историям, по общим воспоминаниям. Он знал только её номер, её генетический профиль и тот факт, что её имплант разрушен на девяносто семь процентов, что делало её дефектной – бесполезной для большинства задач, но идеально подходящей для программы «Эхо». В её теле был редкий нейротрансмиттер, который синдикат хотел изучить и воспроизвести. Для этого нужен был ребёнок. Один, два, три – столько, сколько выдержит организм.

Он прочитал её досье три раза.

Каждый раз одно и то же: имя стёрто, возраст приблизительный, происхождение неизвестно, навыки – фрагментарные данные, не поддающиеся расшифровке. Она была никем. Пустым местом. Белым листом, на котором синдикат собирался написать свой приказ.

И всё же, когда он смотрел на экран, на её неподвижное лицо, на её руки, лежащие на металлической койке, что-то в его сознании давало сбой – короткий, едва уловимый импульс, похожий на статическое электричество, которое накапливается перед грозой. Он не мог объяснить его. Не мог назвать. Не хотел называть.

Это была слабость.

А главный инквизитор не имел права на слабость. Слабость стоила ему слишком дорого много лет назад, когда он был молодым и глупым, когда верил, что можно служить системе и оставаться человеком. Система выбила из него эту веру так же чисто, как его собственные руки выбивали память из тысяч заключённых до неё.

Он откинулся в кресле, и пластиковая спинка издала тихий, жалобный скрип – единственный звук в этой комнате, кроме гула вентиляции, который преследовал его повсюду, даже во сне, даже в тех редкие минуты, когда ему удавалось забыться на пару часов между допросами и казнями.

На другом экране, маленьком и почти незаметном, мигал список задач на завтра: 07:00 – приём новой партии дефектных. 08:30 – осмотр и распределение по крыльям. 10:00 – первичная документация по единице-749.

Он будет её куратором.

Не потому, что выбрал её. Потому что так выпала очередь, потому что её генетическая группа попала в его сектор, потому что старший инквизитор получает самых сложных заключённых, а дефектные с разрушенным имплантом всегда сложные – они непредсказуемые, агрессивные, они не подчиняются стандартным протоколам контроля эмоций, потому что контролировать просто нечего.

Он посмотрел на её лицо ещё раз – в упор, сквозь объектив камеры, которая видела всё и не умела лгать.

Она не походила на других.

Но это ничего не значило. Никто не походит на других, когда впервые попадает в камеру. Все они сначала смотрят в потолок с ненавистью, все они обещают себе выжить, все они ломаются через месяц, через два, через три. Некоторые – быстрее. Она ломается. Всегда ломаются.

Он выключил монитор.

Тьма в комнате стала полной – даже красный индикатор на потолочной камере здесь был выключен, потому что главному инквизитору не требовался надзор. Он сам был надзором. Он сам был системой. Он сам был тем механизмом, который перемалывает человеческие судьбы в пыль.

Он встал, подошёл к стене и прижался лбом к холодному пластику.

Никаких мыслей.

Никаких чувств.

Никаких воспоминаний.

Завтра он увидит её вживую. Завтра он наденет маску – не ту, чёрную, что скрывает лицо, а ту, невидимую, что скрывает всё остальное. Он будет холодным. Безжалостным. Идеальным. Потому что искупления не существует. А если бы и существовало – он не заслужил его. Он никогда никого не спасал. И не начнёт завтра.

Глава 2.

Дверь закрылась, и белая комната снова стала гробом.

Эва сидела на краю койки, вцепившись пальцами в холодный металл, и пыталась заставить себя дышать ровно, потому что каждый слишком глубокий вдох отдавался в груди острой, колющей болью, которая не была похожа на боль от ушиба или сломанного ребра – она была глубже, где-то там, где лёгкие соприкасаются с позвоночником, и возникало ощущение, что кто-то невидимый сжимает её рёбра в тисках, постепенно, с каждым выдохом, уменьшая расстояние между ними.

“Инкубатор”.

