Осколки февраля

День тянулся медленно. Я читал деду газеты, ходил за водой, слушал, как тот ворчит на врачей. К вечеру дед оживился:

– Ну что, художник, скоро учиться уедешь – и забудешь, где деда схоронили.

– Перестань, – я нахмурился. – Я буду приезжать. Каждые выходные.

– Ха! – дед фыркнул, но глаза его блестели. – Ладно уж. Только смотри, привози эту свою… как ее… Наталью.

– Алису, – поправил я.

– Ну да, ее. Бабку мою звали Алисой, между прочим. Вредная была жуть!

– Не звали твою бабку Алисой, ее Софьей звали.

– А, да? – дед ухмыльнулся, – да без разницы, все равно вредная.

Тишина. За окном садилось солнце, окрашивая палату в оранжевый свет.

– Марк… – дед вдруг стал серьезным. – Про отца не думай плохо. Я знаю, что он не такой как прежде. Понимаю, что тебе его не хватает. Он… он просто сломался. Дай ему время, и он снова станет любящим и заботливым папой, как был раньше.

Я кивнул. Я знал – за дедовым ворчанием скрывалось то, о чем старик никогда не говорил вслух: страх остаться одному, гордость за внука и боль за сына.

– Все наладится, – пробормотал я больше для себя.

– Обязательно, – хрипло согласился дед. – Только женскую руку бы в дом… Эх, вот твоя бы Алена…

– Алиса!

– Да какая разница! – дед махнул рукой, но вдруг закашлялся. Я подал ему воды.

– Слушай, дед… – Я замялся. – Я сегодня кое-что понял.

– Что? Что старики еще не все вымерли?

– Что люди… они не всегда те, за кого себя выдают.

Дед прищурился:

– Глубокомысленно. Это про ту синеволосую, что в твоей школе?

Я удивленно поднял брови.

– Откуда ты…?

– Я старый, а не слепой.

– Дед?

– Ладно, ладно, – дед усмехнулся. – Только смотри… Если уж любишь кого-то – люби по-настоящему. А не так, как твой отец – до первого ветра.

Я хотел возразить, но в этот момент в палату вошла медсестра – делать укол.

– Вали уже, художник, – буркнул дед, отворачиваясь. – И… передай отцу, пусть завтра чего-нибудь мясного прихватит. Больничная баланда – отрава.

На выходе я обернулся. Дед лежал, уставившись в потолок, но пальцы его беспокойно барабанили по одеялу – как всегда, когда он волновался.

Я вздохнул и вышел в холодный больничный двор. Стоило бы позвонить Алисе и поделиться событиями, но в тот день я просто хотел домой. Лечь и ни с кем не разговаривать.

***

Месть Кристины не заставила себя долго ждать. Дождь стучал по крыше школьного коридора, когда я задержался после уроков. В пустом кабинете «Трудов» я достал свой спрятанный холст – вид Бруклинского моста для Алисы. Набросок был особенным: в углу я изобразил нас двоих, маленькими силуэтами на фоне нью-йоркского рассвета. Я рисовал его здесь, потому что мне было нужно одиночество, чтобы сконцентрироваться. Подколы деда про «любовь сквозь расстояние и краски» хоть и были смешными, однако мешали моему желанию полностью отдаться данной работе. Но когда я сдернул покрывало, сердце упало:

– Что за...

Краска на холсте была испорчена. Чьи-то пальцы размазали небо и заходящее солнце, превратив нежный пейзаж в грязные разводы. А в углу красовалась нацарапанная губной помадой надпись: «ФАНТАЗИИ ДОЛЖНЫ УМИРАТЬ».

Из-за шкафа раздался смех.

– Ну что, Ван Гог, понравился перформанс?

Кристина вышла, облизывая палец с остатками синей краски. Ее рваные колготки и агрессивный макияж казались карикатурой на бунт.

– Ты... это сделала? – мой голос дрожал от ярости.

– Ой, испугался? – она пнула мольберт. – Всю неделю наблюдаю, как ты тайком рисуешь эту лабуду. Смешно. А какие у вас переписки милые. Пары СМС хватило, чтобы проникнуться всей этой фальшивой «любовью».

Я резко вскочил, опрокинув банку с растворителем.

– Как ты в мой телефон залезла, сука?!

– Достала из рюкзака, пока ты на физкультуре бегал, – ее голос внезапно стал низким и опасным. – Ты растоптал меня перед всем классом. Опозорил.

