Осколки февраля

– Давно не пили вместе, по-мужски, – пробурчал он, расставляя на столе три простых граненых стопки. Их звон показался неестественно громким в тишине комнаты.

Мы выпили по первой. Огонь растекся по жилам, но не согрел. По второй. Отец, до этого молчавший и смотревший в одну точку, налил третью. Его пальцы заметно дрожали, когда он поднимал стопку. И вдруг, не допив, он с глухим стуком поставил ее на стол, опустил голову на сложенные руки и зарыдал – тихо, беззвучно, но все его тело содрогалось от этих сдержанных, давящих рыданий.

– Я… я не хотел, – его голос прорвался сквозь слезы, хриплый и разбитый. – Денег с продажи квартиры не хватило… Я должен был… отдать кредит.

Я замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Воздух в комнате стал густым и тяжелым.

– Какой кредит? – спросил я тихо, почти шепотом, боясь спугнуть эту горькую исповедь.

Отец не ответил сразу. Он с силой вытер лицо ладонью, оставив на щеках красные полосы, а потом резко опрокинул стопку в себя, будто пытаясь смыть слова, которые никак не могли вырваться наружу.

– Дело… дело прогорело, – начал он, глядя куда-то мимо нас. – Я не справился. Сдался этим летом. Снова запил, забросил все к черту. Не мог… просто не мог справиться с тем, что она ушла. И все… все пошло под откос. Все, что мы с ней строили.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием отца. Я смотрел на него и видел не того сильного, уверенного мужчину из своего детства, а сломленного, изможденного человека, придавленного грузом собственных неудач.

– Пап… – я сглотнул ком в горле. – А куда же ты тогда уходил? Кем работал все это время?

– Водителем, – прозвучало горько и просто. – Иногда… грузы возил. Иногда пассажиров. Лишь бы деньги какие-то были. Лишь бы…

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. В этом горьком признании была вся наша с ним правда последних месяцев – его бессилие, его долгое отсутствие, его молчаливые страдания.

Дед все это время мрачно наблюдал за нами, сидя с прямой спиной, и его старческие, но все еще зоркие глаза метали молнии. И вдруг он с такой силой ударил кулаком по столу, что стопки подпрыгнули и зазвенели.

– Хватит! – его голос прорвал тяжелую атмосферу, как удар грома. – Все, сынок, хватит! Хватит корить себя! Теперь мы вместе. Втроем. И мы все наладим. Все! Слышишь?

Отец медленно поднял на него взгляд, полный стыда и боли, и кивнул. Потом он вытер оставшиеся слезы тыльной стороной ладони, встал и, шатаясь, подошел ко мне. И обнял. Впервые после ухода матери. Его объятие было неуклюжим, дрожащим, но в нем была вся невысказанная тоска и раскаяние.

– Прости меня, Марк, – прошептал он, и его голос сорвался. – Прости, сын. Я подвел тебя.

Я не нашел слов. Просто обнял его в ответ, чувствуя, как что-то ледяное и тяжелое внутри начинает понемногу таять.

А наутро мы все делали вид, что ничего не было. Запах вчерашней водки выветрился, стопки были убраны, а на столе дымился горячий чай. Но что-то в воздухе изменилось. Стыд и вина, наконец вырвавшиеся наружу, уступили место хрупкому, но настоящему перемирию. Мы молча ели завтрак, и в этом молчании уже не было пропасти – лишь общая, еще не зажившая рана и тихая надежда, что теперь, когда все карты на столе, можно начинать собирать осколки нашей жизни заново.

***

Каждый день после школы я заглядывал в салон связи, где в витрине лежал Sony Ericsson K750i – с камерой, с mp3-плеером, со всем, о чем я мог мечтать.

Но учеба давила. В выпускном классе нельзя было расслабляться, и мне пришлось сократить смены в кафе.

– Марк, ты вообще спишь? – спрашивал Дворян, когда мы встречались в выходные.

– Как зомби, – ухмылялся я.

Но в новой школе было легче. Класс оказался дружным – ребята собирались после уроков, ходили в кафешки, спорили о музыке. Я, к своему удивлению, быстро влился в компанию – мои истории о работе в грузинском кафе вызывали хохот. В прошлое ушло прозвище «мамонтенок», здесь меня просто звали по фамилии – Родионов.