Слово повисло в воздухе, как запах дезинфекции – въедливый, неистребимый, проникающий в поры, в волосы, в самые мелкие трещинки сознания, откуда его невозможно вытравить, даже если соскрести с языка всю слизистую и промыть горло кислотой.

Она не знала, что оно означает на самом деле, но её тело знало. Живот сжался в тугой, болезненный узел, а между ног появилось ощущение влажности и холода, как будто кто-то уже начал подготовку к процедуре, о которой она не смела думать, потому что думать об этом значило признать, что она больше не принадлежит себе, что её тело – всего лишь контейнер, сосуд, инкубатор для чужой жизни, которая вырастет внутри неё, а потом её выкинут, как использованную пробирку, как отработанный материал, у которого нет имени, нет лица, нет будущего.

Красный глаз камеры мигал.

Она посмотрела на него, и впервые за то короткое время, что она себя помнила, в ней шевельнулось что-то, кроме страха и тошноты. Это было любопытство, перемешанное с холодным, расчётливым интересом – чувство, которое, казалось, пришло не из пустоты, а из тех глубоких слоёв её личности, которые стёртая память не смогла затронуть, потому что они не были воспоминаниями. Они были инстинктами. Рефлексами. Тем, что остаётся, когда стирают всё остальное.

Камера была старой – она заметила это сразу, как только позволила себе расслабить глаза и посмотреть не на сам объект, а на детали: пластиковый корпус потрескался по углам, линза запотела изнутри, а красный индикатор мигал с лёгким, почти неуловимым сбоем в ритме – не равномерно, а с микроскопическими задержками, которые могли означать только одно: устройство не обслуживали годами, а может быть, и десятилетиями, и его чувствительность была уже не той, что в первый день установки.

“В зоне мёртвых углов можно спрятаться”, – подумала она, и эта мысль была такой чужой и одновременно такой своей, что у неё перехватило дыхание. Откуда она знала про мёртвые углы видеокамер? Откуда знала, что такое угол обзора, фокусное расстояние, частота обновления кадров?

Её пальцы, всё ещё сжимающие край койки, вдруг задрожали – но не от страха, а от внезапного, почти болезненного прилива информации, которая хлынула откуда-то изнутри, из тех самых нейронов, которые женщина в халате назвала «остаточными связями». Схемы, чертежи, частоты, коды – всё это всплывало перед глазами, как будто кто-то включил проектор внутри её черепа и начал прокручивать плёнку с технической документацией, только без картинок, одними формулами и цифрами, которые складывались в понятные, стройные конструкции, подчиняющиеся законам логики и физики.

Она не помнила, как научилась этому.

Но она умела.

И это знание было страшнее, чем пустота, потому что оно доказывало: она была кем-то. Не просто телом, не просто инкубатором, а человеком с навыками, с образованием, с прошлым, которое у неё украли. И если у неё были навыки – значит, была и личность. А если была личность – значит, она могла вернуть её. По кускам. По крохам. По этим остаточным связям, которые не давали ей покоя, подкидывая обрывки формул и образы старых чипов.

Дверь открылась снова.

На этот раз в проходе стояли двое – оба в чёрной броне, с прозрачными щитками на лицах, за которыми угадывались смутные, обезличенные черты, одинаковые, как у близнецов, выращенных в одной пробирке. У одного на поясе висела нейро-дубинка – короткий, чёрный цилиндр с мерцающим синим огоньком на конце. У другого – наручники, но не обычные, а с толстыми пластиковыми кабелями, уходящими в небольшой блок на поясе, который, судя по виду, мог не только сковывать движения, но и бить током при любой попытке сопротивления.

– Подъём, единица-семь-четыре-девять, – произнёс тот, что с дубинкой, и его голос был лишён всякой интонации – даже той фальшивой вежливости, которой пользовалась женщина в халате. Он звучал как запись автоответчика, как механическое предупреждение перед запуском реактора: коротко, сухо, безжалостно. – Первичный осмотр. Шевелись.

Эва не шевельнулась.