– Я же сказал тебе, я не специально.

– Не специально?! Вырвал листок и пронесся по всей школе как с флагом, – ее голос дрогнул. Впервые за все время я увидел в ее глазах не злость, а боль, – раскрыл мою душу перед этими идиотами.

– Знаешь что? – я с силой швырнул палитру об пол. – Даже если это правда, ты всего лишь трусливая дрянь! Ты кичишься тем, что тебе плевать на всех, но тебя так задело их мнение?!

– С чего ты взял, что меня волнует их мнение, ты не думал, что эти слова про кого-то конкретного?!

– Что?! – сначала я не понял, но злость утихла. «Про кого-то конкретного?». Того, кто причинил ей боль, кто сделал ее такой отреченной и внешне неуязвимой, перед кем она никак не хотела показывать свою душу, показывать, как ей больно. Вероятно, этот человек был среди наших одноклассников.

– Ничего, Марк, – сказала она с чувством обиды и с какой-то иронией в голосе.

– Что? – да, мозг покинул мою голову в тот момент и других ответов я как будто бы не знал.

– Ой, иди ты… – она не закончила. В кабинет ворвалась завуч и отчитала нас за шум.

С испорченным полотном я шел с невиданным доныне чувством. Я ненавидел эту девочку за ее поступок, но в то же время мне было ее очень жаль. Я знал, теперь мы будем избегать друг друга, даже случайных взглядов.

Рассказывая эту историю Алисе, я почувствовал, как она тоже посочувствовала ей. Понимание Алисы меня даже несколько обеспокоило. Как будто бы ей это было знакомо. Мы никогда не говорили с ней о том, что мы верны друг другу и у нас однозначно есть чувства, но это как будто бы витало в воздухе. В тот момент я усомнился в этом на мгновенье.

Глава 5

27 февраля. Канун моего восемнадцатилетия.

Эта дата навсегда врезана в меня не цифрами в паспорте, а шрамом на памяти. Я уверен, что в финале, когда сознание будет угасать, оно пронесет передо мной именно этот день. Не первую любовь, не детство, а его. Потому что он разделил все существование на «до» и «после».

Я помню тот вечер урывками, словно смотрю на старую, изорванную в клочья кинопленку. Каждый такой клочок – острая заноза в памяти. Зимний вечер, неестественно тихий от глубокого постепенно тающего снега. Мы шагали с Мишкой и Дворяном по заснеженным улицам, наши голоса разбивали хрустальную морозную тишину. Мы говорили о ерунде – о школе, о девчонках, о глупостях, – и это было прекрасно. Это была та самая жизнь, обыденная и уютная в своей простоте. Та, какой я ее знал и какой она для меня больше никогда не будет.

22:00. Кинотеатр «Родина». Уже тихий, пропахший жареным маслом и дешевым одеколоном вестибюль. На стенах – выцветшие афиши с Брюсом Уиллисом и Джеки Чаном, смотревшими в пустоту потухшими глазами. Из-за круглого окошка кассы доносилось монотонное чавканье жвачкой – кассирша в синей униформе с отстраненным видом выдавала билеты.

– Нам три на последний ряд, – Дворян протянул в окошко смятые купюры.

– Комплект «попкорн плюс кола» будете? – голос кассирши прозвучал заученно, без единой интонации.

Мишка, не снимавший свою неизменную ушанку даже в оттепель, уже копошился у ларька с закусками:

– О, «Кириешки» со вкусом пиццы! Обожаю!

Я молча взял пакет с сомнительным вкусом «краба» и сунул его в карман джинсов.

Зал встретил нас своим особенных прохладны «киношным» запахом, смешанным с ароматом сладких духов. Под ногами хрустнул просыпанный кем-то попкорн. Кресла призывно звали опустится на их бархатистые сиденья.

– Блин, я ж ничего не увижу отсюда! – заныл Мишка, яростно шурша пакетом.

– Зато если обделаешься от страха – никто не заметит, – хрипло хохотнул Дворян, водружая литровый стакан колы между ног.

На экране поплыли трейлеры, яркие и громкие, предвещая другой, ненастоящий ужас.

Фильм вцепился в зал с первых же кадров. Экзорцист в рясе махал крестом, святая вода шипела на теле одержимой. Зал дружно взвизгивал на каждом скримере. Атмосфера была почти осязаемой.

– Офигенный момент! – восторженно прошептал Дворян, забрасывая в рот горсть попкорна.