Но одна девушка держалась особняком – Кристина Белова. Она приходила в школу в рваных колготках, с ярко-синими волосами и черной подводкой, которая делала ее взгляд колючим. Говорила мало, курила за углом с парнями из ПТУ и смотрела на всех свысока.

«Странная девчонка», – писал я Алисе.

Алиса отвечала:

«Она явно хочет выделиться. Но за этой маской – пустота. Держись подальше, не трать на нее время».

Тогда я думал, что не подойду к этой девушке ближе, чем на метр.

Наши письма с Алисой становились все нежнее.

«Я хочу снова услышать твой голос», – писала Алиса.

«Я хочу коснуться твоей руки», – признавался я.

В следующем письме я нашел листок с контуром ее ладони – она обвела свою руку карандашом. Я прижал листок к своей ладони и закрыл глаза.

Чуть менее чем за месяц до нового года я накопил нужную сумму. Жизнь складывалась как в сказке: хорошие оценки, свободные деньги, время с друзьями, отличные отношения с одноклассниками. Последним выдающимся событием стало то, что отец теперь торговал автомобильными деталями на рынке. Официально. Это значило только то, что он отработал свой долг и теперь свободен. Как будто бы теперь он снова становился любящим отцом. Денег все еще не хватало, но я решил уйти с работы и сконцентрироваться на учебе по просьбе отца.

– Марк, – сказал он мне однажды, – ты очень многое сделал для нашей семьи, ты не сломался даже тогда, когда сломался я, пришло время мне снова стать отцом, а тебе сыном, займись учебой, ты умный парень, закончи школу, получи профессию.

Так я и решил поступить. Осталось только обзавестись телефоном. Все складывалось как нельзя лучше. Да – я был измотан, я почти полтора года не видел девушку, в которую был влюблен, ближайшую зиму я снова должен был отходить в летних кроссовках (зато новых!), но я был счастлив. Ко мне вернулся отец, дед снова выглядит живым, а впереди как будто бы лучшая жизнь, до которой осталось рукой подать. У меня даже были шансы поступить в институт, и мы даже подумывали с Алисой, что можно было попасть в один вуз.

***

Глухой, финальный щелчок замка прозвучал как приговор. Я держал в руках содержимое. Непрочный бумажный пакет, в котором хранилась моя свобода. Деньги. Не астрономическая сумма для кого-то, но для меня – каждая купюра была добыта ценой огромных усилий. Я боялся держать их дома. Отец… его «мгновения слабости» были предсказуемы. Что-то, какое-то щемящее чутье, подсказывало, что он не устоит. Не из злости, нет. Из отчаяния. Снова запьет. А я не мог рисковать.

В голове стучала одна и та же мысль, как мантра, как молитва: Завтра утром. Завтра утром я куплю мобильник. И тогда… тогда я услышу ее голос. Эта мысль согревала лучше любой куртки.

Последняя смена в душном кафе затянулась допоздна. Дед как всегда позвонил на рабочий телефон – старый аппарат с крутящимся диском.

– Дождаться тебя? Суп оставил, – прохрипел он в трубку, и я представил, как он сидит в тишине нашей пустой квартиры.

– Нет, дед, не жди. Ложись.

– Ладно. Иди осторожно. На улице, слышал, гололед.

Он не преувеличивал. Фонари на нашей улице, давно умершие, не освещали путь уже который месяц. Я шел, вжав голову в плечи, прижимая к груди сумку с пахнущей едой униформой. В правом кармане куртки лежал конверт. Я чувствовал его при каждом шаге – жесткий прямоугольник, обещание завтрашнего дня.

Машина вынырнула из кромешной тьмы беззвучно, как призрак. Белые «Жигули», седьмая модель. Они не ехали – их несло, занесенные на обледеневшей дороге. Сначала я увидел только слепящий свет фар, потом – темный силуэт, пляшущий на льду. Визг тормозов был коротким и беспомощным, звук рвущегося металла. Я инстинктивно отпрыгнул назад, но было поздно. Бампер с глухим тупым ударом пришелся мне в бедро. Мир опрокинулся, завертелся. Последним, что я успел увидеть, перед тем как голова с размаху ударилась о бетонный бордюр, было черное, беззвездное небо.