Она продолжала сидеть на койке, глядя на охранников немигающим взглядом, и её зелёные глаза, в которых ещё минуту назад плескался страх, теперь стали жёсткими, как осколки стекла, – она не знала, откуда в ней взялась эта смелость, это упрямство, которое заставляло её стискивать зубы и не подчиняться приказу, даже когда всё тело кричало от усталости и боли.

– Я сказал, шевелись, – повторил охранник, и в его голосе прорезалась первая эмоция за всё время – раздражение, такое же механическое, как и его предыдущие фразы, но всё же живое. – Или ты хочешь, чтобы мы тебя понесли? У нас нет времени на твои капризы.

– Куда вы меня ведёте? – спросила Эва, и её голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. – И кто дал вам право запирать меня здесь? Я гражданин. У меня есть права.

Охранники переглянулись – коротко, едва заметно, но этот обмен взглядами сказал Эва больше, чем любой устный ответ. В их глазах, мелькнувших за прозрачными щитками, она прочитала не жалость, не сочувствие, а скуку – ту особую, усталую скуку людей, которые каждый день видят одно и то же: заключённых, которые кричат о правах, о свободе, о справедливости, и каждый раз их усмиряют, и каждый раз они замолкают, и каждый раз всё начинается заново, как бесконечная запись на заезженной плёнке.

– У тебя нет прав, – сказал второй охранник, тот, что с наручниками, и в его голосе, в отличие от первого, звучала лёгкая, почти ленивая насмешка, как будто он получал удовольствие от того, что произносит эти слова, что наблюдает за реакцией, что видит, как лицо собеседника вытягивается от неожиданности. – Ты – дефектная. Дефектные не имеют прав. Дефектные – это расходный материал. Их используют, а потом утилизируют. Так написано в уставе синдиката, параграф двенадцать, пункт три. Если хочешь, я могу процитировать, но боюсь, твой имплант всё равно не сможет его записать.

– Дефектная? – переспросила Эва, и её брови сошлись к переносице, образуя между ними тонкую, вертикальную морщинку, которая, казалось, прорезала кожу глубже, чем любой шрам. – Что это значит? Я не дефектная. Я… – она запнулась, потому что следующее слово должно было быть «человек», но она вдруг поняла, что в этом мире, судя по всему, понятие «человек» не распространяется на таких, как она, на тех, у кого нет импланта, на тех, кого назвали дефектными, на тех, кого стёрли и превратили в пустые сосуды для чужих детей.

– Имплант разрушен, – пояснил первый охранник, и в его голосе снова появилась та механическая отстранённость, которая, как поняла Эва, была для него чем-то вроде профессиональной маски, надёжно скрывающей любые человеческие чувства. – Без импланта ты – никто. Не можешь записывать память, не можешь пользоваться городскими сервисами, не можешь подтвердить личность. Ты – биологический мусор. Но твоя матка, – он сделал паузу, и его глаза за щитком на мгновение скользнули вниз, к её животу, оценивающе, как взгляд мясника, выбирающего кусок на разделочной доске, – твоя матка представляет ценность. Поэтому ты не в мусорной яме, а здесь. Радуйся.

Эва почувствовала, как внутри неё поднимается волна горячей, слепой ярости – такого сильной, что у неё потемнело в глазах, а в ушах зашумело, как будто она стояла на краю обрыва, и ветер дул прямо в лицо, не давая сделать вдох.

Она не помнила, какой была до стирания, но её тело помнило, как сжимать кулаки, как стискивать зубы до скрежета, как бросаться вперёд, не думая о последствиях, когда справедливость попиралась, а человеческое достоинство втаптывалось в грязь. Она вскочила с койки.

Движение было резким, нескоординированным – ноги подкосились, и она едва не упала, но удержала равновесие, вцепившись в стену, в холодный, гладкий пластик, который не давал ни малейшей опоры, потому что был слишком скользким, слишком стерильным, чтобы на него можно было опереться по-настоящему.

– Я не мусор, – произнесла она, и её голос дрожал, но не от страха, а от той самой ярости, которая жгла горло, как кислота, и требовала выхода, требовала действия, требовала крови, если понадобится. – Я не инкубатор. Я человек. И вы не имеете права…

Она не договорила.