Когда финальные титры поползли вверх, а саундтрек затих, в зале воцарилась неловкая тишина, будто все зрители одновременно вынырнули из одного и того же тяжелого сна. Мы вышли на улицу, и холодный ночной воздух обжег легкие. Первые минуты мы шли молча, закутанные в собственные мысли, а потом обсуждение фильма прорвалось наружу – горячее, путаное, полное споров о мотивах героев и неоднозначной концовке.

– Нет, ты понял, почему он так поступил? – горячился Мишка, размахивая руками. – Он же был загнан в угол!

– Быть загнанным в угол – не оправдание, – парировал Дворян с присущим ему холодным спокойствием. – У каждого есть выбор.

И вот, в самый разгар этого спора, Мишка вдруг посмотрел на часы. Его глаза округлились.

– Блин, уже час ночи! – воскликнул он и, не сказав больше ни слова, с размаху набросился на меня с таким медвежьим объятием, что у меня, казалось, захрустели ребра.

– С днюхой тебя, Марк! Старик, черт возьми! – он ревел прямо в ухо, и от его голоса, полного искренней радости, стало тепло на душе.

Дворян, никогда не отличавшийся сентиментальностью, просто подошел и с тихим стуком похлопал меня по плечу, по-своему, по-мужски выражая поддержку.

– С днем рождения.

Мы пошли дальше по пустынным ночным улицам. Фонари отбрасывали на асфальт наши длинные тени, которые то убегали вперед, то тащились сзади. Город спал, и только наши голоса нарушали эту царящую вокруг тишину. Мы смеялись, вспоминали старые проделки, строили планы на будущее. В тот момент, под холодным звездным небом, мир казался бесконечным и полным возможностей, а мы были его хозяевами – бессмертными и непобедимыми.

Тишину ночного переулка, нарушаемую лишь нашими приглушенными шагами и далеким гулом города, внезапно раскололи приглушенные голоса, доносящиеся откуда-то сбоку. Мы замерли как вкопанные, инстинктивно сбившись плотнее. В густых сумерках, словно раскаленные угольки, замерцали несколько алых точек – тлеющие сигареты. В воздухе, до этого чистом и морозном, потянуло едким дешевым табаком и чем-то еще – тяжелым, сладковатым и отталкивающим: запахом перегара. Несколько темных фигур сидели на полуразвалившемся бетонном коробе теплотрассы, свесив ноги, и смотрели на нас. Но это были не случайные взгляды, мерцающие во мраке, они были тяжелыми, изучающими, как у волков, учуявших добычу.

– Закурить не найдется, пацаны? – прокричал один из них, тощий, с птичьим лицом. Его голос, грубый и нарочито вызывающий, гулко отозвался между стенами домов.

– Пойдемте отсюда, – тихо, но с железной твердостью сказал Мишка, а потом, обращаясь к компании, добавил громче: – Мы уже уходим, свои дела.

– Это мы решим, когда вы пойдете, – из тени, не спеша, отделился самый крупный из них, их лидер. Он был высоким, широкоплечим, с тупым и жестоким выражением лица, на котором читалась привычка к безнаказанности. За его спиной, словно стая гиен, гоготали остальные, их смех был неприятным и нервным.

– Слушайте, – голос Мишки предательски задрожал, выдав наш страх, – нам не нужны неприятности.

– Нам просто закурить бы, – из тени вышел второй, низкорослый и вертлявый. Довольный, наглый оскал на его лице ясно давал понять, что на сигарете они не остановятся. – Мы же по-доброму просим.

– Мы просто отмечаем день рождения друга, – вступил Дворян, и его голос, обычно такой уверенный, теперь пытался обрести дипломатические, успокаивающие нотки. Он старался звучать как взрослый, ведущий переговоры с буйными детьми.

– Ну так в праздник положено делиться, – рядом с нами, словно из-под земли, вырос третий, перекрывая путь к отступлению.

– Держите, – Дворян, не спуская с них глаз, медленно полез во внутренний карман своей куртки и вытащил пачку «Бонда», где оставалась одна-единственная, примятая сигарета. – Последняя.

Лидер протянул руку, на секунду замешкался, его пальцы зависли в воздухе.

– Как-то не по понятиям последнюю забирать, – сказал он, пристально глядя прямо в глаза Дворяну, испытывая его, – Да, пацаны? – Он резко обернулся к своей банде.