– Сука… Твою мать! – из машины выскочил парень. Лет восемнадцати, не больше. Лицо перекошено паникой и злостью. Голос его был до ужаса писклявым – Ты че, слепой, ублюдок?! Дорогу перебегаешь!

Я попытался приподняться на локте, но мир плыл, расплывались и контуры его фигуры. По щеке текло что-то теплое и липкое – кровь затекала за воротник.

Парень замер, сжав кулаки, дыхание его вырывалось клубами пара в морозный воздух.

– Черт… – он дико огляделся по сторонам. Улица была мертва. Ни души. Ни огонька в окнах. Только ветер да хруст снега под его сапогами.

Я потянулся к нему рукой, пальцы плохо слушались.

– По… помоги… – выдохнул я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо.

Он сделал шаг вперед, может быть, чтобы поднять меня. Но в этот момент моя куртка, распахнувшаяся при падении, выпустила на волю свое сокровище. Конверт выскользнул, порвался, и десятки пятисотрублевых купюр, как осенние листья, разлетелись по грязному, заиндевевшему снегу.

– Ахиреть… – прошептал парень. Его глаза, полные страха секунду назад, теперь округлились от жадного изумления. Он застыл, глядя на разбросанные деньги. На мою несбывшуюся мечту, лежавшую у его ног.

Я из последних сил попытался схватить его за рукав.

– Нет… подожди… это не твое… – я задыхался.

Мой жест словно вывел его из ступора. Он резко дернулся, и его тяжелый сапог со всей силы врезался мне в бок. Белая, обжигающая молния боли пронзила ребра.

– А ну, тихо, падла! – его голос сорвался на визг.

Я скрутился калачиком, не в силах крикнуть, лишь хватая ртом холодный, колючий воздух. Краем затуманенного зрения я видел, как он, торопясь и роняя, швыряет мои деньги в салон «Жигулей». Две купюры подхватило ветром и унесло под днище машины. Он даже не взглянул на них. Не наклонился.

Дверца с грохотом захлопнулась. «Жигули» с пробуксовкой дернулись с места и растворились в темноте, откуда появились.

Тишина.

Я лежал на спине, глядя в черное небо. Хлопья снега медленно падали на мое лицо, смешиваясь с кровью на виске и застывая слезами на щеках. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший все. Я не кричал. Не звал на помощь. Не было сил.

Я разжал онемевшие пальцы и посмотрел на то, что удалось сохранить. Единственная пятисотрублевая купюра. Она закатилась под рукав, когда я падал. Промокшая насквозь, размокшая, порванная почти пополам. Жалкий, бесполезный клочок бумаги. Символ всего, что только что случилось. Я сжал его в кулаке, чувствуя, как он леденит ладонь. И закрыл глаза.

В больнице я очнулся только утром. Перелом двух ребер, сотрясение, швы на брови. Дед рассказал, что нашел меня посреди дороги. Он шел по следам шин, пока наконец фонарик в его руке не выхватил из темноты мое окровавленное лицо.

– Деньги… – первое, что я прошептал.

Дед молча сжал мою руку.

Дома я нашел в кармане куртки обрывок купюры. Я положил его в коробку из-под «Рафаэлло» – туда, где лежали письма Алисы. Вечером я написал ей. Дрожащими руками.

«Прости. Я был так близко. Но, кажется, мир не хочет, чтобы мы говорили. Мне нужно… начать все сначала».

В конверт я положил порванную пятисотрублевку – как доказательство, что я не вру.

Заявление в милицию я написал, однако, учитывая сотрясение, мои показания о внешности парня и номеров его машины показались им недостоверными, мне сразу сказали, что это дохлый номер и никого все равно не найдут. Мы решили, что они просто не особо были в этом заинтересованы. После этого дед дал мне свой старый нож. Не знаю, как он бы мне помог в ситуации с «Жигулями», однако я пообещал ему носить его всегда с собой. Я снова хотел выйти на работу через неделю, но после сотрясения какое-то время я был совершенно ни на что не способен. А тот самый телефон, которым я постоянно любовался с витрины салона, купил кто-то другой.