Второй охранник шагнул вперёд быстрее, чем она успела моргнуть, и его рука, затянутая в чёрную перчатку, сомкнулась на её плече – не больно, но крепко, как стальной зажим, который фиксирует деталь перед тем, как пустить в ход сверло. В то же мгновение она почувствовала, как что-то кольнуло её в шею – не игла, нет, что-то другое, более тонкое и более страшное, потому что укол был не физическим, а электрическим.

Разряд прошёл сквозь тело, как расплавленный свинец.

Она не могла кричать – голосовые связки свело судорогой, и воздух вырвался из лёгких беззвучным, хриплым стоном, похожим на тот, что издают звери, попавшие в капкан, когда понимают, что освободиться не удастся, и остаётся только ждать, когда придёт охотник и добьёт их, чтобы прекратить мучения. Её тело выгнулось дугой, пальцы разжались, и она рухнула на колени, ударившись костями о холодный кафель, но боли от удара почти не почувствовала, потому что боль от разряда была сильнее, намного сильнее – она пульсировала в каждом нерве, в каждой клетке, в каждом миллиметре кожи, превращая тело в один сплошной, непрерывный крик, у которого нет звука, есть только ощущение.

– Шейный имплант, – объяснил первый охранник, глядя на неё сверху вниз, как на насекомое, которое перестало дёргать лапками и теперь лежит неподвижно, готовое к препарированию. – Его вживляют всем дефектным. Реагирует на агрессию, на попытку побега, на любое нарушение дисциплины. Один удар – и ты падаешь. Второй – и ты можешь не встать. Третий – и ты умрёшь, потому что сердце не выдержит. Умный синдикат, правда? Не надо бить, не надо ломать кости, не надо тратить ресурсы на успокоительное. Просто нажал кнопку – и заключённый уже шелковый.

Эва лежала на полу, прижимаясь щекой к холодному кафелю, и чувствовала, как по лицу текут слёзы – не от боли, нет, боль уже начала отступать, оставляя после себя тупое, ноющее ощущение, похожее на похмелье, – а от унижения. От того, что она не смогла даже ударить их, даже плюнуть в лицо, даже произнести проклятие, потому что её тело перестало подчиняться ей в ту секунду, когда разряд коснулся импланта, и она поняла, что отныне она – не хозяйка своей плоти, а всего лишь пассажир, который сидит внутри и смотрит в окно, но не может повернуть руль.

– Вставай, – приказал второй охранник, и в его голосе уже не было насмешки – только усталое, брезгливое раздражение, как у человека, который вынужден возиться с грязной работой, вместо того чтобы пить кофе в тёплой столовой. – Хватит валяться. У нас график.

Она поднялась.

Не потому, что хотела подчиниться, а потому, что поняла: сейчас каждое её движение – это выбор между жизнью и смертью, и если она умрёт здесь, в этой белой комнате, под красным мигающим глазом камеры, то никто никогда не узнает, кем она была, что она сделала, за что её стёрли. А ей нужно было узнать. Ей нужно было выжить, чтобы вспомнить, чтобы понять, чтобы, возможно, отомстить.

Она встала на дрожащие ноги, схватившись за край койки, чтобы не упасть снова, и посмотрела на охранников взглядом, в котором не было ни страха, ни ненависти – только холодная, тяжёлая решимость, которая пугала их, возможно, даже больше, чем если бы она бросилась на них с кулаками.

– Ведите, – сказала она, и её голос был хриплым, но ровным, как натянутый трос, который выдерживает нагрузку, но вот-вот лопнет. – Куда скажете.

Охранники снова переглянулись, и на этот раз в их взглядах мелькнуло что-то, похожее на удивление – они привыкли к крикам, к мольбам, к истерикам, но не к такому спокойствию, не к такой покорности, за которой чувствовалась сталь, а не сломленность.

Первый охранник пожал плечами и жестом указал на дверь.

– Пошли.