– Клим, дак эти лохи не по понятиям живут, – ответил один из них.

– Бери, бери, я только покурил, – не моргнув глазом, парировал Дворян.

Уголок губы лидера, которого назвали Климом, дрогнул в подобии улыбки. Он взял сигарету, ловко прикурил, затянулся. Затем резко, с рыком, дернулся в нашу сторону, пытаясь напугать. Мы с Мишкой невольно вздрогнули и отпрянули. Дворян не шелохнулся, лишь его глаза сузились.

– Ладно, живите пока, – Клим широко, почти добродушно ухмыльнулся, демонстрируя свое мнимое великодушие. – Валите, утырки. – Его взгляд скользнул по мне. – С днюхой, лошпед!

Я молча кивнул, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

– Все, пойдемте, – торопливо сказал Мишка, уже отступая.

– Поторопитесь к мамочке, сосунки! – раздался крик из толпы.

– Правильно, проваливайте, пока целы, – прокричал еще один парень из тени, и от этого писклявого гнусавого голоса, словно скрип ржавого гвоздя по стеклу, у меня похолодело внутри и кровь отхлынула от лица.

Я встал как вкопанный. Ноги стали ватными, подкашивались, а сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Этот голос. Этот противный, визгливый тембр. Я узнал его.

– Что с тобой, Марк? – обеспокоенно прошептал Мишка, заметив мое окаменевшее, побелевшее лицо.

– Тот парень, – я едва слышно выдавил, с трудом отрывая взгляд от темноты, и кивнул в сторону незнакомцев. – Это он. Тот, что на «семерке». Он сбил меня тогда.

– Тебе показалось, – Мишка уже начал мягко, но настойчиво тянуть меня за рукав, пытаясь вывести из зоны видимости, увести от беды. – Здесь темно, Марк. Твой мозг тебя обманывает, ты не видишь их лиц.

– Голос, – я сжал кулаки. – Я никогда не забуду его голос. Никогда.

– Ты все равно не можешь быть на сто процентов уверен, – настаивал Мишка, и в его голосе, сквозь страх, пробивалась нарастающая тревога.

– Вот именно. – вдруг с ледяной решимостью заявил Дворян.

Мишка сначала обрадовался поддержке, но через секунду его лицо исказилось от абсолютного ужаса, когда он осознал, что именно имел в виду его друг. Он понял это раньше меня.

– Эй, писклявый! – Дворян сделал шаг вперед, его голос, низкий и звенящий, гулко разнесся по спящей улице, заставляя ту самую «гиену» обернуться. – Не ты случаем Марка сбил на своем ведре и ограбил?

– Ты что, сдурел?! – прошипел Мишка, хватая Дворяна за куртку. Он был готов бежать, но то ли принципы, то ли преданность друзьям вцепились в него мертвой хваткой.

Уже почти скрывшийся в тени Клим медленно обернулся. Его лицо теперь выражало лишь презрительное любопытство.

– Я смотрю, вы бессмертные, раз такую прыть проявляете? – он ехидно ухмыльнулся, оглядывая нас с ног до головы, как букашек.

– Мой друг просто ошибся, – снова, уже с отчаянием, вступил Мишка, пытаясь вложить в свой голос несвойственные ему умиротворяющие нотки. – Мы уже уходим, никаких проблем.

– Стоять! – снова, как ножом по стеклу, раздался тот самый писклявый голос. И его владелец вышел из тени, под слабый, мерцающий свет единственного работающего фонаря. Да, это был он. То самое лицо, что я видел над собой в ту ночь, когда лежал на асфальте, беспомощный и разбитый. Те же пустые, жестокие глаза, в которых не было ни капли раскаяния.

Дворян все понял по моему лицу. Он не дрогнул, лишь его собственный взгляд стал острым и холодным, как лезвие.

– Брат, – обратился Дворян к Писклявому, и его голос был удивительно ровным и твердым, будто высеченным из гранита. – Ты должен моему другу некую сумму денег. Хорошую сумму.

Стоящая напротив компания взорвалась грубым, издевательским хохотом, который эхом покатился по стенам. Из тени вышли остальные – всего их оказалось пятеро. Все – крепкие, с пустыми, ничего не выражающими глазами.

– Тебе, по ходу, голову продуло, возьми у друга ушанку поноси, – огрызнулся Писклявый, но в его голосе проскользнула неуверенность. – С какого хрена я кому-то что-то должен?