Глава 4

Боль не уходила. Сломанные ребра ныли при каждом вдохе, а швы на брови тянули кожу, когда я хмурился. Я почти не вставал с кровати – учителя присылали задания через одноклассников, но тетради оставались нетронутыми. Даже читать письма Алисы было больно: ее слова, такие теплые и далекие, лишь глубже вгоняли в меня чувство бессилия. Она утешала меня как могла. Она писала о том, что время скоротечно, что все наладится, главное сейчас думать о здоровье. И вообще она рекомендовала не возвращаться на работу, так как мне пора бы взяться за учебу. До конца школы оставалось полгода, и если я не постараюсь, то мы не сможем попасть в один вуз. Я знал, что она права, рисковать светлым будущим ради невзрачного настоящего было опрометчиво. Я принял решение поступить в университет любыми силами и средствами.

Дворян и Мишка пришли один раз – принесли пачку чипсов и колу.

– Держись, братан, – хлопнул меня по плечу Дворян, но тут же смутился, увидев, как я побледнел от боли.

Они посидели десять минут в неловком молчании и ушли, пообещав «заглянуть еще». Не заглянули.

Декабрь тянулся мучительно долго. Я смотрел в потолок, слушал, как за стеной дед кашляет по ночам, и думал о том, как нелепо устроен мир. Как же я был близок…

31 декабря. Кухня пахла мандаринами и жареной курицей. Отец, к моему удивлению, умудрился заработать и даже купил бутылку шампанского. На столе красовался скромный, но настоящий праздничный ужин: холодец, нарезанная колбаса, «Советское» шампанское и шоколадные конфеты в вазочке.

– У нее уже Новый год, – вдруг сказал отец, зажигая третью сигарету подряд.

Я кивнул:

– Разница в четыре часа.

Отец затянулся, затушил сигарету о подоконник и неожиданно полез в тумбочку.

– Тогда придется вручить подарок пораньше.

Он протянул мне коробку.

Внутри лежал телефон. Не Sony Ericsson, а простенький Nokia 1110 – черно-белый экран, никаких камер и музыки. Но у него была заряженная батарея и… сим-карта.

Я не верил своим глазам.

– Ты… как?..

– Взял в рассрочку, – отец отвернулся, будто стесняясь. – Ну все, звони своей принцессе, пока не наступил наш Новый год.

Я до сих пор помню, как сорвался с места. Я рылся в ящике, вываливал старые тетради, пока не нашел заветный листок – потрепанный, с ее номером и адресом.

Пальцы дрожали, когда я набирал цифры.

Гудок.

Второй.

– Ал… ло? – ее голос, такой знакомый и незнакомый одновременно, прозвучал как спасение.

– Это я… – прошептал я.

На том конце провода раздался вскрик, потом смех, потом что-то неразборчивое.

– Марк! Марк, правда ты? Я так ждала!

Мы говорили всего пятнадцать минут. Обещали друг другу, что когда-нибудь Новый год встретим вместе. Что я приеду к ней или она ко мне. Или мы останемся в общежитии. Что все будет хорошо.

Когда я вернулся на кухню, отец и дед уже наливали шампанское.

– Ну что, герой, все в порядке? – хрипло спросил дед.

Я не ответил. Просто подошел к отцу и обнял его.

К утру мы допили шампанское, доели холодец и даже спели «В лесу родилась елочка». Дед пустился в пляс, уронив табуретку, отец хохотал так, что чуть не подавился сигаретным дымом. А я сидел у окна и смотрел на снег за стеклом. В кармане у меня лежал телефон. И первая сохраненная СМС: «Спокойной ночи. Я так счастлива, что услышала тебя».

***

Праздничные дни растянулись, как январский снег – долгие, светлые, наполненные негромким счастьем. Я потихоньку приходил в себя: ребра больше не ныли при каждом движении, а шрам на брови превратился в тонкую белую ниточку. По вечерам я выходил на балкон, кутался в дедов тулуп и разговаривал с Алисой.

– Ты представляешь, у нас тут минус двадцать, – смеялась она в трубку. – Но я все равно мчусь на каток при каждой возможности!

Я слушал, прикрыв глаза, и представлял ее – в синей шапке, с раскрасневшимися от мороза щеками.