Коридор был длинным и бесконечным, как пищевод гигантского зверя, который проглотил её и теперь медленно переваривал, перегоняя из одного отсека в другой, каждый раз приближая к тому месту, где желудочный сок разъедает последние остатки человеческого. Стены здесь были не белыми, а серыми – грязно-серыми, с тёмными разводами, которые могли быть плесенью, а могли быть старой кровью, въевшейся в пластик так глубоко, что её невозможно было отмыть даже промышленными растворителями. Пол под ногами вибрировал – где-то глубоко внизу работали генераторы, двигатели, насосы, которые поддерживали жизнь в этом огромном, бездушном теле синдиката, перекачивали воздух, воду, электричество, как кровь по артериям, питая миллионы клеток-людей, которые даже не подозревали, что они – всего лишь клетки, а не самостоятельные организмы.

– Синдикат, – произнёс первый охранник, заметив её взгляд, скользящий по стенам, по потолку, по рядам одинаковых дверей, похожих одна на другую, как близнецы. – Ты не знаешь, что это такое, да? Память стёрли, мозги промыли, осталась одна пустая башка. Ладно, объясню на ходу, чтобы ты понимала, где оказалась.

Они шли медленно – Эви всё ещё не могла нормально двигаться после разряда, ноги подкашивались, и каждый шаг давался с трудом, но она старалась не показывать слабости, держала спину прямой, а голову – высокой, как будто она была не дефектной, а по крайней мере членом Совета, которого ведут на церемонию награждения.

– Синдикат – это всё, – продолжал охранник, и в его голосе зазвучали нотки, которые при других обстоятельствах можно было бы назвать гордостью, но здесь, в этом сером, вонючем коридоре, они звучали как издевательство. – Правительство, корпорации, армия, полиция – всё в одних руках. Они контролируют нейроимпланты, они контролируют генетику, они контролируют, кто живёт, а кто умирает, кто размножается, а кого стерилизуют. Три касты: синдикат, имплантированные и естественные. Синдикат – наверху. Имплантированные – середнячки, у них есть чипы, они могут работать, пользоваться городскими сетями, покупать, продавать, даже голосовать на местных выборах. А естественные – отбросы, те, кто отказался от чипов. Живут в резервациях, работают рабами, сдают органы за еду. Но ты, – он остановился и повернулся к ней, так что его щиток оказался в нескольких сантиметрах от её лица, и она увидела своё отражение в прозрачном пластике – бледное, измождённое, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами, – ты даже не естественная. Ты – дефектная. Ниже дна. Ты – не человек для них. Ты – контейнер.

– Программа «Эхо», – добавил второй охранник, открывая одну из дверей и жестом приглашая её войти. – Это специальная программа воспроизводства. Синдикату нужны дети с врождёнными имплантами, чтобы не оперировать каждого новорождённого. Дешевле выращивать их в специально отобранных матках. Таких, как ты. Женщины с редкими генетическими маркерами. Вы – инкубаторы. Вас оплодотворяют от элитных доноров, вы вынашиваете девять месяцев, рожаете, и ребёнка забирают. Потом – следующий. И так два-три раза, пока организм не износится. Потом – утилизация.

– А если я откажусь? – спросила Эви, переступая порог комнаты, которая оказалась точной копией предыдущей – та же койка, тот же унитаз, та же камера в углу, только теперь на стене висело зеркало, и в нём она увидела себя в полный рост: маленькую, хрупкую, с волосами, спутанными в колтуны, и шрамом на левой ключице – старым, зажившим ожогом, который, должно быть, был чем-то очень болезненным, очень личным, очень важным.

– Откажешься? – переспросил первый охранник, и его губы, видимые через щиток, растянулись в улыбке, которая не касалась глаз. – Ты только что попробовала, что такое отказ. Хочешь попробовать ещё раз? На третий раз имплант может не выдержать, и ты умрёшь. Синдикат не любит тратить ресурсы, но на одну дефектную ему наплевать. Инкубаторов много. Если ты не согласна – мы найдём другую. Ты не уникальна.

bannerbanner