– Ты сбил его на машине и забрал деньги, – Дворян не повышал голос, но каждое его слово било точно в цель, отчеканивая обвинение. Он был уверен и серьезен. Таким я его никогда не видел.

Писклявый прищурился, внимательнее всмотрелся в мое лицо, и в его глазах что-то мелькнуло – да, он меня узнал.

– Точно! – выпалил он через несколько секунд с наглой бравадой, пытаясь скрыть внезапную растерянность. – Реально, это и вправду был ты. Ну и что?

– Верни деньги. Или… – начал Дворян.

– Или что? – перебил Клим, делая угрожающий шаг вперед, его тень накрыла нас. – Песню споете?

– Или мы пойдем в милицию, – холодно, без единой нотки сомнения, закончил Дворян.

Парни переглянулись и снова рассмеялись – на этот раз их смех звучал особенно зловеще и неестественно. Видимо, они знали что-то, чего не знали мы, какую-то свою, уродливую правду.

– А давайте вы лучше отдадите сейчас все свои бабки и свалите отсюда, пока живы, – предложил Писклявый уже совершенно спокойным, почти ленивым тоном, в котором слышалась непоколебимая уверенность в своем превосходстве.

– У нас нет денег, – резко, сквозь зубы, ответил Дворян.

– У вашего друга-то точно должны быть, – ухмыльнулся Писклявый, глядя прямо на меня с мерзкой, хищной усмешкой. – Я-то знаю. В тот раз было немало.

Я молчал все это время, скованный ледяными тисками ненависти и животного страха. Я смотрел в лицо этого ублюдка, и слова застревали в горле плотным, обжигающим комом, который невозможно было протолкнуть ни криком, ни стоном. Я даже не успел открыть рот, как третий из парней, коренастый и вертлявый, оказался рядом и с силой вцепился в мою куртку. Писклявый тут же, с отточенной, профессиональной быстротой, полез рыться в моих карманах. Через несколько мгновений он что-то нащупал – мой телефон.

– О, труба, – в его глазах забегали мелкие, алчные огоньки.

– Да он же капец какой древний, – прозвучал насмешливый голос из толпы.

– Да плевать, – Писклявый начал убирать мой телефон себе в куртку.

У меня перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Моя единственная ниточка к Алисе, все наши переписки, столько личных сообщений... Я не мог этого допустить. Инстинкт оказался сильнее страха. Я резко дернулся, и мои пальцы впились в холодный пластик телефона с силой утопающего. Писклявый на мгновение остолбенел от моей наглости, его бледное лицо исказилось маской неподдельного изумления.

– Ты охренел, мразь?! – через секунду он с силой влепил мне по лицу. Удар был коротким и жестким, моя голова отшатнулась, и я бы рухнул на грязный снег, если бы не железная хватка держащего меня сзади парня. Во рту тут же появился теплый медный привкус крови.

Мишка не растерялся. Он не кричал, не предупреждал. Просто с размаху, молча, всем телом толкнул того, кто держал меня. Парень, не ожидавший такой отчаянной реакции, с хрипом и глухим, мокрым стуком рухнул на землю, ударившись спиной о промерзлую землю.

– Сука! – просипел упавший.

– Ах ты, уродец! – проскрипел Писклявый.

Он не стал драться голыми руками. Его взгляд, дикий и пустой, метнулся по земле, он наклонился и поднял с земли тяжелый шершавый обломок кирпича, покрытый грязным снегом. И, почти не целясь, с душераздирающим, костным хрустом, всадил его Мишке в висок. Звук был тупой, влажный, окончательный. Мишка не издал ни звука. Его тело обмякло и тяжело, как мешок с песком, рухнуло на снег, и темная лужа тут же начала растекаться вокруг его головы.

– Не дайте им уйти! – проревел Клим и с разбегу, как слепой таран, набросился на меня.

Мир взорвался. Все вокруг резко превратилось в калейдоскоп из вспышек белой, обжигающей боли и хаотичного мелькания тел. Кто-то снова схватил меня сзади, сдавив так, что хрустнули ребра. Первый удар кулаком пришелся в солнечное сплетение – воздух с силой вырвался из легких, оставив после себя вакуум и судорожные попытки вдохнуть. Второй – в челюсть, с противным щелчком, от которого потемнело в глазах. Третий, четвертый – тупые, тяжелые удары в корпус, в почки, каждый из которых отзывался горячей волной тошноты. Я пытался вырваться, брыкался, но меня держали слишком крепко, а удары сыпались градом, методично перемалывая плоть и кости. Краем затуманенного кровью и болью зрения я видел, как двое, словно гончие псы, набросились на Дворяна. Он отбивался отчаянно, его движения были резкими и точными, но против грубой, звериной силы и численного превосходства любая техника была бесполезна. Его сбили с ног и повалили на землю.