– А у нас слякоть, – отвечал я, невольно прикасаясь к вязаному браслету на запястье, – Дед говорит, что это глобальное потепление.

Мы болтали обо всем: о ее подготовке к экзаменам, о моих учебных пробелах, которые надо срочно наверстывать, о том, как однажды мы уедем в Нью-Йорк и будем встречать рассвет на Бруклинском мосту.

– Ты же знаешь, что там толпы туристов? – подкалывал я.

– Ну и что? – в ее голосе звенел вызов. – Мы будем самыми красивыми из них.

Единственное, что омрачало наше общение – невозможность писать в ICQ.

– Все мои одноклассники там, – вздыхала Алиса. – А ты, как древний динозавр, с твоей Nokia.

– Зато я звоню, как настоящий джентльмен, – парировал я, и она смеялась.

Однажды довольно поздно позвонил Дворян. Телефон завибрировал на тумбочке среди ночи.

– Марк, ты спишь? – голос Дворяна звучал непривычно оживленно.

– Теперь нет, – я сел на кровати, протирая глаза.

– Слушай, мама твою картину показала своим подругам. Тем, что с «Роснефти». Им понравилось. Готовы купить пару штук.

Спросонья я не сразу понял, о чем речь. Потом вспомнил – я же нарисовал для семьи Дворяна пейзаж.

– Они хотят что-то похожее, – продолжал Дворян. – Только чтобы посовременнее. Может, вид на город?

Я молчал. Я действительно иногда рисовал – в основном в те редкие моменты, когда боль от потери денег становилась невыносимой. Но продавать свои работы?..

– Сколько они готовы платить?

– Сумму не называли, но вряд ли много. Там не шибко-то расточительные люди на самом деле. Для них как раз это способ сэкономить, – после паузы он добавил, – да, Марк, богатые люди тоже жадные. Возможно поэтому они и богатые.

На следующее утро я достал с антресолей коробку с красками. Они были почти сухие, но еще годились для работы.

Школа же началась с моего неожиданного рвения. Я садился на первые парты, исправно делал домашку и даже вызвался делать доклад по литературе. Учителя переглядывались – еще в декабре я был тенью, а теперь горел, как новогодняя гирлянда.

После уроков я спешил домой, где на подоконнике меня ждали холсты. Первую картину – вид МГУ сквозь дождь – я писал две недели. Вторую, ночной трамвай в снегу, закончил за три дня.

Дворян, забрав работы, свистнул:

– Да ты, блин, Левитан!

Три купюры по тысяче рублей я положил на стол отцу.

– Это что? – тот нахмурился.

– За телефон. И за связь.

Отец долго смотрел на деньги, потом кивнул:

– Ладно. Только экономнее.

Но в голосе его уже не было прежней раздраженности.

Когда я сидел на уроке, Алиса прислала СМС:

«Сегодня видела ворона. Он сидел на ветке и смотрел прямо на меня. Я решила, что это ты меня проверяешь».

Я, пряча улыбку от одноклассников, ответил:

«Если бы я превратился в птицу, выбрал бы сокола. А не какого-то мрачного ворона».

Она прислала смайлик. Потом еще одно сообщение:

«Может, мы увидимся летом?».

Потом следующее сообщение:

«Давай выберем одну дату, чтобы приехать в одно время для подачи документов и написания вступительного экзамена. Родители правда вряд ли отпустят меня одну, но мы что-нибудь придумаем».

Идея была отличной. Но вопрос снова упирался в деньги. Столько всего нужно было решить и обдумать. Мы даже не выбрали окончательный город. Москву она не рассматривала, была уверена, что не поступит, даже несмотря на мои уговоры. Плюс она пока боялась учиться далеко от родного города. Уехать из Новосибирска ей очень хотелось, но не настолько далеко. Мы думали о Казани и Екатеринбурге. Отец говорил, что глупо уезжать из Москвы и жить на стипендию в общаге, когда я бы мог жить дома. Но, увидев огонь в моих глазах, он отступил и больше не поднимал этот вопрос.

– Марк у нас уже здоровый мужик, хочет ехать учиться невесть куда из-за бабы, пусть едет, – смеялся дед.

– Дед! – ворчал я.

– Что? «Баба» сейчас обидное слово? Эх, какие сейчас все неженки. Ну извини!