И в этот момент я услышал звук, от которого кровь буквально застыла в жилах. Это был не крик, не ругань, а громкий, пронзительный стон, вырвавшийся из самой глубины груди Дворяна. Он лежал на земле, а они били его ногами – методично, с тупой, размеренной жестокостью, по ребрам, по спине, по беззащитной голове. А один из парней, большой, с лицом мясника и маленькими свиными глазками, подошел к нему, держа в руках отрезок грязной ржавой арматуры. Он занес его над головой, целясь в лежащего, беззащитного Дворяна.

Я понял. Он убьет его. Сейчас, на моих глазах, он превратит моего друга в окровавленное, бесформенное месиво.

И тогда из самых глубин, из самого нутра, поднялась волна слепого, всесокрушающего отчаяния и ярости. Я рванулся вперед, рывком высвобождаясь из куртки, тем самым сбрасывая с себя того, кто меня держал. В кармане джинсов лежал складной нож деда, который я всегда носил с собой с тех самых пор, как меня ограбили. Я никогда не думал, что воспользуюсь им. Холодный, знакомый кусок металла влился в мою ладонь, обещая ужасное, но единственное решение.

Еще один отчаянный, неистовый бросок вперед. Я не целился. Я просто вложил в это движение всю свою ненависть, весь страх, всю боль. Лезвие практически без звука вошло в тело. В основание шеи.

Арматура с оглушительным лязгом рухнула на асфальт. Парень, державший ее, замер. Он медленно повернулся ко мне. И этот момент навсегда врезался мне в сетчатку. Не крик. Не слово. А булькающий, захлебывающийся звук, идущий из горла. И фонтан. Фонтан теплой, алой, невероятно яркой крови, которая хлынула на мои руки, на куртку, на лицо. Его лицо было искажено не болью, а абсолютным, вселенским недоумением и ужасом. Шок в широко раскрытых, невидящих глазах.

Писклявый, увидев это, издал короткий, перекошенный вопль. Он бросился к своему товарищу, подхватил его под мышки и, что-то невнятно бормоча, потащил куда-то в сторону, в темноту, оставляя за собой широкий кровавый след.

Вдруг откуда-то издали начал доноситься звук сирены. Видимо, кто-то увидел в окно потасовку и вызвал милицию. Остальные, осознав это, мгновенно прекратили драку и кинулись врассыпную.

Все закончилось так же внезапно, как и началось – словно кто-то выключил звук в кромешном аду. Наступила оглушительная, давящая тишина, которую где-то вдали лишь подчеркивал нарастающий, словно из другого измерения, вой сирены.

Игнорируя боль во всем теле и бесконечные позывы к тошноте, я подполз к Дворяну. Он с нечеловеческим усилием смог приподняться и сесть. Его лицо было разбитым, одежда в грязи и крови. Жутко было видеть выражение его глаз – в них не было физической боли. В них был шок. Глубокий, парализующий, первобытный ужас от осознания того, что только что произошло. Он смотрел сквозь меня, в какую-то пустоту, где снова и снова воспроизводился тот кошмар.

Потом, едва держась на ногах и шатаясь, я поковылял к Мишке. Он лежал неестественно неподвижно, его лицо было белым, как свеча, а из зияющей раны на виске медленно, с ужасающим постоянством, сочилась алая струйка, растекаясь по грязному снегу зловещим, темно-багровым озером. Его грудь едва заметно вздымалась, и каждый вдох давался ему с хриплым, булькающим звуком, словно внутри что-то ломалось и рвалось.

И тут мой взгляд упал на маленький черный предмет, лежащий в луже его крови – мой телефон. Эта ничтожная вещица, из-за которой... Нет, я не мог даже закончить эту мысль до конца.

И наступила та самая, всепоглощающая тишина. Вой сирены я уже не слышал – он доносился будто из-под толстого слоя воды. Я был в вакууме, где существовали только два звука: прерывистый, хрипящий, все более слабеющий звук дыхания Мишки и бешеный, яростный стук моего собственного сердца.