Итого для друзей семьи Дворяна я продал шесть картин. Эти деньги я отложил, они мне еще должны были понадобиться.

***

Наступил февраль. Месяц был насыщенным, однако одно, казалось бы, незначительное событие имело самые глубокие последствия. Кристина, о которой я упоминал, сторонилась всех, но ко мне, как мне казалось, питала особенную, молчаливую неприязнь. Именно она, сама того не желая, подарила мне пару мгновений дешевой школьной славы.

Не знаю, что мной двигало в тот миг. Не злой умысел – скорее, глупая, беспечная бравада, что так свойственна юности. По крайней мере, я в этом убеждал себя.

На уроке я краем глаза заметил, как она, сгорбившись, что-то самозабвенно выводила в потрепанном блокноте. И едва прозвенел звонок, я рывком выхватил злосчастный листок, подняв его, как трофей, на потеху сбежавшемуся классу.

Раздались возгласы: «Беги, Марк, беги! Она тебя сожрет!», «Марк достаточно смел, чтобы бросить вызов нашей ведьме!», «Он похитил страницу из ее гримуара!».

Последняя шутка прозвучала зловеще иронично. Потому что на смятом листе, испещренном карандашными пометками, лежали не магические формулы. Там жили стихи. Причем весьма неплохие. Глаза пробежали по строкам. Я прочитал вслух:

«Прощай мой лепесток, упавший с розы,

Прощай моя мечта, что зиждилась в дали,

И теплым дням пришли на смену грозы,

Сгорело все дотла, мосты все сожжены.

Прощай любовь, дарованная жизнью,

Прощай весь свет, что жил ради любви,

И мирозданье, сотканное нитью,

Теперь безмолвно, сколько ни зови.

От мира лишь осталась одна пустошь,

Но миру нипочем, построен будет вновь,

И солнце, что пока сияет тускло,

Раскроет множество прекраснейших цветов…».

Все загоготали, а я побежал в коридор, она ринулась за мной под крики толпы. Оторвавшись от нее (долгие часы работы на ногах изрядно прокачали мою выносливость), я остановился. Вдруг я осознал, что сделал.

– Прости, – единственное, что я сказал, протягивая помятую бумагу, когда поднял взгляд и встретил ее глаза.

Она вырвала у меня листок, развернулась и молча ушла с гордо поднятой головой. Вдруг я понял, что всеобщая неприязнь к этой девушке давно передалась и мне, я следовал за толпой как в поступках, так и в мыслях. Раньше бы я так не поступил. Наконец совесть взяла свое и я пошел за ней.

– Эй, я не знал, это была просто шутка, – я попытался взять ее за плечо.

– Отвали, мне наплевать, что это было – она ловко вывернулась.

Возможно, у меня были шансы успокоить ее и нормально извиниться, и избежать ее мести в будущем, но тогда эту историю на паузу поставил телефонный звонок. Это был звонок из больницы от отца.

– Марк? – его голос звучал непривычно сдавленно. – Дед в больнице. Приступ. Не критично, но… Мне надо на работу. Приедешь?

Через тридцать минут я уже был на месте. Дед лежал на жесткой койке, подключенный к аппарату, он спал. Скорее всего, благодаря препаратам. Врач сказал, что в данный момент его жизни ничего не угрожает и вообще я могу идти домой. Но я остался и взял его руку, и ждал час… два…три, но он так и не приходил в сознание. В какой-то момент, сидя на неудобном стуле, опустив руки на колени, я уснул. Мне снился лагерь: ночь, костер, шум леса и она… языки огня отплясывали в ее темных глазах, мы держались за руки, а она тянулась ко мне.

Я проснулся от того, что дед ругал медсестру за то, что та «слишком туго» затянула манжету тонометра.

– А, внук очнулся! – хрипло засмеялся он, увидев, что я начал потирать глаза, пытаясь осознать, где нахожусь. – Небось думали, что от меня отвяжетесь? Даже не мечтайте. Всех переживу!

– Не сомневаюсь! – кивнул я и обнял его.

После долгих уговоров я наконец направился домой. Дед сказал, что я все равно буду только мешать ему спать, хотя я понимал, что он просто обо мне заботился. На следующее утро я пришел снова.